У дверей в ночь

 В пределах старого города время течёт незаметно. Ему здесь некуда спешить. Оно не сбивается с шага. Будто знает цену каждой секунде и потому не тратит их попусту. Его жители растворились в толщах стен. Они стали частью кирпичной памяти, в которой отпечатались все эпохи. Все грозы, а с ними и тихие рассветы. Они не прячутся — они просто есть, как есть трещины на фасадах или тени от карнизов в полдень. Их молчание не пустое: в нём столько смысла, что любой крик показался бы жалкой попыткой перекричать вечность.

Они не боятся боли, потому что давно приняли её как что-то закономерное. Как неизбежные морщины на гладкой поверхности бытия. Перемены, что сотрясают мир за пределами их улиц, для них это всего лишь рябь на воде. Они знают, что под рябью всегда одно и то же тёмное, глубокое дно. Им не нужны ружья, чтобы отстоять себя. Не нужен алкоголь, чтобы забыть о том, что они знают. Их сила не в сопротивлении, а в том, чтобы стоять неподвижно, когда всё вокруг несётся вскачь.

По вечерам, когда город снаружи зажигает огни и спешит куда-то, здесь звучат забытые песни. Слова их почти невозможно расслышать. Они словно растворяются в воздухе, едва родившись. Но тот, кому повезёт уловить хотя бы мотив или ноту, уже никогда не будет прежним. Вальсы и твисты они танцуют в абсолютном молчании. И в этом парадоксе — вся их правда: танец не требует звуков, если он идёт из самой глубины души. Им доподлинно известно то, о чём остальные лишь смутно догадываются. Они ни помнят время начала начал. Они хранят в себе те самые тайные знанья. Их не запишешь в книги и не передашь по наследству. Их можно лишь почувствовать кожей, когда вдруг посреди обычного дня всё вокруг на миг замирает.

Жители не платят за воду и газ, не включают свет, потому что их тепло и свет — изнутри. Больничные листы им ни к чему: их раны не лечат, потому что они стали их частью, как шрамы становятся частью лица. Из потускневших зеркал они проходят сквозь нас незаметно. Это не мистика, а простая, суровая правда. Мы смотрим в зеркала и видим лишь себя, а они умеют быть там, где их не замечают. То, что для нас обыденно, для них до сих пор кажется грубым вторжением в порядок вещей. Словно кто-то громко заговорил в библиотеке, где принято шептать.

Иногда кажется, что они пытаются нас спасти. Не громкими словами и не героическими жестами, а тем, что просто остаются здесь. Сторожат двери в ночь, когда тополя под окнами покрываются пухом. Их присутствие — как тихий, старый маяк. Они видели то, что было, и знают, что будет после, но не спешат рассказывать. Может, потому, что слова тут бессильны. Может, потому, что мы всё равно не готовы услышать.

Но они видят и тщетность своих забот. И это, пожалуй, самое горькое. Они понимают, что колесо мирозданья всё равно совершит свой оборот. Жизнь будет рождаться вновь и вновь, а время не спешит лечить раны. Как в той простой, беспощадной правде про бабу, свалившуюся с телеги. Кобыле стало легче, но никто не скажет, что это хорошо, — просто так устроено. И всё же они остаются на своём посту. Как всегда, у дверей в ночь. И это происходит постоянно. Ведь кто-то должен помнить, как выглядит тишина, в которой слышно, как вращается мир.

                июнь 26г.)"