В Комической опере

В «Комической опере» ее приняли за самого Кока-Кока. И она победила, знаете ли!
— Что?! — взревел Сартин.
— Я говорю правду. Мужчина, которого вы, как вам показалось, видели в ее доме прошлой ночью, вовсе не был мужчиной. Это была мадемуазель Герен из «Комической оперы».
— Тысяча чертей, — воскликнул лейтенант, вскакивая с места, — я об этом и не подумал!
— Конечно, нет. Вы забыли, что у вашего разбойника лицо юной девушки. Коринна, знаете ли, помнила об этом и потому обманула вас. Она всегда была подругой Кока-Короля. Два дня назад она предупредила его, что на улице Сен-Совер появились шпионы, и дала ему костюм, в котором он скрылся. Он сам рассказал ей, какие кареты собирается ограбить и где. Ее старый врач помог ей с его нелепым нарядом. А теперь она заставила весь Париж смеяться над тобой.
Сартин застонал, как раненый.
— Что же, во имя всего святого, означает этот фарс с кражей моего кольца? — воскликнул он, скорее обращаясь к себе, чем к хорошенькой девушке рядом с ним.
— Мой дорогой месье де Сартин, где же ваша смекалка? — сказала девушка. — Разве вы не видите, что она хочет добиться от короля помилования для своего друга? А король выдвигает это нелепое условие, подразумевая, что мужчина не будет помилован. О, все это так же очевидно, как Трианон.
— Конечно, очевидно, конечно, — прорычал лейтенант, чьи руки дрожали от ярости и стыда.
“ Я могла бы рассказать вам еще многое, месье, - продолжала девушка, - если бы солнце не так спешило садиться, но посмотрите, как темнеет. А пока вот письмо, которое вы можете сохранить и прочесть, когда вернетесь в Париж сегодня вечером, - оно многое вам скажет”.
Она достала письмо из-за пазухи своего одеяния и вложила его в руку лейтенанта, позволив своим пальцам на несколько мгновений задержаться в его руке. Сартен, терзаемый тысячами упреков, даже не заметил, как на него нажали.
— Вы знаете, — рассеянно спросил он, — в каком обличье Кок-ле-Руа покинул улицу Сен-Совер?
— Вовсе нет, сударь. Он был в костюме модного фасона — в зеленом бархатном камзоле для верховой езды, который ему подарила Коринна.
— Зеленый бархатный камзол для верховой езды, — повторил Сартин, думая о чем угодно, только не о зеленом бархатном камзоле, лежавшем рядом с ним.
— Больше ничего — зеленый бархатный камзол для верховой езды и маленькая треуголка. О, они вас хорошо обвели вокруг пальца, но прочтите это письмо, и оно избавит вас от третьего обмана.
— В третий раз! — воскликнул лейтенант, быстро оглядываясь по сторонам, в то время как изящные пальцы девушки крепко сжимали его левую руку, в которую она вкладывала письмо.
— Как я и сказала, в третий раз, — громко объяснила она. — Коринна обманула вас, заставив поверить, что женщина — это мужчина; я обманула вас, заставив поверить, что мужчина — это женщина.
Слова полились из нее потоком, и, не успев договорить, она подняла свободную руку в перчатке, оставив другую в руке мужчины, и ловко и быстро выплеснула содержимое крошечного пузырька, спрятанного в ладони, в глаза месье де Сартину. В тот же миг она схватила его за пальцы и вскочила на ноги. Но лейтенант, у которого, казалось, горели глаза и который считал себя ослепшим, взревел, как раненый бык.
«Кто вы такой, черт возьми?» — закричал он.
— Я Жак Кабо, он же Кок-ле-Руа, он же Маленький Рыжий, к вашим услугам. Добрый вечер, месье де Сартин. Через десять минут вы все увидите. На моей левой руке ваше кольцо с бриллиантом.
Лейтенант издал ужасный крик и бросился через дорогу, тщетно пытаясь схватить грабителя. Но когда стражник наконец откликнулся на его крики, он был совсем один, и в роще царила ночная тишина.
III.
МЕЧТА О СМЕРТИ

Жак де Серрефор спал, когда тюремщик открыл дверь его камеры, но проснулся, когда ключи еще звенели в замке, и сел на кровати, полуслепой от солнечного света, лившегося в высокое окно его темницы. Стояло раннее июньское утро, свежее от летнего бриза и аромата роз, но пленник, который в своих снах пережил давно минувший день, не обращал внимания ни на время суток, ни на свежесть воздуха. Каждое утро на протяжении пятнадцати лет он просыпался после таких снов о прошлом, чтобы поскорее забыть их в ужасных реалиях своего рока. Нежная улыбка на его лице, навеянная ночными видениями, исчезла в первые же минуты нового дня. Сон перенес его на цветущие поля Бретани, на пастбища его родного поместья, на мельницу, где его жена и дочь, которых он любил больше жизни, встречали его после работы. Но рассвет разрушил столь долгожданные иллюзии. Он снова стал рабом. Ему было все равно, что стояла середина лета, когда весь Париж жил веселой музыкой, пирушками и звоном колоколов, призывающих влюбленных к алтарю. День или ночь, опавшие листья или распустившиеся цветы — все это давно осталось в прошлом. Он больше не роптал на судьбу, сделавшую его вечным узником Консьержери. Его разум заржавел от долгого бездействия; он говорил и вел себя как маленький ребенок; слезы отказывались его утешать. Он молился, чтобы конец наступил поскорее, и печалился лишь о том, что смерть не пришла к нему.
Тюремщик вошел в камеру, как делал это каждое утро на протяжении всех этих ужасных лет. Они с Серрефором состарились вместе, состарились в тесном общении, почти в заточении. Правда, у Батиста, как они называли этого человека, был маленький домик неподалеку от собора, куда он ходил в неурочное время, чтобы посплетничать с соседями, но девять десятых своей жизни он провел в Консьержери и знал там каждый камень, нет, почти каждую трещинку в этих огромных стенах. В своем роде он был хорошим другом Жака де Серрефора — другом, который проявлял доброту в мелочах, а для заключенного это бесценно. Каждое утро, как только колокола Нотр-Дама отбивали шесть часов, он входил в камеру несчастного и кричал: «Держись, друг, вот и новый день. Кто знает, что он принесет?» Иногда Жак говорил, что тот повторял эти слова каждый день на протяжении пятнадцати лет. Но это было сделано по доброте душевной, и не стоит на это обижаться. На самом деле заключенный был рад услышать этот простой голос. И когда в то июньское утро 1761 года он не услышал привычного приветствия, Серрефор быстро повернулся к тюремщику с вопросом на устах.
— Ну что, Батист, — воскликнул он, — сегодня ты молчишь!
Батист покачал головой и отошел к окну, чтобы Серрефор не видел его лица.
— Держись, друг, — сказал он, — это ненадолго. Твоя дочь скоро вернется в Париж, и тогда все будет хорошо.
Серрефор, который начал одеваться, снова сел на кровать. Он предчувствовал, что его постигнет какое-то великое несчастье, но не мог понять, какое именно.
— Послушай, Батист, — сказал он, — ты говоришь загадками. Какое отношение моя дочь имеет к Консьержери? Разве мне мало того, что ты говоришь о ней?
— Сударыня, — ответил старый тюремщик, — я должен говорить о ней, ведь только благодаря ей вы не оказались в башне Бомбек[1] за эти два с лишним года. Думаете, товарищ, что пристав дает окна и красное вино всем, кто их просит? Сен-Дени, у тебя лучшие условия в тюрьме и лучшая еда. А почему? Да потому, что за все это заплатила твоя дочь. Ты разве не знал?
— Клянусь небом, я ничего не знаю, — воскликнул Серрефор. — Вы говорите, что все это у меня благодаря дочери и что она за это платит?
— А как же иначе? Сапристи! Ребенок не был бы таким простодушным. Она платила за них с тех пор, как умер твой старый покровитель, сьер Бюшо. И она заплатит за них снова, когда вернется в Париж. О, будь уверен. Она хорошая девочка, и редко бывает так, чтобы она не рассказала мне, что собирается для тебя сделать. Не падай духом, старый друг. Кто знает, может, она заболела или уехала по важному делу. Будь пристав благоразумным, он бы подумал об этом. Но он меня не слушает, и теперь мне приказано доставить вас сегодня утром в башню Бомбек и не оказывать вам никаких услуг, пока вы не заплатите за них снова.
Серрефор содрогнулся. За пятнадцать лет, проведенных в этой огромной тюрьме, он наслушался мрачных историй об ужасных подземельях ниже уровня Сены, где, вдали от солнечного света, в окружении невыразимых ужасов, самые несчастные и бедные жертвы жадного тюремного надзирателя Юбера медленно шли навстречу своей погибели. Плен способен стереть из сердца человека все прекрасные чувства, которые подпитывает свобода. На мгновение Серрефор поддался горьким мыслям о дочери, которая бросила его на произвол судьбы. Но тут он вспомнил слова Батиста о том, что она, должно быть, больна или уехала по важному делу. И тогда он перестал жаловаться и стал размышлять о том, как сложилась ее жизнь с тех пор, как он оставил ее пятнадцатилетней девочкой в старом доме в Бретани. Он не мог полностью забыть, что обязан этим суровым наказанием ей и только ей. Жестокость, порожденная тюремной жизнью, сковала его сердце, когда он сказал себе, что, если бы он не ударил человека, который омрачал ее жизнь, он не оказался бы в Консьержери. Однако эти мысли тут же улетучились, и его великая любовь к ней вновь захлестнула его сердце, как волна, и он с накопившейся за долгие годы тоской захотел снова прижать ее к сердцу.
«Господи, позволь мне увидеть ее еще раз», — молился он. Так, молясь, он оделся и сказал Батисту, что готов.
— Старый друг, — сказал он, — я и впрямь был слеп, раз принял эти дары из рук той, чья нужда, должно быть, так велика. Думаешь, я позволил бы Ирэн работать на меня, когда у нее во всем городе нет ни друзей, ни помощников? Не дай бог, чтобы я так мало ее любил. О, я готов последовать за тобой, Батист. Мне все равно, куда ты меня поведешь, лишь бы ты сообщил, что с ней все в порядке. Есть ли у меня в этом мире что-то, кроме моей маленькой Ирэн, о чем я должен помнить? Да хранит ее Господь в тени Своей любви.
Теперь он стоял одетый, и яркий золотистый свет падал на его правильные черты лица и белоснежные волосы. В былые времена он был одним из легионеров Конда, воплощением благородства и отваги. Говорили, что в полку не было лучшего фехтовальщика и наездника. Пятнадцать лет плена не лишили его великолепной фигуры и солдатской выправки, которым завидовали его товарищи в те далекие времена, когда Бретань была для него самой прекрасной страной на свете, а лицо его молодой жены — самым милым лицом во всей Франции. Он встал, и в лучах солнца стали видны его бледное лицо и глубокие черные круги под глазами. Но он держался прямо, расправил плечи и твердо ступал. Так, словно солдат на параде, он вышел из кельи, в которой так долго жил, и последовал за Батистом в коридор.
В коридоре стояла шеренга людей, вооруженных алебардами и понтонами, — небольшая армия для охраны узника, который даже в самых смелых мечтах не мог представить себе побег из такой неприступной цитадели, как Консьержери. Серрефор не поздоровался с ними, но с некоторым пренебрежением оглядел их, когда они окружили его и повели по коридору к лестнице, которая, казалось, вела в самые недра земли. На одно короткое мгновение в окне показался город, а за ним — река, сверкающая зелеными волнами, и снующие лодки, и дома, сгрудившиеся в лучах солнца, и улицы, полные спешащих людей, радующихся наступлению нового дня. Он сказал, что там лежит целый мир — мир, где люди надеются, любят и трудятся; мир, который он никогда больше не увидит. А потом окно исчезло, и он оказался на винтовой лестнице огромной башни Бомбек, которая, казалось, вырастала прямо из реки. Несмотря на то, что стражники держали факелы высоко над головами, было так темно, что даже резкий желтый свет не мог разогнать кромешную тьму. Серрефор боялся ступить на землю, чтобы не провалиться в какую-нибудь ужасную яму или не упасть в воды Сены. Воздух был таким тяжелым и влажным, что при каждом вдохе его легкие словно наполнялись ядовитыми испарениями. Даже пол на лестнице был покрыт сыростью и слизью, а со стен непрестанно капала вода, издавая звук «кап-кап-кап», который красноречиво говорил о невыносимых страданиях тех, кому приходится жить в столь ужасных условиях. Серрефор часто слышал о башне Бомбек. Он вспомнил, как в детстве отец привёз его в Париж и показал эту огромную каменную бастилию, одну из башен Консьержери, возвышающуюся прямо над руслом реки, и как они приглушёнными голосами рассказывали ему о страданиях тех, кто был обречён на такую тюрьму. И теперь ему предстояло узнать об этом на собственном опыте. На самом деле урок начался уже тогда, когда солнечный свет остался далеко наверху, и невыносимая жажда воздуха и света заставила его сказать, что он сойдет с ума, если его не поднимут обратно в тот день, который он покинул. Так он и оказался у подножия лестницы, и когда его охранники немного спустились по узкому извилистому проходу, один из них поднял факел, а старый Батист отпер дверь камеры и велел заключенному войти.
— Мужайтесь, — сказал он, — ради всего святого. Это ненадолго, ваша дочь скоро вернется. Вы найдете там место — не уходите, пока я не приду за вами. Вы вступаете в тюрьму мечей, да поможет вам Бог.
В голосе старика слышалась дрожь, но Серрефор не слышал. Его взгляд был прикован к дыре, которая отныне должна была стать его домом. Каким бы ярким ни был свет факела, он едва проникал в это логово, куда уже много веков не заглядывали солнечные лучи и откуда не доносилось ничего, кроме стонов и рыданий несчастных узников.
— О, — воскликнул Серрефор, в ужасе отпрянув, — лучше бы я умер! Я не могу войти — не могу…
Но старый Батист снова заплакал:
— Мужайся, сын мой, мужайся; она вернется — я увижу ее сегодня — о, она не забыла тебя, будь уверен.
Он говорил так, как отец мог бы говорить с сыном, и, мягко подтолкнув дрожащего пленника вперед, закрыл за ним дверь и поспешил обратно к свету и жизни наверху. Достаточно того, что он провел несколько минут в обители таких ужасов. Серрефор, напротив, сделал два шага вперед и рухнул на заплесневелую солому, которой был устлан пол его новой тюрьмы. Во всем Париже не было человека храбрее, с более твердым сердцем и благородным духом, но башня Бомбек быстро его одолела. Страх овладел его разумом, и все его тело задрожало, а сердце, казалось, остановилось. Тьма давила на него тяжким бременем. В этой отвратительной камере, казалось, были видны фигуры тех, кто до него прошел через эти муки. Его легкие горели от удушливого воздуха; по его словам, эта ужасная тишина была тишиной гробницы. Каждую секунду он ждал, что что-то ползучее коснется его лица. Он пригнулся, как загнанное животное, и вытянул руку, чтобы нащупать пальцами стены. Но его рука была порезана лезвием ножа, торчавшим из каменной кладки, и, отдёрнув окровавленную руку, он вспомнил слова Батиста о том, что он находится в «тюрьме мечей». Он прекрасно понимал, что означают эти слова. Он много раз слышал об этой печально известной камере, стены которой были утыканы ножами, а пол, по преданию, был покрыт ползучими тварями и даже отвратительными рептилиями.
— О, Боже мой, — снова взмолился он, — сжалься надо мной, сжалься надо мной, я не могу этого вынести, не могу!
Обезумев, как и многие заключенные до него, он яростно бросился на пол и корчился там, терзаемый жгучей болью в голове, с рассеченными руками и запястьями острыми лезвиями, торчавшими из стен. Когда лихорадка отступила и он, обессиленный, неподвижно лежал на соломе, он начал задаваться вопросом, по какому праву пристав причинил ему столько страданий. Прошли годы с тех пор, как он совершил грех, нанеся удар графу де Шатенье, правителю его провинции, который лишил его славы, которая была для него дороже богатства, и пытался навредить единственному человеку, за которого он был готов отдать жизнь. Неужели у них сохранились такие воспоминания, что они до сих пор помнят об этом преступлении? Он не мог в это поверить, но по мере того, как его охватывало отчаяние, к нему возвращалась — сильная, ясная и живительная — ненависть к человеку, обрекшему его на такие муки. В своей заточении он часто молился о том, чтобы настал день, когда он встретится лицом к лицу с графом де Штоффером и рассчитается с ним за все эти годы. В самых ярких снах ему представлялось, что его враг лежит мертвый у его ног, а он, Жак де Серрефор, держит в руке окровавленный меч победы. Но эти сны были ему наказанием, ведь как он, беспомощный узник, мог отомстить человеку, который пользовался в Париже не меньшим влиянием, чем в Бретани? Он знал, что это невозможно. Но он надеялся на лучшее и в этой надежде черпал волю к жизни.
Было еще очень рано, когда его отнесли в башню Бомбек, и старый Батист принес в темницу буханку хлеба и флягу вина, так что Серрефор не надеялся увидеть своего тюремщика до наступления ночи. Впрочем, ему и не нужно было знать, который час. Он лежал в своей камере неподвижно, казалось, несколько дней, а крысы бегали по его рукам, и то и дело что-то живое касалось его лица, вызывая невыразимое отвращение. Долгое время стук копыт этих животных был единственным признаком жизни там, ниже по течению реки. Но вскоре он услышал тихий плеск воды и понял, что начался прилив. Сначала ему было приятно думать о матушке Сене, которая текла мимо, словно забытый им друг, и он с удовольствием вспоминал, какой она была, когда он видел ее в последний раз. Тогда его везли через Новый мост в тюрьму. Тогда река была полна лодок, барж, галантных кавалер, направлявшихся в Пасси, веселых шутов, игравших веселую музыку, и всего того, что делало жизнь в большом городе яркой и насыщенной. Сегодня, мрачно сказал он, весь этот мир был на расстоянии броска камня от него. Но его глаза были слепы к зрелищам, а уши глухи к музыке; он никогда больше не увидит эту реку; мир пролетит мимо него, и никто не услышит его крика, никто не протянет ему руку помощи. И пока он размышлял об этом, плеск волн становился все громче; шум воды наполнил всю камеру. Внезапно, но с новым, неизмеримым ужасом, он понял, что река вот-вот поднимется выше уровня его камеры. Когда наконец холодная вода коснулась его ног, он снова закричал, думая, что его хотят утопить и с этой целью привели в башню Бомбека.
Вода медленно поднималась, захлестывая ступни, колени и руки узника. Но он представлял себе судьбу, о которой не помышляли те, кто отправил его в темницу. Дважды в день Сена затапливала пол этой камеры, поднимая со дна огромных крыс и оставляя на соломе, служившей узнику постелью, склизкую грязь. Как раз в тот момент, когда Жак де Серрефор убеждал себя, что вода вот-вот зальет ему рот, поток иссяк, и он понял, что его похитители — дьявольски коварные люди. Промокший, замерзший и дрожащий от холода, несчастный стоял так много часов, пока вода не отступила. Затем он снова рухнул на свое зловонное ложе и стал размышлять, как пережить еще один день таких отвратительных и жестоких пыток. Он не мог забыть, что в этой самой камере долгие годы провели заключенные, которые сошли с ума, но все же выжили — на потеху тюремщикам, но не на радость смерти. Серрефор поклялся, что его не постигнет такая участь. Он найдет другой выход, положится на милость небес и покончит с этим ужасом до того, как рассудок лишит его сил.
До этого момента — а он решил, что сейчас, должно быть, ночь, — никто не подавал знака, что те, кто наверху, помнят о его существовании. Он долго прислушивался и звал изо всех сил, но не услышал ни ответа, ни шагов в коридоре. Массивные стены поглотили его крики. Казалось, что страшная земляная крыша давит на его темницу и наполняет ее горячим, удушливым воздухом. Серрефор признался, что впервые осознал, какие муки, должно быть, выпадают на долю тех, кто просыпается в гробнице. Он принял бы смерть как дар милосердия; Но пока у него не было ни сил, ни желания приближать смерть. Он стал думать о том, что старый Батист обещал вернуться, и о том, что его дочь Ирэн вернется в Париж, чтобы позаботиться о нем в камере. Но шли часы, никто не приходил, надежда угасала, а лихорадка в камере терзала его тело. Он всегда славился ясным, быстрым, деятельным и дальновидным умом, но мрак темницы в Бомбеке уже начал сказываться на его рассудке. Его одолела дремота — природное лекарство от страха. Он не мог уснуть, но почти перестал замечать ужасы, творившиеся в камере. Он забыл, где находится. К нему вернулись воспоминания о доме и жене, и когда дверь камеры открылась и свет факела озарил ее самые темные уголки, посетители увидели, что по его щекам текут слезы, а на губах застыло слово любви.
Услышав, как в замке повернулся ключ, Серрефор подумал, что это вернулся старый Батист, как и обещал. Но как только его глаза привыкли к свету, он увидел судебного пристава Юбера, начальника тюрьмы, а с ним высокого седовласого мужчину, чья изысканная одежда и белые оборки казались странными для Консьержери. Те же солдаты, которые утром отвели заключенного в камеру, теперь сопровождали коменданта и встали по обе стороны от узника, приказав ему встать и поприветствовать судебного пристава. Серрефор сделал это машинально, закрыв глаза, чтобы не видеть ужасных сцен, которые открывались при свете факелов. Вся его прежняя решимость покинула его; он больше не держал голову прямо — один день в Бомбеке состарил его.
— Сэр, — сказал он со слезами в голосе, — умоляю вас, сжальтесь надо мной, заберите меня отсюда. Вы видите, как я страдаю. О, одному Богу известно, что мне пришлось пережить.
Он стоял перед ними и рыдал, как ребенок, боясь, что они снова оставят его в тишине подземелья, среди журчащих вод и сводящей с ума тьмы. В другое время его горе стало бы поводом для веселья для судебного пристава Юбера, но в присутствии незнакомца, который не скрывал своего сочувствия и не стеснялся его выражать, мужчина онемел.
— Месье, — сказал незнакомец, — полагаю, вы — Жак де Серрефор, которого пятнадцать лет назад отправили сюда за то, что он угрожал убить господина графа де Штофена. Это так?
При упоминании о своем преступлении Серрефор быстро поднял голову. Он снова расправил плечи и стоял перед ними прямо и бесстрашно, как в былые времена перед своими офицерами.
— Месье, — сказал он, — я действительно тот самый Жак де Серрефор, о котором вы говорите. Но я предоставляю Богу судить, было ли это преступлением, за которое меня сюда отправили.
— Наглец, — закричал пристав, — я прикажу выжечь тебе на лице клеймо.
Незнакомец, который, судя по всему, недолюбливал пристава, жестом заставил его замолчать.
— Прошу вас, мсье, придержите язык, — воскликнул он с видом человека, привыкшего командовать. — Я здесь для того, чтобы допросить заключенного, а не для того, чтобы выслушивать ваши гневные тирады.
Судебный пристав прикусил губу и хмуро посмотрел на Серрефора. С трудом заставив себя улыбнуться незнакомцу, он как можно приветливее сказал:
— Прошу прощения, месье граф. Но, умоляю вас, будьте осторожны с этим человеком, он очень опасен.
— Я сам разберусь, — сказал мужчина, к которому обратились как к графу, и, повернувшись к Серрефору, продолжил:
— Послушай, друг мой, не обманывай себя надеждой, что я пришел сюда, чтобы тебе помочь. Если я сегодня и заберу тебя из Консьержери, то лишь для того, чтобы через несколько часов отправить обратно, как велит пристав. Но сначала ты должен дать мне слово честного человека — а я знаю, что ты таков, месье, — что будешь беспрекословно мне повиноваться и вернешься сюда в полночь. Мы с вами согласны, месье де Серрефор?
Серрефор протер глаза: люди, свет, голоса казались ему нереальными. Он слышал приказ, но не мог собраться с мыслями.
— Месье, — воскликнул он наконец, — если вы выведете меня отсюда, пусть даже на час, я буду вам от всего сердца благодарен. Вы не представляете, что это за место... О, нет такого преступления, которое заслуживало бы такого наказания, месье.
Граф с жалостью посмотрел на него.
— Что ж, месье де Серрефор, — воскликнул он через мгновение, — мы договорились. Вы будете на свободе до двенадцати часов в обмен на информацию, которую вы мне сейчас предоставите. Но вы должны вернуться сюда в полночь и не пытаться сбежать от тех, кто вас сопровождает. Даю вам слово, месье.
******

the Op;ra Comique and pass her off on you as Coq le Roi himself. And she has won, you know!”
“What!” roared Sartines.
“It is as I say. The man you thought you saw in her house last night was not a man at all. It was Mademoiselle Gu;rin, from the Op;ra Comique.”
“Thousand devils,” exclaimed the lieutenant, rising from his seat, “I never thought of that!”
“Of course you did not. You forgot that your robber has the face of a young girl. Corinne, you know, remembered that, and so she tricked you. She has always been the friend of Coq le Roi. She warned him two days ago that spies were in the Rue St. Sauveur, and lent him the disguise in which he escaped. He told her himself what coaches he was going to rob and where. Her old physician helped her with his nonsense and his gown. And now she has set all Paris laughing at you.”
Sartines groaned like a wounded man.
“What, then, in heaven’s name means this farce about stealing my ring?” he cried, more to himself than to the pretty creature at his side.
“My dear Monsieur de Sartines, where are your wits?” said the girl. “Don’t you see that she wishes to get the king’s pardon for her friend? And the king makes this ridiculous condition, meaning that the man shall not be pardoned. Oh, it is all as plain as the Trianon there.”
“Of course it is, of course it is,” snarled the lieutenant, whose hands were trembling with rage and shame.
“I could tell you many more things, monsieur,” continued the girl, “if the sun were not in such a hurry to set—but see how dark it grows. Meanwhile, here is a letter which you may keep and read when you return to Paris to-night—it will tell you much.”
She took a letter from the breast of her habit and pressed it into the hand of the lieutenant, allowing her fingers to rest for some moments in his. Sartines, tormented by a thousand reproaches, did not even notice the pressure.
“Do you know,” he asked abstractedly, “in what disguise Coq le Roi left the Rue St. Sauveur?”
“Indeed I do, monsieur; it was in the disguise of a woman of fashion,—in fact, he wore a green velvet riding-habit which Corinne gave to him.”
“A green velvet riding-habit,” repeated Sartines, thinking of anything but the green velvet habit at his side.
“Nothing else,—a green velvet riding-habit and a little three-cornered hat. Oh, they cheated you well—but read that letter, and it will save you being fooled a third time.”
“A third time!” exclaimed the lieutenant, looking round quickly, while the clasp of the girl’s pretty fingers was strong upon his left hand, into which she was forcing the letter.
“As I say—a third time,” she explained boisterously. “Corinne has cheated you once in making you believe that a woman is a man; I have cheated you a second time in making you believe that a man is a woman.”
Her words came in a torrent; and even while they were upon her lips, she raised the gloved hand which was free, leaving the other hand still in that of the man; and very dexterously and suddenly she cast the contents of a tiny bottle she had concealed in her palm into the eyes of Monsieur de Sartines. At the same moment she grasped his fingers with a strange twist, and so sprang to her feet. But the lieutenant, whose eyes seemed on fire and who believed himself to be blind, roared like a stricken bull.
“Who, in heaven’s name, are you?” he cried.
“I am Jacques Cabot, otherwise Coq le Roi, otherwise the Little Red Man—very much at your service. Bon soir, Monsieur de Sartines. You will see very well in ten minutes. I have your diamond ring upon my left hand.”
The lieutenant uttered a terrible cry and staggered across the path, in a vain endeavour to grapple with the robber. But when the guard at last answered his cries he was quite alone, and the silence of the night reigned in the grove.
III.
A PRISON OF SWORDS

Jacques de Serrefort was sleeping when the jailor opened the door of his cell; but he awoke while the keys still rattled in the lock, and sat up in his bed half blinded by the sunlight which streamed through the high window of his prison. It was a morning of early June, fresh with sweet breezes of the summer and the odour of roses in the air; but the captive, who had lived a day of the long ago in his dreams, regarded neither the hour nor the freshness of it. Every morning for fifteen years had he arisen from such dreams of the old time to forget them quickly in the terrible realities of his doom. The gentle smile upon his face, born of the visions of the night, passed at once in the first moments of the day. Sleep had carried him to the fair fields of Brittany, to the pastures of his homestead, to the ingle wherein his wife, and the daughter he had loved more than life, had been wont to greet him when the day’s work was done. But the dawn destroyed illusions so welcome. He became the slave again. Nothing to him that it was the height of summer, when all Paris was alive with merry music and feasting and the notes of bells calling lovers to the altars. Day or night, the fall of the leaf or the flowering of the blossom—the hour was long since passed when he remembered these. No more did he rave against the destiny which had made him a perpetual prisoner in the Conciergerie. His mind was rusted from long disuse; he talked and acted like a little child; tears refused him their consoling friendship. He prayed that the end might be soon; he sorrowed only because death was not given to him.
The jailor entered the cell as he had entered it every morning during those terrible years. He and Serrefort had grown old together; old in association, almost in captivity. True, Baptiste, as they called the fellow, had a little house out in the cathedral close yonder, and went there at odd hours to gossip with his neighbours; but nine-tenths of his years were spent in the Conciergerie, and he knew every stone in it, nay, almost every crack in its tremendous walls. In his way, he had been a good friend to Jacques de Serrefort—a friend in the little things of kindness whose worth to a prisoner is inestimable. Every morning, as soon as the bells of Notre Dame struck six o’clock, he would enter the wretched man’s cell to cry: “Courage, comrade; here is the day. Who knows what it will bring?” Jacques would declare sometimes that he had said the same thing every day for fifteen years. But it came out of the goodness of his heart, and was not to be resented. Indeed, the prisoner welcomed the sound of the homely voice; and when on this particular morning of June, in the year 1761, the customary greeting was not given, Serrefort turned quickly to his jailor with a question upon his lips.
“How now, Baptiste,” cried he, “you are silent this morning!”
Baptiste shook his head, and went toward the window that Serrefort might not see his face.
“Courage, comrade,” said he; “it will not be for long—your daughter will return to Paris presently, and then all will be well.”
Serrefort, who had begun to dress, sat down upon his bed again. He divined that some great misfortune was about to overtake him, though of its nature he could foresee nothing.
“Come, Baptiste,” said he, “you speak in riddles. What has my daughter to do with the Conciergerie—have I not enough to bear that you should talk of her?”
“Dame!” replied the old jailor, “I must speak of her since she alone has kept you from the Bombec Tower[1] these two years and more. Think you, comrade, that the bailiff gives windows and red wine to all who ask them? Saint Denis, you have the best quarters in the prison, and the best food. And why?—why, because your daughter has paid for such things. You don’t know that?”
“I swear to heaven that I know nothing,” exclaimed Serrefort. “You say that I have these things through my daughter, and that she pays for them?”
“How else should you have them? Sapristi! a child would not be so simple. She has paid for them since your old protector, the Sieur Buchot, died. And she will pay for them again—when she comes back to Paris. Oh, be sure of it. She is a good child, and rare is the week when she does not tell me what she means to do for you. Do not lose heart, old friend. Who knows?—she may be ill or gone away upon an affair of importance. If the bailiff were reasonable, he would think of these things. But he will not hear me, and the order now is that I am to carry you to the Bombec Tower this morning, and to show you no more favours until you can pay for them again.”
Serrefort shuddered. He had not lived in the great prison for fifteen years without hearing many a grim story of the terrible oubliettes below the level of the river Seine, wherein, shut out from God’s day and surrounded by horrors unnameable, the more wretched and poorer victims of the bailiff Hubert’s greed went all too slowly to their doom. Captivity is apt to obliterate from a man’s heart those finer affections which are fed upon freedom. Serrefort was tempted for a moment to bitter thoughts of the daughter who had left him to a fate so horrible. But anon he remembered Baptiste’s words, that she must be ill or away upon an affair of importance. And then he complained no more, but fell to wondering what her life had been since he had left her, a child of fifteen, in the old home in Brittany. He could not forget altogether that he owed this enduring punishment to her, and her alone. The hardness born of prison life closed about his heart when he told himself that if he had not struck the man who had been the shadow upon her life, he would not now be a prisoner in the Conciergerie. Such thoughts, however, passed upon the instant, and his great love of her came flowing into his heart like a freshet, and he longed, with the accumulated longing of years, to take her to his heart again.
“Lord, let me see her once more,” he prayed, and so praying he dressed himself and told Baptiste that he was ready.
“Old friend,” said he, “I have been blind indeed, to take these gifts from the hand of one whose own need must be so great. Think you that I would have permitted Ir;ne to work for me at a time when she has neither friends nor helpers in all the city? Heaven forbid that I should have so little love for her. Oh, I am ready to follow you, Baptiste. I care not where you carry me if only you bring me news that she is well. Have I aught else in the world to remember but my little Ir;ne? God shield her always in the shadow of His love.”
He stood up dressed now, and the sunlight fell, bright and golden, upon his clear features and snow-white hair. He had been one of Cond;’s legion in the old time; a type of fine manhood and dashing courage. They said that there was no finer swordsman in the regiment; no better horseman. Nor had fifteen years of captivity robbed him altogether of that magnificent figure and soldierly carriage which had been the envy of his comrades in the long ago, when Brittany was the fairest country in the world to him, and the face of his young wife the sweetest face in all France. He stood up now, the sun showing the pallor of his face and the deep black lines beneath his eyes; but his body was erect, his shoulders square, his step firm. And so, like a soldier upon parade, he quitted the cell which had harboured him so long, and followed Baptiste to the corridor without.
There was a file of men in the passage armed with harberds and spontoons; a little army to guard a prisoner, who had never in his wildest moments dreamed of escape from a citadel so formidable as the Conciergerie. Serrefort exchanged no greeting with them; but he surveyed them with some scorn when they closed about him and began to march down the corridor, and so to the head of a flight of steps which appeared to lead into the very bowels of the earth. For one short instant a window showed him the city, and beyond that the river, bright with lapping green waves and busy boats, and the houses all huddled together in the sunlight, and the streets full of hurrying throngs, glad because the new day had come. He said that the world lay there,—the world where men hoped and loved and worked; the world he would never know again. And then the window was passed, and he found himself descending the winding stairs of the great Bombec Tower, which seemed to rise up from the very river itself. Though his guards held torches high above their heads, the place was so dark that even the garish yellow light could not penetrate the terrible blackness. Serrefort feared almost to set foot upon the ground, lest he should tumble into some horrid pit or go headlong into the waters of the Seine. So heavy and damp was the air that his lungs seemed to be filled with noxious vapours at every breath. Even the floor of the staircase was covered with wet and slime, while water dripped from the walls in a ceaseless “pat-pat-pat,” which spoke eloquently of the surpassing misery of those who must live in depths so terrible. Serrefort had heard often of the Bombec Tower. He remembered that when as a little child his father had brought him to Paris, they had shown him this great stone bastille, one of the towers of the Conciergerie springing up from the very river’s bed, and they had spoken in hushed voices of the suffering of those doomed to such a prison. And now he must learn of these things for himself. Indeed, the lesson had begun already when the sunshine was left far above him; and an intolerable longing for air and light forced him to say that he must lose his reason if they did not carry him up again to the day he had left. And so he came to the foot of the staircase, and his guards having gone some little way down a narrow and sinuous passage, one of them held a torch aloft, while old Baptiste unlocked the door of a cell and bade the prisoner enter.
“Courage,” said he, “for the love of Heaven. It is only for a little while, and your daughter will be back again. You will find a seat there—do not quit it until I come to you. It is the prison of swords you enter, God help you.”
There was a quaver in the old man’s voice when he spoke; but Serrefort did not hear. His eyes were staring horribly into the hole which henceforth must be his home. Bright as the flare of the torch was, its light could penetrate but a little way into that den wherein the sun’s rays had not entered for centuries, nor any sound been heard but the groans and sobs of the wretched victims of the dungeon.
“Oh,” cried Serrefort, pitifully drawing back, “if I might die! I cannot enter—I cannot—”
But old Baptiste cried again,—
“Courage, my son, courage; she will come back—I shall see her to-day—oh, she has not forgotten you, be sure of it.”
He spoke as a father might have spoken to a son; and pushing the trembling prisoner gently forward, he closed the door upon him and hurried back to the light and the life above. Penalty enough that he should spend moments in an abode of such horrors. Serrefort, on the other hand, took two steps forward and then sank down upon the mouldy straw with which the floor of his new prison was covered. There was no braver man in Paris, none with a stouter heart nor more noble courage; but the Bombec Tower was quick to conquer him. Fear now dominated his mind, until his whole body trembled, and his very heart seemed to stand still. The darkness weighed upon him like a crushing burden. The foul cell appeared to be full of the shapes of those who had gone before him to this agony. His lungs were scorched by the stifling air; the dreadful silence, he said, was the silence of the tomb. Every moment he waited to feel the touch of some creeping thing upon his face; he crouched like a driven animal, putting out his hand to find the walls with his fingers. But his hand was cut by the blade of a knife protruding from the stone work, and as he drew it back bleeding, he remembered what Baptiste had said, that he was then in the prison of swords. Full well he knew what the words meant. Many a time had he heard of this infamous cell wherein the walls bristled with knives, and the floor of which, as tradition told, was covered with creeping things, and even with loathsome reptiles.
“Oh, my God,” he prayed again, “have pity upon me, have pity upon me—I cannot suffer it—I cannot!”
Maddened, as many prisoners before him, he hurled himself ferociously upon the floor and writhed there with burning brain, and hands and arms cut by the sharp blades which protruded from the walls. When the fever passed, and he lay weak and motionless upon the straw, he began to ask himself by what right the bailiff inflicted these wrongs upon him. Years had gone by since he had sinned in striking the Comte de Ch;teauneuf, the lord of his province, who had robbed him of a fame which was more precious to him than wealth, and had sought to injure the one being for whom he would have given his life willingly. Had they such memories that they remembered the crime still? He could not believe it; but as misery grew upon him, there came back, strong and clear and life-giving, his hate of the man who had doomed him to such agonies. Often in his prison above had he prayed that the day might be his when he would meet the Comte de Ch;teauneuf face to face and reckon with him for these years. His brightest dreams were those wherein he fancied that his enemy lay dead at his feet, and that he, Jacques de Serrefort, had the dripping sword of victory in his hand. But these dreams were sent for his punishment, since how could he, a helpless prisoner, revenge himself upon a man who commanded in Paris an influence no less powerful than in Brittany. He knew that it could not be; yet hoped the more, and in his hope found the will to live.
It had been very early in the morning when they carried him to the Bombec Tower and old Baptiste had brought a manchet of bread and a flask of wine to the dungeon, so that Serrefort could not hope to see his jailor again before night fell. For the matter of that, he had nothing to tell him the hour; and he lay, it seemed for days, quite still in his cell, while the rats ran over his arms, and ever and anon some living thing would touch his face and fill him with loathing inexpressible. The patter of these animals was for a long time the only sign of life down there below the river’s flood; but anon he heard a gentle lapping of water, and knew that the tide was rising. It was good at the first to think of Mother Seine, which ran without like some friend of the world he had forgotten, and he took pleasure in calling to mind its aspect when last he had seen it. That was when they carried him over the Pont Neuf to prison. The river had been alive with boats then; with boats and barges, and gallant going down to Passy, and merry jesters making merry music, and all the life and brightness of the great city. To-day, he said grimly, all that world passed within a stone’s throw of him; yet his eyes were blinded to the sights; his ears deaf to the music; he would never see that river again; the world would pass for ever by and no cry of his go out, no hand of pity be offered to him. And while this thought was in his mind, the lap of the waves grew stronger; the sound of water began to fill the whole cell. He realised quite suddenly, yet with a new, an immeasurable dread, that the river would rise above the level of his cell. When at last a cold stream of water touched his feet, he cried out anew, thinking that they meant to drown him and had brought him to the Bombec Tower with that intent.
The water rose slowly, lapping about the feet and knees and hands of the prisoner. But he had imagined a fate which was not in the minds of those who had sent him to the dungeon. Twice every day the Seine washed the floor of this cell, bringing up great rats in its flood and leaving the oozing slime and filth of its waters upon the straw which made the prisoner’s bed. Just when Jacques de Serrefort was telling himself that the water would cover his mouth presently, its flow ceased, and taught him the devilish malignity of his captors. Wet and cold and shivering, the wretched man stood for long hours while the stream ebbed. Then he sank again upon his reeking bed to ask how he should support another day of torture so revolting and cruel. He could not forget that there had been prisoners who had spent long years in this very cell, who had become raving madmen and yet had lived on; sport for their jailors, but not food for death. Serrefort swore that no such fate should be his; he would find another way; he would cast himself upon the mercy of heaven and end the terror before reason robbed him of the power.
Until this time, and he judged that it must now be night, no sign had been given that those above remembered his existence. Though he listened long and called out with all his strength, he heard no answering voice, no tread in the passage without. The massive walls shut down his cries and entombed them. A fearful roof of earth seemed to weigh upon his prison and heat it with hot and choking air. Serrefort declared that he realised for the first time what anguish must be the lot of those who wake in a tomb. He would have welcomed death as a gift of mercy; but for the time being he had neither the strength nor the will to compel death. Rather he turned to think of old Baptiste’s promise that he would come again; of his assurance that his daughter Ir;ne would return to Paris to bring him the comforts of the cells above. But the hours wore on and no one came, and hope ebbed, and the fever of the cell racked his bones. He had been known ever as one who had a clear mind, quick, active, far-seeing; but the darkness of the dungeon in the Bombec already warred upon his brain. A drowsiness crept upon him, nature’s medicine against his terror; he could not sleep, yet became almost insensible to the horrors of the cell; he forgot where he was; visions of his home and wife came back to him, so that when his cell door was opened presently and the flare of a torch lit up its inmost recesses, those who visited him found tears running down his cheeks and a word of love upon his lips.
Serrefort had thought when he heard the key grate in the lock that it was old Baptiste come back as he had promised; but as soon as his eyes were awake to the light, he looked up to see the bailiff Hubert, the governor of the prison, and with him a tall grey-haired man, whose fine dress and white ruffles were strange things to find in the Conciergerie. The same soldiers who had conducted the prisoner to the cell in the morning now accompanied the governor and ranged themselves on either side of the prisoner, bidding him rise and salute the bailiff. Serrefort did so mechanically, shutting his eyes that he might not behold the dreadful sights which the torches disclosed. All his old spirit was broken now; he held his head erect no more—one day in the Bombec had made him an old man.
“Sirs,” said he, with a sob in his voice, “I beg of your pity carry me from this place—you see how I suffer—oh, God knows what my sufferings have been.”
He stood before them sobbing like a child, fearful that they would leave him to the silence of the pit again, to the flowing waters and the maddening darkness. At any other time, his distress would have been a fine subject for merriment to the bailiff Hubert; but the man was dumb in the presence of a stranger, who did not conceal his sympathy nor hesitate to utter it.
“Monsieur,” said this stranger, presently, “you are Jacques de Serrefort, I believe, sent to this place now fifteen years ago for threatening to kill Monsieur le Comte de Ch;teauneuf—is that so?”
Serrefort raised his head quickly at the mention of his crime. His shoulders were squared again; he stood before them erect and fearless, as he had stood before his officers in the old days.
“Monsieur,” he said, “it is quite true that I am the Jacques de Serrefort you name. Yet whether it were a crime or no which sent me to this place I leave my God to judge.”
“Impudent fellow,” cried the bailiff, “I will have you branded upon the face with an iron.”
The stranger, who did not appear to love the bailiff, hushed him with a gesture of his hand.
“Please to hold your tongue, monsieur,” cried he, with the air of one accustomed to command; “I am here to interrogate the prisoner, not to listen to your angers.”
The bailiff bit his lip and scowled at Serrefort. It was with difficulty that he turned a smiling face to the stranger at last, and said as pleasantly as possible:—
“Your pardon, Monsieur le Comte. Yet have a care, I beg of you, how you deal with this fellow, for he is very dangerous.”
“I will be the judge of that myself,” said the man addressed as count; and then turning to Serrefort, he continued:—
“Hark you, my friend, you are not to deceive yourself with any hope that I am come here to serve you. If I carry you away from the Conciergerie to-night, it will be that I may send you back when a few hours are passed to do as the bailiff shall bid you. But first you must give me your word as a man of honour—for such I know you to be, monsieur—that you will obey me faithfully and return here when midnight is struck. Are we agreed upon that, Monsieur de Serrefort?”
Serrefort rubbed his eyes; the men, the light, the voices were unreal to him. He heard the injunction and yet could not gather the words together.
“Monsieur,” cried he at last, “if you should take me out of this place, be it only for an hour, I will thank you from my heart. You know not what a place it is—oh, there is no crime which merits such a punishment as this, monsieur.”
The count surveyed him with pity in his glance.
“Very well, Monsieur de Serrefort,” cried he, after a moment; “we are agreed upon the bargain then. You are to have your liberty until twelve o’clock in return for some information you shall give me presently. But it is understood that you return here at midnight, and that you will not seek to escape those who accompany you. I have your word, monsieur?”