Собою не шутят

комедия в 2 действиях







действующие лица:

 
АРКАДИЙ
СЕМЁН – его брат в прошлом
СТЕПАНИДА – их невеста
ЛИДУШКА – их бывшая тёща
МАРИЯ – их первая супруга, дочь Лидушки
РАИСА – их предыдущая супруга










Действие 1

СПАЛЬНЯ. Окно, с раздёрнутыми шторами, тюль. Правее окна, у стены, старый комод. Комнату поперёк «перерезает» почти застеленная тахта, «головой» к стене. Мария набрасывает на тахту покрывало, которое прячет и подушки, и саму кровать. Лидушка шваброй моет полы. Мария из эмалированного ковша поливает цветы в горшках, набирая воду из оцинкованного ведра.

ЛИДУШКА. Аркадий Аркадьевич же, когда приезжает же, сегодня?
МАРИЯ. Знает ведь, зачем переспрашивает…
ЛИДУШКА. Так надо же о чём-то разговаривать, доча.
МАРИЯ. И почему она зятя, даже за глаза, называет с отчеством… и не лень выговаривать…
ЛИДУШКА. Бывшего же зятя же. Нам, бедным людям же, полезно уважать кормильца же даже за его спиной. Такого мужика же профукала. Это же не муж, это же железобетонная крыша же над нашими же непокрытыми головами.
МАРИЯ. Как будто не она его шпыняла при совместной жизни, мол, непутёвый, зарабатывать не умеешь… то ли дело моя доча с высшим образованием… Нас развела. Неучёный зять поднялся. А  дипломированная доча, где? Где-где… в рифме.
ЛИДУШКА. Не ругайся же ты, училка прогорклая. Сама ботанику же выбрала, а надо же было химию долбить, вот же теперь хлеб…
МАРИЯ. Разве уборкой чужих квартир должна заниматься настоящая учительница? Разве не с детских душ должно мне стирать пыль? Разве не юные мозги драить? Разве не новые сердца подметать? Не квартиру прибирать бы мне, по уму, а планету, да, Лидушка, разве нет?

На тахте, под покрывалом, шевеление. Ровная поверхность «бугрится», принимая форму человеческого туловища.  Верх покрывала отбрасывается. В постели, оказывается, лежит Семён. Семён привстаёт, открывает глаза, видит Лидушку и Марию, удивляется и задумывается. Лидушка и Мария, не замечают Семёна. 

ЛИДУШКА. И не надо же мне меня порочить! Никакая же тёща не разведёт собственную же дочь, если у неё в семье командует не законный брак, а настоящая же любовь.
МАРИЯ. Лидушка, откуда тебе было знать, брак у нас с Аркадием или любовь?
ЛИДУШКА. Или я же сама же не любила же…
МАРИЯ. Тогда, где мой отец?
ЛИДУШКА. А я откуда знаю же. Где-нибудь же есть.
СЕМЁН. Здравствуйте.

Лидушка и Мария продолжают заниматься делами.

ЛИДУШКА, Я же тебе не про самца и самку долдоню же, я же рассуждаю же про любовь между полами. А любовь-то же моя-то, тут она, в сердце.
СЕМЁН. Ау…
МАРИЯ. В дверь звонят?
СЕМЁН. Ау, блин…
МАРИЯ. Проверить. (Уходит.)
СЕМЁН. Ох, голова…(Падает на спину, закрывается покрывалом).
ЛИДУШКА. Для меня же всегда сердечное чувство важнее же конкретного человека же.

ПРИХОЖАЯ. Звонок в дверь. Мария, с ведром и ковшом, подходит к двери, смотрит в глазок.

МАРИЯ. Прощай, утро – здравствуй, жизнь.

Звонок в дверь. Мария ставит на пол ведро с ковшом, открывает дверь. На пороге – Раиса, растрёпана, заплакана, несчастна.

РАИСА. Я пришла…
МАРИЯ. И что?
РАИСА. Воды…(Входит в квартиру, набирает ковшом воду из ведра, выпивает.)
МАРИЯ. Разве я тебя не предупредила, что это вода для цветов? Запамятовала.
РАИСА. Помолчим, молча, а?
МАРИЯ. Ура.


СПАЛЬНЯ. Лидушка моет полы. Семён отбрасывает верх покрывала.

СЕМЁН. Эй, вы кто?
ЛИДУШКА (не обращая внимания). Хочешь любить же кого-то вечно?
СЕМЁН. Вы меня спрашиваете?
ЛИДУШКА. Тогда очаруйся же им, поживи с ним быстренько и тут же его - вон.
СЕМЁН. Женщин всё больше, меня всё меньше. Что происходит? Ох, как больно! (Падает на спину, закрывается покрывалом.)

Входит Раиса, за ней - Мария. Раиса оглядывает комнату, отвлекаясь от несчастья.

ЛИДУШКА. Рая? Как же ты-то же здесь-то?
РАИСА. Не спрашивайте, Лидушка, сама скажу.
МАРИЯ. Ну, Раиса Осиповна, говорите же, что… что, что?
РАИСА. Что за дом стал, а? Как я съехала, так всю религиозную утварь задевали, небось, в чулан? Где икона в красном углу?
ЛИДУШКА. А где красный угол?
РАИСА. В вашем возрасте, Лидушка, все углы, поимённо, знать надо.
ЛИДУШКА. Я непьющая, чтоб с углами лобом же ознакомливаться. Мой возраст же не имеет никакого же отношения к твоим неестественным религиозным отправлениям! Я урождённая атеистка, и даже на Страшном же Суде, дорогому нашему Господу Богу, лично, глаза в глаза,  так прямо же и заявлю же: не верю.
МАРИЯ. Лидушка!
ЛИДУШКА. Доча же…
СЕМЁН. Сил нет никаких. Пьянка… пьянка – всё.
МАРИЯ. Зачем ты покупаешься на дешёвые провокации? Раиса Осиповна пришли с какой-то новостью, да?
РАИСА (резко вернувшись к состоянию несчастья). Не знаю, как и язык-то повернуть, не перекрестившись на красный угол. Сейчас раздышусь.
ЛИДУШКА. У нас работы же невпроворот же! Может же, как-то же уже же и не выпендриваться?
РАИСА. Ну, я приступаю. Семён наш, бабоньки, родные вы мои, умер.
СЕМЁН. Да ладно!..
МАРИЯ. Нет же!?
ЛИДУШКА. Доча! Не кричи же. Дай переварить же. Нет же! Не верю.
МАРИЯ. Проверяла?
РАИСА. Конкретно и непосредственно. Отвечаю.
СЕМЁН. Спятила, что ли!
МАРИЯ. Допился, да, допился? По пьяне, да, по пьяне? Ох, и зачем же ты, Сеня, пил, как проклятый? Или я тебя не предупреждала, что кончишь, как ханыга, в канаве?
РАИСА. За мной! Покажу путь трупа. (Уходит.)
ЛИДУШКА И МАРИЯ. Пошли. (Уходят.)
СЕМЁН. А я!? И я… (Уходит.)

ГОСТИНАЯ. Из спальни выходит Раиса, за ней – Лидушка и Мария. За ними входит Семён. Раиса подходит к большому окну.

РАИСА. Вот в этом дворе всё и случилось. Шёл, наверное, сюда, к брату. Нарвался на компанию подростков. Кто там кого зацепил, люди скоро точно узнают и поведают. Однако же, вот, избили до смерти и… всё.
СЕМЁН. Сколько ж было вашему Семёну?
МАРИЯ. Раиса Осиповна, вы с ним после меня жили, лучше помните, сколько ему было точных лет?
РАИСА. Тридцать три.
СЕМЁН. Опасный возраст. Эх, тёзка, тёзка… уж если собрались у меня, так, может, помянем? Выпивку принесли?
МАРИЯ. На поминках пьяницы - ни капли, слышали все?
СЕМЁН. Ну, тогда не знаю, зачем толпится. Всё, пошли отсюда.
РАИСА. Шагу не сделаю отсюда, покуда не отплачу мужика нашего. 
ЛИДУШКА. Царство же ему же Небесное же.
МАРИЯ. Помолчим, повспоминаем?
СЕМЁН. Кому - земля пухом, кому пух - землёю. А, чёрт с вами. Однако, что у них ещё за общий Семён. Не понимаю, голова… (Уходит в спальню.)

СПАЛЬНЯ. Входит Семён.

СЕМЁН (укладывается в постель). Как будто нет меня для них. В моём же доме! Тогда и вас нет. Никого. Ничего, сами ещё потребуете пойло, я в лабаз не побегу. (Забирается под покрывало.)

ГОСТИНАЯ. Раиса стоит у окна. По бокам от неё – Мария и Лидушка.

РАИСА (встряхивает причёской, выходит на середину). Ну, что застыли? Не знаете, как наше народонаселение провожают умерших? А ну, дамы, живо падите на мою грудь, небось, повместительнее некоторых, и станем же голосить.
МАРИЯ. Так надо, да?
ЛИДУШКА. По другому-то же как?
РАИСА. Иди сюда, Маруся. (Обнимает, прижимает к груди голову Марии.) И вы, Лидушка, давайте. (Обнимает, прижимает к груди голову Лидушки.) Ну, как вы там?
ЛИДУШКА. Теперь понимаю же, почему Семён от нас с тобой остался.
МАРИЯ. Да? Разве у женщин цимес только в груди?
РАИСА. Не только, Маруся, не только. У наших женщин вообще, весь цимес в натуре. Только как же разглядеть её, светлую натуру нашу, когда в каждом мужичьем глазу отражаются исключительно сиськи. Неизбывная у них тоска по детству, всё мамку им подавай.
ЛИДУШКА. Это верно же, мне ли же не знать.
МАРИЯ. Долго ещё, так и заснуть можно, дальше что?
ЛИДУШКА. Командуй, Райка же, текст продумала?
РАИСА. А то. Командую: три - четыре. (Начинает голосить, женщины подхватывают искренне и жалобно.) Улетел от нас наш ясный сокол… хоть и пьянь был беспробудная, так ведь не всю же жизнь… был же и наш мужчина когда-то человеком… иначе, не выскочили бы мы за него замуж, обе дуры набитые… умер наш Сенечка, дорогой наш Семён Аркадьевич…

Входит Аркадий.

АРКАДИЙ. Это ещё, что за джазбэнд?
РАИСА. Не глумись над народными традициями. Не кощунствуй и не шуми.
АРКАДИЙ. Разговорилась!
РАИСА. Ты мне теперь не муж, сама могу, без спроса, разговаривать. А как зашла, да как увидела, что в доме ни одной иконы больше не висит, так и всё, отрезался ты от меня окончательно.
АРКАДИЙ. Совсем одичала, богомолка. Что, спрашиваю, происходит?
МАРИЯ. Семён наш… брат твой родненький, единственный… ты уже знаешь?
АРКАДИЙ. Что опять?
ЛИДУШКА. Убили же… Семёна же убили.
АРКАДИЙ. Что!?
РАИСА. А ты говоришь «джазбэнд».
АРКАДИЙ. Когда.
РАИСА. Сегодня. Видела своим личным непосредственным взглядом. В нашем дворе прибили. Говорят, пацаны.
МАРИЯ. К тебе, наверное, шёл?
АРКАДИЙ. Я его не звал. За деньгами на опохмелку, конечно, если приходил. Вот и всё, братан. Ладно, пойду, переоденусь с дороги. (Уходит в спальню.)
ЛИДУШКА. Смотри-ка же, переживает…
МАРИЯ. И я.
РАИСА. Помолчим.

СПАЛЬНЯ. Входит Аркадий, видит, что на тахте, под покрывалом что-то «горбится».

СЕМЁН (выбирается из-под одеяла). О, Аркаша. Заспался, не слышал, как ты вошёл. Здорово.
АРКАДИЙ. А… (Распахивает дверь в гостиную.) А… А?

В дверном проёме - Лидушка, Мария, Раиса. 

ЛИДУШКА. Ну, нам же пора же, девки же. Надо домой к усопшему зайти же… мало ли, помочь. И обмыть надо Сеньку на посошок, хоть лопни же, доча.
АРКАДИЙ. Так, где, вы говорите, он лежит!? В морге!? Ну, какие же вы окончательные гадины стали… совесть в бабстве своём просвистели окончательно… над чем шутите, над кем! А ты… пьянь… в моей постели, в одежде…
СЕМЁН. Чего бормочешь? Я в твоей постели?
АРКАДИЙ. Пошёл вон.
СЕМЁН (встаёт на тахте). Откуда и куда! Это моя тахта. В сапогах валяться имею право, не то, что в носках. Ты что, весь мой мир приватизировал, что ли!
АРКАДИЙ. Всё, Семён, это была твоя последняя хохма. Я сейчас иду в ванную. Возвращаюсь, гляну на тахту, а тебя тут уже нет и никогда впредь не будет! Вот зато радость-то привалит, правда?
СЕМЁН. Ты соображаешь, что говоришь?
АРКАДИЙ. Вообще нет тебя, понял, нигде нет, ясно? Я всё сказал. Шагом марш из моей жизни. (Уходит ванную.)
СЕМЁН, Как так меня здесь нет! (Уходит в гостиную) Не, ну, ты подумай. (Усаживается в кресло.) Ну, всё, Аркашечка, с этого часа, приступаю разговаривать с тобой за всю мазуту, подробно, с пристрастием… без скидок на родство! Мойся, мойся… подмывайся, я тебя жду.
ЛИДУШКА. Девки же!?
МАРИЯ. Что это было?
ЛИДУШКА. Что-то же было же…
МАРИЯ. Аркадий сошёл с ума, что ли?
СЕМЁН. Эти тут ещё… пошли все брысь!
РАИСА. Как я правильно поняла с его слов, Аркадий увидел в своей постели своего родного брата Семёна. Поэтому поглядите, кто под покрывалом.
МАРИЯ. А кто там может быть, если там никого нет? Я пять минут назад застилала?
ЛИДУШКА. Застлала же…
РАИСА. Ты просто, молча,  потрогай постель и всё. Выводы будем делать потом.
ЛИДУШКА. Я же боюсь даже обернуться в ту же сторону.
СЕМЁН. Не, ну, не хотят меня замечать, и всё тут! Больно надо…
МАРИЯ. А сама, чего не посмотришь?
РАИСА. Я человек религиозный, восторженно-впечатлительный, мне легко может привидеться всё, что угодно. А тут важна незамутнённая чистота взгляда.
ЛИДУШКА. Незамутнённость же, а я сегодня с утра же уже мутная, пивка же приняла для бодрости жизни.
СЕМЁН. Да тут все с утра уже накочегарились, кроме меня. Глаза застило, слух и совесть! С вами всё ясно. А я… никому не нужный
МАРИЯ. Значит, я должна рисковать своим сознанием?
ЛИДУШКА. Ты же учительница, доча, нечем же тебе рисковать.
МАРИЯ. Дверь закрывать не буду. (Уходит в спальню, идёт к тахте, отбрасывает покрывало.)
РАИСА. Что там?
МАРИЯ. А чего вам хотелось бы?
РАИСА. Там есть, кто?
МАРИЯ. Ну, как тут может быть кто-то, если тут никого не может быть?
ЛИДУШКА. Логично же. Я же говорю же, нас, атеистов, легко запугать, но ввести же в заблуждение же невозможно. (Уходит в спальню.)
РАИСА. Значит, в постели никого нет? (Уходит в спальню.)
СЕМЁН. Что за бабы… просто жуть. Как я на них женился… вот он - вред беспробудного пьянства. Пробудили!

СПАЛЬНЯ.

ЛИДУШКА. Аркадий же спятил же от горя же, сходу ясно же.
МАРИЯ. Каков же вывод?
ЛИДУШКА. Предлагаю, сей дом оставить же, и отправиться к Семёну же домой же. А там точняк же видно будет.
МАРИЯ. Валим, пока Аркадий не вернулся, мало ли, что у него за помешательство, вдруг буйное?
РАИСА. А всё ж, Маруся, он ни разу не матюгнулся, а как хотел-то, но сдержался. Моё воспитание…
МАРИЯ . Да разве ж дело в матюгах, Раиса Осиповна? А не в вашем ли бюсте, на два размера больше моего? Поговорим, как благородные дамы?
РАИСА. Как это?
МАРИЯ. Пойдём, выйдем.
РАИСА. Эх, жаль, что я все божественные заповеди назубок помню, не-то дала бы тебе… прямо здесь.
МАРИЯ. Вы женщинам тоже даёте?
ЛИДУШКА. Хватит! В день смерти Сёмки-то, цыц! Пойдёмте на свежий же воздух, а? Пошли, пошли же, пошли… пошли!
РАИСА. Я не могу уйти отсюда.
МАРИЯ. Испугалась?
РАИСА. Тебя, что ли. У меня сегодня алиментный день.
МАРИЯ. И как не стыдно обдирать мужика ни за что?
РАИСА. А ты меня не кори, бесплодная!
МАРИЯ. Лучше быть бесплодной, чем плодоносить от первого встречного, нет? Лидушка, идёшь?
ЛИДУШКА. А что же, если же здесь привидение же, Рая? Страшно же…
РАИСА. Я за деньгами пришла, пусть хоть сам сатана явится, порожняком отсюда не уйду.
МАРИЯ. Лидушка!?
ЛИДУШКА. Доча, идём же… жду тебя, жду же, а она тут собачится же. (Уходит с Марией.)

ГОСТИНАЯ. Семен дремлет в кресле.

СЕМЁН (видит, что мимо идут Мария и Лидушка). Кто такие? Вы чьё, бабьё?
ЛИДУШКА (на ходу). Здесь точно же привидение Семёна же. (Уходит.)
МАРИЯ. Точно, точно… точно. (Уходит.)
СЕМЁН. Привидение? О, допились! И мне страшно, ой, я тоже боюсь. Рая?

Входит Раиса, из спальни, проходит в прихожую.

РАИСА. Страшно. Конечно, я боюсь привидений.

ПРИХОЖАЯ.

РАИСА (распахивает входную дверь, выглядывает в коридор). Да, боюсь!

ЛЕСТНИЧНЫЙ ПРОЛЁТ. Мария и Лидушка останавливаются перед лестницей на первый этаж. Оборачиваются в сторону квартиры, где в дверях стоит Раиса.

МАРИЯ. Что?
РАИСА. Боюсь привидений.
ЛИДУШКА. Так чего же там торчать же!
РАИСА. А только Семён меня уважал, чтоб после смерти травлю меня устраивать. Семён, хоть пропойца, а приличный был человек. Приличнее братца своего, Аркашки, даже… мог бы получиться.
ЛИДУШКА. Ку-ку, ноги, доча же, ноги!
МАРИЯ. Кукушка. (Убегает по лестнице.)

ПРИХОЖАЯ. Раиса закрывает входную дверь. Входит Семён.

РАИСА (усаживается на табурет). Ах, ты ж, Сеня… Семён Аркадьевич Двойнишников…
СЕМЁН. Да, я весь - внимание?
РАИСА. Упокой, Господи, душу раба Божьего… 
СЕМЁН. Эй, женщина! Ты меня не отчитывай, я живой!  Стоп, так… Они Семёна поминали? Я не понял, кого они покойником считают? Подозрение у меня, что меня!? (Шагнув к Раисе.) А, женщина?
РАИСА (испугано глядит на дверь). Сквозняк, что ли?
СЕМЁН (протягивает руку к Раисе). Оглянитесь, тётя, на мужчину, проявите интеллигентность к собеседнику.
РАИСА (отбегает к входной двери). Что тут!?
СЕМЁН. Я тут, кто ж ещё.
РАИСА (выскакивает за дверь, на лестничную площадку). Чур меня, чур!
СЕМЁН. Хорош придуриваться, не слепая же. (Направляется к Раисе.)

ЛЕСТНИЧНАЯ ПЛОЩАДКА.

РАИСА (глядит в дверной проём). Кто-то? Кто!? Господи, какой лютый холод… откуда взялся. (Крестится.) Привидение… тут привидение… Нет, уж Бог с ними, с деньгами! (Убегает.)
СЕМЁН (в дверном проёме). Стой! Стойте все! (Заносит ногу, чтобы переступить порог, но натыкается на невидимую стену, ему больно.) Ой! Не понял? (Нащупывает непреодолимую для себя преграду, пытается подвинуть её плечом.) Ничего же нет. Эй, ты, стена, подвинься! Да что за преграда? Что? Во, проснулся! С добрым утром, Сеня. Белая горячка? Тогда почему женщины были не зелёные? Но голова-то болит…

ПРИХОЖАЯ. Входит Аркадий.

АРКАДИЙ. Не, ну, ты подумай, он ещё здесь. Захлопни за собой дверь.
СЕМЁН. Тебе от меня не холодно?
АРКАДИЙ Мне от тебя муторно. (Уходит в гостиную.)

ГОСТИНАЯ. Входит Аркадий.

АРКАДИЙ. Где грымзы? Слышь, где наши?
СЕМЁН. Ты про женщин? Почему «наши»?
АРКАДИЙ. Господи, спасибо тебе за моё урождённое чувство юмора. Пропил память? И ведь искренне глядит… Так я тебе и поверил, артист. С детства всем головы морочил, придурялся.
СЕМЁН. Я с ними незнаком.
АРКАДИЙ. С кем?
СЕМЁН. С грымзами.
АРКАДИЙ Он мне хочет сказать, что не знает двух наших бывших жён, не считая одной на всех заветной тёщи.
СЕМЁН. Что!?
АРКАДИЙ. Удумать такой узколобый прикол. И всё - на голубом глазу, мол, умер ваш Семён. А он тут же, в моей постели валяется, даже не спрятался, так, покрывалом прикинулся. Меня разыгрывать зачем? О смысле не спрашиваю, откуда ему взяться у вашей компании, интересуюсь, в чём забава?
СЕМЁН. Так, стоим и думаем вслух, по порядку. Ты имеешь ввиду, что те чертовки, которые здесь колготились, есть ничто иное, кроме, как мои жёны… с нашей тёщиной мамой? А я вижу, лица у тёток вроде  знакомые… А ты, что же, был женат на моих бывших жёнах, с их мамой.
АРКАДИЙ. Артист! Да. И что?
СЕМЁН. Смысл?
АРКАДИЙ. Гуманизм. Мой, личный. Стало неудобно перед людьми и теми, кого кинул мой родной брат.
СЕМЁН. Ага, значит, я их кинул я, а не они меня. Вдохновляет и радует, хотя бы по-мужски. И дети у меня есть?
АРКАДИЙ. Ну, ты - паяц…   
СЕМЁН. Не сбивай с логики, брат, я соображаю, на каком свете нахожусь, а ты с грубостями тут! Отвечай на вопросы, и всё, ладно?
АРКАДИЙ. Ну-ну. Ну, нет у тебя детей.
СЕМЁН. Ага, значит, и совесть моя чиста. В том смысле, что кинул жён, не плодя сиротство. Вывод: мужчина, да ещё и совестливый… вот, я какой.
АРКАДИЙ. Выродок. (Уходит в спальню.)
СЕМЁН. А, начинаю соображать! И ничего я - не синяк. Вот только женюсь, сразу брошу пить и куролесить. Прикинь, это же не человек получится, а какой-то монумент. Нет, без недостатков нельзя. Куролесить брошу, а пить стану только дома, по выходным. Слышь, какие трезвые мысли? Значит, я жив. (Уходит в спальню.)   

СПАЛЬНЯ. Аркадий переодеваается. Входит Семён. 

АРКАДИЙ. Что ж ты, амнезия ремнём недобитая, про детство не спрашиваешь? Или там всё помнится?
СЕМЁН. Детство, что это?  Как можно забыть, чего не было. А если и было, то не со мной. В детстве жил не я, в детстве моём, вместо меня ангел гнездился… А я, Аркашка, не летаю… и никогда не летал. Летать нечем. Они, все трое, оплакивали Семёна… Семёна, который, что ли, я. А я же жив. Не тебя, Аркашка разыгрывают, меня. Если честно, я здесь тоже юмора никак не разгляжу. Зачем это? Чтобы встряхнуть меня, привести в чувство?
АРКАДИЙ. Я думал, ты просто прокололся раньше времени. Ты не с ними в розыгрыше участвовал, точно?
СЕМЁН. Собою не шутят! Они переживали так бурно, надо отдать им должное, с таким глубоким чувством прискорбия. Как же они меня достали при жизни, если я их на этом свете забыл… Не на этом свете, а на том… в смысле… то есть… нет!!! Прикинь, просыпается человек в собственной постели…
АРКАДИЙ. Ну, ты чума. Не заводи меня, Сёма, грызло начищу.
СЕМЁН. За что!?
АРКАДИЙ. Ладно, Аркадий, успокойся, помни, что ты разговариваешь с конченым алкашом.
СЕМЁН. А вот тут ты не прав, да, я алкаш, но не конченный. Конченный ты, потому что завязал.
АРКАДИЙ. Уверен в себе?
СЕМЁН. Нет. Аркаша, смутно мне что-то… Приведи меня в чувство, пожалуйста.
АРКАДИЙ. Похмелять не стану. (Уходит в гостиную.)
СЕМЁН. Я - не про похмелье, я про логику! (Уходит в гостиную.)

ГОСТИНАЯ. Аркадий включает телевизор.

АРКАДИЙ. Что, думаю, не то, телек не включен, вот и тишина гробовая…

Входит Семён.

СЕМЁН. Давай, по порядку.
АРКАДИЙ. Опять! Как же ты меня достал. Уйди от телека!
СЕМЁН. Итак, слушай сюда. Ты - мой старший брат Аркадий Аркадьевич Двойнишников. И я - всё то же самое, но Семён. Ага?
АРКАДИЙ. Правильно. Ты смешнее телевизора. Мобильный звон. Где? А, в одежде забыл… (Уходит в спальню, напевая.) Мобильный звон, бом-бом, как много дум наводит он… (По телефону.) Да. Что? Нет, сейчас не приходи. (Захлопывает за собой дверь.) Не смей, я сказал! (Выключив телефон.) Ты глянь только, она, видишь ли, на подходе. Ну, что ты будешь делать… только этой беды не хватало…
СЕМЁН (на пороге). А серьёзно, может, похмелиться, и всё пройдёт, а?
АРКАДИЙ. От меня не дождёшься ни грамма.
СЕМЁН. Дай брату воскреснуть. У тебя же всегда есть. Аркаша, ради бога, подай братишке на воскрешение, пожалуйста!
АРКАДИЙ. Есть, но я поклялся, в жизни не притрагиваться к спиртному.
СЕМЁН. И правильно. Тогда пусть притронусь я.
АРКАДИЙ. Оставь меня!
СЕМЁН. Дай денег хотя бы, и я уйду своим одиноким путём.
АРКАДИЙ. Хлебнёшь стошку и отсюда - шагом марш. Понял?
СЕМЁН. Дай стошечку, дай…
АРКАДИЙ. Но обещай, Сёма, что  ляжешь в наркологию.
СЕМЁН. В психушку, за стошку, которой нет!?
АРКАДИЙ. Значит, так. Выпиваешь дозу, потом я тебе даю денег на твой последний пузырь. И ты, не мешкая ни секунды, упархиваешь отсюда. Но завтра мы с тобой вместе идём сдаваться эскулапам, в одно заведение: ты - на лечение, я - на отдохновение. Согласен?
СЕМЁН. Да. Но, если пузырь последний, значит, чтоб не меньше двух кило.
АРКАДИЙ. Пол-литра.
СЕМЁН. Полтора, и ни грамма меньше!
АРКАДИЙ. И ты немедленно смываешься?
СЕМЁН. Стошка, деньги и только ты меня и видел.
АРКАДИЙ. Вперёд, в кухню.

КУХНЯ. Входят Аркадий и Семён.

АРКАДИЙ (подходит к буфету). Станешь от меня гаситься, помяни моё слово, из-под земли найду и на такое лечение отправлю, что не приведи господь.
СЕМЁН. Сим-сим, откройся.
СЕМЁН и АРКАДИЙ (хором). По-моему, в дверь звонят? Да, надо бы новый звонок поставить. Не повторяй меня! Звонят. Что с нами? Ужас. Дверь отпереть. Пойду, отопру. Это наверняка она. (Уходят в прихожую.)

ПРИХОЖАЯ. Входят Семён и Аркадий, в четыре руки пытаются открыть дверь, мешая друг другу. Оба, одновременно, отступили назад.

СЕМЁН и АРКАДИЙ (хором). Открыто!

Входит Степанида.

СТЕПАНИДА. Ау?
СЕМЁН и АРКАДИЙ (хором). Степанида!
СТЕПАНИДА. Не умею говорить. Не умею готовить людей.
АРКАДИЙ. Борщ готовить тоже не умеешь.
СЕМЁН. Не говори ей, что я здесь.
СТЕПАНИДА. Это бог нас наказал, Аркадий, за ложь.
АРКАДИЙ. Стёпа, такою я тебя ещё не видел, а видел я тебя всякую. Как это тебя нет, Сенька? Стёпка, ты что, не видишь?
СТЕПАНИДА. Я - в общаге - только на порог, а мне вахтёрша, как вывалила про Семёна. Эх, Аркаша… пока мы там с тобой любились… он здесь без нас… без меня.
СЕМЁН. Любились!?
СТЕПАНИДА. Мы виноваты. Я из морга.
АРКАДИЙ. И ты привидение, что ли?
СТЕПАНИДА. Не кощунствуй! Нет, я должна это проговорить: он умер.
АРКАДИЙ. Кто?
СТЕПАНИДА. Семён наш умер.
АРКАДИЙ. Да ладно, надо же. Семён, зачем ты это сделал?
СЕМЁН. Не травмируй девушку, злодей. Забудь, что ты меня видишь.
АРКАДИЙ. Почему?
СЕМЁН. Меня здесь, как бы, нет.
АРКАДИЙ. А кто здесь, как бы, есть? Семён, как щчас дам по соплям!
СЕМЁН. Отольются сопельки-то…
СТЕПАНИДА. Ужас…
СЕМЁН. Аркашка, успокой её.
АРКАДИЙ. Легко. Степанида, он говорит, чтобы я тебя успокоил.
СТЕПАНИДА. Что?
АРКАДИЙ. Успокойся.
СТЕПАНИДА. Кто говорит?
АРКАДИЙ. На выбор.
СЕМЁН. Прекрати измываться над любовью, гад!
СТЕПАНИДА. Чуешь, Аркадий, воздух, как бы, волнуется. Шуршит. Может, это наш Семён по планете неупокоенный бродит…
АРКАДИЙ. Семён жив.
СТЕПАНИДА. Не надейся.
АРКАДИЙ. Вы тут сами разбирайтесь, кушать хочу. (Уходит на кухню.)
СТЕПАНИДА. Ты куда пошёл? Аркадий, вернись тут же, эй, ау.
СЕМЁН. Любились они! Ну, ты, Стешка, фря!
СТЕПАНИДА. Я за тобой бегать не буду, а ну, вернись!
СЕМЁН. Мне сказала, что едешь в Торжок, к маме, а сама - с Аркашкой-какашкой!
СТЕПАНИДА. Аркадий, я жду.
СЕМЁН. Игнор! Меня игнорят! Это ж сдохнуть можно! Эх, да пошли вы все. И я пошёл от вас. Приползёте. (Уходит в гостиную.)
СТЕПАНИДА. Аркадий, ко мне!

Входит Аркадий, из кухни.

АРКАДИЙ. Что такое? Меня женщина командует?
СТЕПАНИДА. Милый, прости, сорвалось. Ау? Я в таком шоке. Милый, нужна штука баксов на погребальные расходы, и я пойду заниматься усопшим. Ау? Квартиру надо отскоблить, транспорт заказать, продуктов закупить. Девчонки из общаги помогут, уже шуршат. Надеюсь, в бюро ритуальных услуг ты сам сгоняешь? Больше некому, всё-таки, Семён был наш единственный брат. (Уходит в гостиную.)

ГОСТИНАЯ. Семен – в кресле. Входит Степанида, становясь посередине. Аркадий – на пороге.

СЕМЁН. Аркаша, слышь, она тоже про похороны…
АРКАДИЙ. Да подожди ты, Сёма, тут не в тебе дело. Бабы договорились, чтоб свести меня с ума, упрятать в психушку, а деньги поделить.
СТЕПАНИДА. Аркаша, ты чего, ау? Ты держись. Говори мне сегодня, что хочешь, всё стерплю. Понимаю. Я с ним тоже, как с живым, хожу, разговариваю. Ау… Глядишь в пустоту, будто там что-то живое.
СЕМЁН. Она меня в упор не видит.
АРКАДИЙ. Степанида! Вот он!
СТЕПАНИДА. Он?
АРКАДИЙ. Не прикидывайся, я же не псих. Вот он.
СТЕПАНИДА. Что значит: «вот он»?
АРКАДИЙ. Вот он! Вот он! Вот он!
СЕМЁН. Согласен. Но ты псих.
СТЕПАНИДА. Точно псих. Прекрати меня травмировать, попусту, мы не в постели, мы наяву! Нету там никого. И Семёна нету. Нигде нету, кроме морга. У порога, при входе, четвёртый день валяется, неприбранный, мест на полках не хватает, я споткнулась об него.
АРКАДИЙ. Вот он! Живой! Перед тобой! Не видишь? Ну, и фиг с тобой, золотая рыбка. С ума меня решили свести?
 СЕМЁН. Заткнись! Угомонись. Она имеет сказать, что я умер! Хватит! Надоело. Степанида Александровна, глядя мне в глаза, вы утверждаете, что я умер?
СТЕПАНИДА. Аркадий…
СЕМЁН. Со мной говори, со мной!
АРКАДИЙ. Стёпа, ты меня видишь сквозь него!?
СТЕПАНИДА. Сквозь кого?
АРКАДИЙ (указывая на Семёна). Это – кто перед тобой?
СТЕПАНИДА. Всё, чувака контузило. Передо мной, Аркаша, ты, только ты.
СЕМЁН. Я её сейчас прибью…
АРКАДИЙ. Нельзя… нельзя, будь выше женщины, человек, если даже она под два метра. Стёпа, хочешь потрогать Семёна? Не стесняйся. Могу отвернуться.
СТЕПАНИДА. Ну, ты, Аркаша, совсем ау! Давай так, я сейчас уйду. Ну, сама пока вложусь в погребальный процесс, потом сочтёмся. А ты пока успокойся. Да, смерть Семёна – это небесная кара нам. Я ведь его любила. И мне так плохо. Даже где-то стыдно.
СЕМЁН. И где же? Покажи.
АРКАДИЙ. Нет, так просто не уйдёшь… ты его потрогаешь! Руку! (Хватает руку Степаниды.) За какую часть туловища предпочитаешь?
СЕМЁН. Брат, я за себя не отвечаю.
АРКАДИЙ (прижимает руку Степаниды к Семёну). А? Ну? Что? Что тут?
СТЕПАНИДА. Там -  пустота. Приди в себя, будь мужчиной. (Уходит.)
СЕМЁН. Я – пустота!?
АРКАДИЙ. Стационарный зазвонил? Надо же. Где он? В прихожей же, забыл. (Уходит в прихожую.)
СЕМЁН. Как-то меня всё уже впечатлило, так впендюрило, что ну!

ПРИХОЖАЯ. Входит Аркадий, снимает трубку с аппарата.

АРКАДИЙ (по телефону), Да? Что? Подождите, но он жив! Где? Да, да. Приеду. Сейчас. (Кладёт трубку.) Сеня! Из полиции звонили. Просили приехать в морг, на опознание. Они тоже утверждают, что Семён умер. То есть, ты.

Входит Семён.

СЕМЁН. Телефон.
АРКАДИЙ. Да? Да. (По телефону.) Да? Кто? Да. Что? (Звонок сотового телефона.) Спасибо. Извините, у меня «мобильник» звонит. Да, спасибо за участие. (Кладёт трубку, говорит по сотовому телефону.) Да? Спасибо. Спасибо, друзья, держусь, как могу… спасибо. (Убирает мобильный.) Соболезнования. Конец жизни, наступил рабочий день.
СЕМЁН. Оба телефона звоняют.
АРКАДИЙ. Ну, и что всё это значит?
СЕМЁН. Телефоны звонят по мне… У меня недобрые предчувствия. По-моему, я всё-таки умер.
АРКАДИЙ. Отключаю. 
СЕМЁН. Может быть, я реально привидение? Нет, привидений не бывает. А может быть, я есть твоя отмершая совесть! Воплотилась, сука, и шляется. Ведь мы же Двойнишниковы, с тобой, двоимся.
АРКАДИЙ. Не верю! Так не бывает. Совесть – женского рода, а ты мужик. И совесть тоже не воплощается.
СЕМЁН. Да? Да, точно. Совесть к мужскому роду отношения не имеет.
АРКАДИЙ. Как себя чувствуешь?
СЕМЁН. Всё путём. А не поехать ли мне с тобой, в морг? На опознание. А!? Вперёд, брат, за истиной! (Открыв дверь, вновь натыкается ногой на невидимую преграду.) Не могу выйти, здесь стена.
АРКАДИЙ. А ну, я. (Выходит на лестничную площадку.) Руку давай.
СЕМЁН. На. (Рукой натыкается на преграду.)
АРКАДИЙ. Погоди. (Сжав руку Семёна). Давай! (Дёргает Семёна.)
СЕМЁН. Пусти, больно! Не могу, натыкаюсь.
АРКАДИЙ. Но я-то же прохожу! Давай, ещё.
СЕМЁН. Больше не стану. Очень больно биться лбом о стену, кто бы мог подумать. Просто поезжай в морг, я обожду.
АРКАДИЙ (возвращается в прихожую). Нет уж, Двойнишников, вдвоём, так уж, вдвоём. Не бывает невидимых стен, согласись. Что ты, как маленький. Это просто твоя похмельная слабость. Сам пил, помню. Но наш человек уж чем-чем, а лбом пробьёт любую стену. (Обеими руками толкает Семёна в спину.)
СЕМЁН. Дурак, а!!! (Ударившись о невидимую преграду, падает, без сознания, на пол.)
АРКАДИЙ. Эй… эй… (Осев.) Сёма! Брат! Ааа! А? Сказал «а», сказать и «б», и так далее, до самого, что ни на есть, «я»! В морг, Аркадий, в морг. И всё пройдёт, отпустит. Ааа! (Убегает, захлопнув дверь.)
СЕМЁН. Здесь сыро, зябко и гнилостно, что ли. Здесь, где я на самом деле. Являешься сюда, и в тебя вбираются, гнусавят, зудят, расцарапывают ощущения дурного и, обыкновенно, трагического. Голова тяжела, невыносима, и хочется, в мусорной вазе, на углу, найти пистолет, чтоб стреляться с собою. Непременно, в висок. Тогда выстрел вынесет мозг, и в черепной коробчонке станет свежо и чисто. Разве, что темно. Уж Бог с ним, со светом. Здесь сумеречно, горестно и душно. Снимаешь, лоскут за лоскутом, одежды. Сцарапываешь, маску за маской, пахнущий серой и дымом, свой карнавал. Стягиваешь, шкуру за шкурой, прожжённую и пропоротую оболочку. И застываешь. В единственном и последнем вечном мгновении. На пороге проёма неизбежного конечного пристанища, густо-синего в бордовых сполохах. Потом. Наполненный стужею и высотою, желаешь ступить. Непременно ступить! Выходит же просто шаг. Только шаг. Всего лишь шаг. Суетливый, мелкий. Не свершается поступь, комкается, рвётся на шажочки: точка-тире… точка-тире… правая нога то подворачивается, то вытягивается, и не выходит ровно, уверенно, достойно; не выходит. И не выходит.

Входит Аркадий.

АРКАДИЙ. Ты!?
СЕМЁН. Ну?
АРКАДИЙ. Опознал.
СЕМЁН. И родинки, и шрамы сверил?
АРКАДИЙ. Хоть тресни, ты труп там, а тут ты - привидение.
СЕМЁН. Если туловище в морге, а сам дома, значит, душа на месте… притом, что всё-таки умер… получается – да, привидение. Стеша тоже была?
АРКАДИЙ. Куда там. Думаешь, дождалась? И след простыл. Решила, что я рехнулся. А я? Да, что я. Ты как?
СЕМЁН. Нормально. Правда, чердак трещит по всем швам. Отменно приложился. Давно я тут зажигаю?
АРКАДИЙ. Полный световой день.
СЕМЁН. Только свет никакой – ни тот, ни этот. Порог мне не переступить. Вот, как я привязан к дому, не вырваться. Помянуть бы?
АРКАДИЙ. Согласен. Я тут прикупил. Как просил. В гостиную. (Уходит.)
СЕМЁН. Заветная! (Уходит.)

ГОСТИНАЯ. Входят Семён и Аркадий.

АРКАДИЙ. Последнее желание покойного – закон.
СЕМЁН. Э, нет, братан, это не последнее желание, это неизбывная потребность. К последнему желанию мы ещё обратимся. А есть ведь ещё и последняя воля.
АРКАДИЙ. Не жирно будет? Ишь ты, расходился. Откупоривай.
СЕМЁН (дрожание рук). Не получается.
АРКАДИЙ. Вот, пей.
СЕМЁН. Спасибо, братан. Хлебца бы?
АРКАДИЙ. Есть что и повкуснее…
СЕМЁН. Нет, Аркаша, только хлебца.
АРКАДИЙ (ставит на стол хлеб на плетёнке). Запивать будешь?
СЕМЁН. Грех!
АРКАДИЙ. Надо же, а при жизни без запивона уже не лезло.
СЕМЁН. При жизни из тебя сто граммов не выскулить было, а тут два кило. Осталось откупорить. Как же мне тебя взять, вражина… не даёшься… не зря водка женского рода. Эх, царствие мне небесное… в мужском роде. Как пристроиться?
АРКАДИЙ.
Ты прости меня, брат, за всё, что сделал я тебе дурного… вольно или невольно.
СЕМЁН. Вольно, можешь расслабиться.
СЕМЁН и АРКАДИЙ (хором). По-моему, звонок? Пойду, открою. Опять хором?
СЕМЁН. Иди один, иди.
АРКАДИЙ. Может, не пускать никого?
СЕМЁН. А ты глянь – кто, и реши.
АРКАДИЙ. Классный из тебя мужик мог получиться.
СЕМЁН и АРКАДИЙ (хором). Эх, брат.
АРКАДИЙ. Ох. (Уходит.)
СЕМЁН («трясётся» то над бутылкой, то над хлебницей). Что ж это, ни выпить, ни закусить… как такое может быть? Я ж с ума сойду… мало мне, что привидение, так ещё и не выпить.

Входят Аркадий и Степанида.

СЕМЁН. Здравствуй, Стеша.
СТЕПАНИДА. Здравствуй, Сеня.
СЕМЁН и АРКАДИЙ (хором). Что ты сказала!?
СТЕПАНИДА. Поздоровалась… что такого? Лишний раз не помешает.
АРКАДИЙ. Ты поздоровалась с Семёном!
СТЕПАНИДА. Да? Оговорилась. Свят, свят, свят. Я пришла, тебя, Аркадий, проведать. Ты, как?
АРКАДИЙ. Всяко.
СТЕПАНИДА. Был на опознании?
АРКАДИЙ. Конечно.
СТЕПАНИДА. Возбудили уголовное дело?
АРКАДИЙ. Понятия не имею.
СТЕПАНИДА. Ну, ты писал заявление в полицию?
АРКАДИЙ. Нет, слился потихоньку.
СТЕПАНИДА. Я от тебя сбежала, не дождалась, испугалась, думала, ты – всё, сдвинулся… ещё в морг с тобой ехать. Сейчас ты – ничего, выглядишь.
СЕМЁН. Где твоё знаменитое «ау», Стеша…
СТЕПАНИДА. Здесь. Сегодня весь день не своя, ау. Три дня полного счастья с тобой, Аркаша, и целый день полного ужаса с Семёном. Ау.
СЕМЁН. Уйти бы от вас, счастливых. Такое впечатление, что она меня слышит, оторопь берёт.
СТЕПАНИДА. Слышу. Голос его слышу. Он меня преследует, как будто я виновата в его гибели. Аркадий, так ты не потребуешь возбуждения уголовного дела по факту смерти твоего брата?
АРКАДИЙ. Не понимаю, тебе-то, что?
СТЕПАНИДА. Мне – ничего, а вот тебе? Пойми, тебе не хватает, как бы выразиться… гуманистической составляющей, что ли. Жесток ты больно, требователен в отношениях с людьми. Что осложняет твоё существование, соответственно и моё. Ау? Вот и начни гуманизироваться с несчастных глупых ребятишек, которые сдуру прибили Сеню. Ему не поможешь, а пацанов упекут, всю жизнь поломают.
СЕМЁН. Ничего себе, заявки. А как же справедливость?
АРКАДИЙ. Да отстань ты со своей уголовщиной. Слышать не желаю, знать не хочу.  Мне найти бы Сеньке место на кладбище посуше, чтоб комары не сжирали нас на похоронах.
СТЕПАНИДА. Правильно.
АРКАДИЙ. Он так и не выпил?! С ума сойти. Ты так и не выпил?
СЕМЁН. Не поверишь, не смог.

Входит Степанида.

СТЕПАНИДА. Аркаша, опять заговариваешься?
АРКАДИЙ. Пришла, за деньгами на погребение? Сколько надо?
СТЕПАНИДА. Точной суммы ещё не знаю.
АРКАДИЙ. Сейчас… дам сколько-то. Хорошо, что ты взялась за дело, мы тебе доверяем.
СЕМЁН. Я уже нет. 
СТЕПАНИДА. Ой, да не надо, потом сочтёмся. А хотя, давай.
АРКАДИЙ (подходит к серванту, открывает шкафчик, вынимает пачку купюр, кладёт на стол.) Вот котлета, аванс.
СТЕПАНИДА . Помянуть бы?
АРКАДИЙ. Без проблем.
СЕМЁН. Изменить жениху с его родным братом! Надо было умереть, чтобы узнать правду о собственной невесте. Прикол. Анекдот с привидением.
СТЕПАНИДА. Ау… не скули, Сеня, на том свете, уж мы тебя помянём…
АРКАДИЙ. Вот и я. Не скучали?
СТЕПАНИДА. Болезный мой. Налил бы…
АРКАДИЙ. Хорошо, могу и налить.
СЕМЁН. И мне!
СТЕПАНИДА. И ему налей.
СЕМЁН и АРКАДИЙ (хором). Кому?!
СТЕПАНИДА. Семёну, конечно. Давай-ка, я ему налью. И хлебца сверху. Надо фотку поставить, я чёрную ленточку прихватила. Ты же не сообразишь.
АРКАДИЙ. Фотку…
СТЕПАНИДА. У меня с собой. (Вынимает из сумочки фотографию Семёна, перевязывает ленточкой.) Возьми себя в руки, Аркаша. В нашем Отечестве  привидения не водятся, жилищные условия не подходящие, не по замкам селимся, под замком, зомби, это пожалуйста, но только не привидения.
АРКАДИЙ. Ну, хватит! Пейте уже.
СТЕПАНИДА. Опять «на вы»? После похорон отбуксирую тебя к психотерапевту. Есть одно светило…
АРКАДИЙ. Я этому светиле… так засвечу!
СТЕПАНИДА. Любишь!
АРКАДИЙ. Морду бить – нет.
СТЕПАНИДА. Меня любишь. Признайся, а?
АРКАДИЙ. Не время и не место. Пей и вали уже отсюда. Давай, Сёма, присоединяйся.
СЕМЁН (глядит на свои затрясшиеся руки). Ничего-ничего, я потом, попозже.
СТЕПАНИДА. Нет, не стану пить. Ты же не любишь, когда от женщины пахнет табаком или перегаром.
АРКАДИЙ. Тогда оставь меня в покое, Степанида! Уходи, пожалуйста!!!
СТЕПАНИДА. Пожалуйста. Псих. (Выпивает залпом водку.) Водка так себе. Прикуплю для своих получше. Ухожу, не парься. Ещё позовёшь. Ты не то, чтобы не сможешь без меня жить, ты без меня просто не захочешь. И никуда я не уеду от тебя, мой отечественный ангел. Ау? Куда ты денешься, старая хреновина. Любимый. Встретимся сразу после скорбных дел и отправимся в ЗАГС. А хочешь, венчаемся? И тогда я очищусь от прошлых грехов напрочь. Иди ко мне, муж мой. (Обнимает Аркадия.)
АРКАДИЙ. Любимая.
СЕМЁН. А так как я отечественный, значит, не привидение, я - ангел. Упорхнуть бы, да не на чем. Кто мне крылья обломал… Эй, ребята, я вам не мешаю?
АРКАДИЙ. Иди… Стёпа, иди уже.
СТЕПАНИДА. Ты мой. Я твоя. Мы друг для друга. Ау. Давай, простим друг другу всё, мой ласковый. Забудем былое. Пусть смерть нашего брата Семёна станет рубиконом, и с нами начнётся новая жизнь. И пацанов тех, убогих, кто Сеню отоварил, простим. Ладно?
АРКАДИЙ. Ладно, ладно. Иди.
СТЕПАНИДА. Мой. Твоя. Мы друг с другом. Ау. (Уходит.)
СЕМЁН. Интересно, почему мне до всех ваших «уси-пуси» параллельно? Как-то я совсем охладел к человеческой действительности. Точно умер. Ура.
АРКАДИЙ. Я тебя ненавижу.
СЕМЁН. Врёшь, брат. Эта ненависть ко мне называется по-другому: любовь к ней. Как она тебя… за три дня-то ухайдакала. Умеет.
АРКАДИЙ. Да, я люблю. Люблю безумно! Так… так, как не бывает. А ты тут… ты всегда тут, всю мою жизнь ты тут. Тут как тут! Выметайся, нежить! Вон из меня, вон!
СЕМЁН. Ну, что с тобой, с таким, полемизировать. Я в тебе, ты во мне – какая особенная разница.
АРКАДИЙ. Ты умер, а я жив. Вот тебе и разница. Освободи помещение.
СЕМЁН. А если наоборот? Может быть, я жив, а ты умер?
АРКАДИЙ. Что? Как? Нет!
СЕМЁН. И стою перед тобой, кожа да кости, кровь с соплями. На, тронь. Я есть. Просто не все хотят меня замечать. Или ещё вариант: я жив, а ты со своими бабами – полтергейст. Шарашите по домам, бригада «ух», покоя не даёте. А, каково?
АРКАДИЙ. Что ты хочешь?
СЕМЁН. Выпить. Но не могу! Вот, демонстрирую. Подхожу ближе к водке, меня колбасить начинает, хоть воем вой «со святыми упокой». (Упирается взглядом в стопку с водкой.) Ну, гадина, жидкость ненавистная… я тебя… всё равно, упакую… хочу тебя, хочу… ааа! (Оседает на пол.) Хорошо-то как, Господи… какая водка, класс. И спать.
АРКАДИЙ. Стакан пуст. Мысленно выпил! Немыслимо. И спит ведь, как живой. Ну, я тогда свободен. Стёпка, я за тобой. (Уходит.)







Действие 2

СПАЛЬНЯ. Лидушка и Мария занимаются уборкой. Лидушка домывает полы, Мария набрасывает покрывало на тахту, с ровной поверхностью. На комоде стоит бутылка водки и поминальная стопка.

МАРИЯ. Как мы, Лидушка, не боимся находиться здесь, после вчерашнего? Вдруг Аркаша, с горя, конкретно видел привидение Семёна?
ЛИДУШКА. Сами вчера сбежали же, не домыли же. Чего же нам делать со страху теперь, не работать же, что ли? А на что тогда же кушать же. Меня когда же так мандражирует, голод же одолевает же жуткий.
МАРИЯ. А бутылка открытая стоит, кому? Зачем Аркашка её оставил?

Под покрывалом шевеление. Верх покрывала отбрасывается, и показывается Семён. Семён приподнимается, крутит головой, но открыть глаза не получается.

ЛИДУШКА. Может же для нас стоит, чтоб помянули же?
МАРИЯ. Как не стыдно побираться, Лидушка? Разве нами поставлено?
ЛИДУШКА. Не нами же поставлено - да, но нами может быть выпито же, почему нет.
СЕМЁН. О, кого я слышу сквозь ресницы…
МАРИЯ. Не стыдно?
ЛИДУШКА. Она же большая же, никто не заметит…
СЕМЁН. Я замечу.
МАРИЯ. Хочешь, чтобы я обиделась?
СЕМЁН. Поднимите мне веки…
ЛИДУШКА. У, ты… короста же… училка же консервированная…
СЕМЁН. О-ё-ёй, дозу - мне, дозу… последнюю и – всё. (Сходит с тахты, идёт к комоду, на запах, пальцами раздвигает веки, упирается взглядом в поминальную стопку.) Ну? А! Хорошо.
МАРИЯ. Звонят? Такой слабый звонок, заменить бы. Мне открыть?
ЛИДУШКА. Я тебя же слышать же не хочу же, я же обиделась.
МАРИЯ. Не смей даже отхлебнуть, покуда хожу, поняла? (Уходит.)
СЕМЁН. И спать… (Возвращается в постель.)
ЛИДУШКА. Поняла же, не поняла же… так же вот и живём же, интеллигентки – поломойки… по чужим же квартирам.
СЕМЁН. Всё, больше не буду… окончательно последняя была. (Укрывается, с головой.)
ЛИДУШКА (поглядывая на водку). Взять бы же, украсть же хотя бы же малость, незаметненько же… и живи же потом, как вполне же современный же гражданин же. Нельзя же быть приличным же человеком на мусорке, тут – кто же поспел, тот же и съел.
СЕМЁН (высунул голову из-под покрывала). Адекватно. (Укрылся.)

В дверном проёме - Раиса.

РАИСА. Лидушка, одевайтесь, ваша Маруська сказала, что вы готовы. Выходите, вас ожидают. (Уходит.)
ЛИДУШКА. Это же не мы, это же Семён же готов. И мне недолго осталось. (Уходит.)
РАИСА. Шутите, а у меня дел по горло. (Уходит.)

ГОСТИНАЯ. На серванте стоит фотография Семёна с траурной лентой.

МАРИЯ. Неужели нельзя без нас было венок заказать?
РАИСА. Нет уж, если венок от нас всех троих, так все трое и пойдём заказывать. Ты педагог, надпись процитируешь на траурную ленту. А без Лидушки ты разве бываешь где? Я ж иконку-то принесла. (Вынимает из-за лифа иконку, целует её, ставит возле фотографии Семёна, крестится.) А где здесь поминальная стопка?
ЛИДУШКА. В спальне же.
РАИСА (заглядывает в спальню).  Нехристи, нельзя же, чтоб стопаш покойного пустой был. (Уходит в спальню.)
МАРИЯ. Пустой? Как же так?
ЛИДУШКА. Только же был полнёхонек, аж с горочкой же… не я же, доча! Вот, тебе крест. Видала же, на какую ересь иду, а ведь я же ответственный перед совестью же своей атеист. А ну? (Уходит в спальню.)
МАРИЯ. А ну. (Уходит в спальню.)

СПАЛЬНЯ. Раиса наливает водку в стопку. Входит Мария, за ней – Лидушка.

РАИСА. Женщины, что скажу! Короче, люди без полиции навели справки. Теперь все знают, кто Семёна молотил, и чей удар оказался смертельным. Никакой экспертизы не надо.
СЕМЁН (выбирается из-под покрывала). Налили? Я не виноват. С Богом. (Сходит с тахты, идёт к комоду, упирается взглядом в поминальную стопку.)
МАРИЯ. И что?
РАИСА. А то, что не просто так Семёна нашего забили, с умыслом. Прости, Господи, душу мою грешную.
СЕМЁН. Не получается…
ЛИДУШКА. Да кому же он сдался-то?
СЕМЁН. Но-но-но!
МАРИЯ. И вы, Раиса Осиповна, знаете точно, в чём был смысл?
СЕМЁН. Ой, да не мешайте, бабы. Вам только трепаться бы. (Упирается взглядом в поминальную стопку.)
ЛИДУШКА. Ну, же, чего молчишь, Раиска?
РАИСА. Смысл в интриге! Это был заказ! Произошло заказное убийство! (Уходит.)
МАРИЯ И ЛИДУШКА (хором). О, блин! За ней. (Уходят.) 
СЕМЁН (отвлёкся от стопки). Ох, не смешите мне меня, пожалуйста, меня заказать! Блин, выпить не дадут. (Упирается взглядом в поминальную стопку.) Ну? А.. да… хорошо. И спать. (Возвращается в постель.) Всё, больше не буду… доза была финально последняя. (Ложится, укрывается, с головой, покрывалом.)

ГОСТИНАЯ.

МАРИЯ. Кто-то заказал Семёна? Он у нас, что, политик, бизнесмен?
ЛИДУШКА. А что, наш Сёмка же хуже других же, что ли? Или же, может же, лучше?
МАРИЯ И ЛИДУШКА (хором). Колись уже же, ну!
РАИСА. Заказала его баба. Всё, больше не скажу ни слова, подробности на исповеди.
ЛИДУШКА. А мы же теперь мучайся же, все знают, мы же нет же. Это же какой-то же нонсекс?
РАИСА. Узнаете, но не от меня. Вот подал бы Аркадий заявление в полицию, уже арестовали бы злодеев, с их злодейкой, и весь честной народ стал бы свидетелем.
МАРИЯ. Разве мой Сеня одобрил бы такую форму памяти о нём, как месть?
ЛИДУШКА. Сеня наш неплохой же был человек: кому же тяжесть поднесёт, походя, кому же окно без спроса  вставит же. Это же он тянул родителей же на своём же горбу.
РАИСА. А потом явился, откуда ни возьмись, Аркашка, на делёж наследства и объегорил нашего Сеньку.
МАРИЯ. Разве? Или они оба получили не равные доли? Только, как каждый из них распорядился? Если один на родительские гроши сколотил состояние, а другой, что ни роздал, то пропил, кто виноват? Хватит, надо идти, вынесу ведро и пойдём? (Уходит в спальню.)
ЛИДУШКА. Покойник никогда же не противился злу, особенно если выпьет. Не хотел же, а прощал же угрюмо.
РАИСА. Силком себя заставлял быть настоящим человеком.

СПАЛЬНЯ. Мария смотрит на пустую поминальную стопку.

МАРИЯ. Так! Эй! Стопка снова пустая или мне мерещится? Где опять водка!?

Входят Раиса и Лидушка.

ЛИДУШКА. Абзац.
РАИСА. Господи, помилуй, лично наливала!
ЛИДУШКА. Две же полные стопки же впустую, лучше я выпила бы…
МАРИЯ. Может быть, стакан протекает? (Осматривает стакан, ощупывает стол.) Сухо, что ли… или опять привидение?
ЛИДУШКА. Да иди ты же! Пугаешь только… тут все же тверёзые!
РАИСА. А что, запросто, что привидение. Неотмщённая душа, насильственно убиенного, бродит по родным и близким. Дело в том, что души людей, которые до смерти вели неправедный образ жизни и не отбывшие до конца свой жизненный срок, остаются на земле привидениями. Тем самым, они и живым не дают покоя, и сами маются, и засоряют атмосферу. Для того, чтобы отправиться в ад или в рай, как можно скорее, живым необходимо для умершего сделать что-то. Например, отомстить.
МАРИЯ. Теперь я налью-таки… 
ЛИДУШКА. Понятно же, что Семён, при всей же самокритике, считает же, что не виноват, умер-то же не от пьянства или другой же дури, но убит же, причём безвинно.
МАРИЯ. Из этого следует, что за Семёна надо отомстить? Это подтверждают, конечно, и ветхозаветное «око за око» и шекспировский «Гамлет»… и что из того?
РАИСА. Аркадий должен найти способ наказания преступников.

В дверном проёме появляется Степанида, наблюдает за женщинами, которые неотрывно смотрят на поминальную стопку.

СТЕПАНИДА. Ау? (Наслаждается испугом женщин.) Аркадий, конечно, как и все люди, изрядный подлец, но месть считает недопустимым. Аркадий наотрез отказался от преследования хулиганов, неосторожно убивших Семёна. Я спрашивала. Ау? Я зачем пришла: ваш кормилец женится на мне, сразу после сороковин. Хорошо, Раиса Осиповна, что и вы тут. Так вот, видеть всех вас здесь я, с Аркашей, впредь не желаем. С настоящего, причём, момента. Ау? Ключи от квартиры – на стол. (Уходит.) 
РАИСА. О, бня…(Уходит.)
СЕМЁН (привстаёт в постели). Что здесь? А, женщины воркуют, милые…
ЛИДУШКА. Без куска же хлеба пожилых же людей оставляешь, девка!
МАРИЯ. Не надо, мама, ругаться, ладно?
ЛИДУШКА. Мама? Ты сказала: мама!? Дожила: мама! А-то всё: Лидушка да Лидушка, как не родная. Доченька моя…
МАРИЯ (обняла Лидушку). Ничего, мама, если мы мирно оставим эту нечистую квартиру… хорошо?
ЛИДУШКА. Хорошо, Машенька.
МАРИЯ (в сторону гостиной). А вы, Степанида, надеялись насладиться нашим униженным выражением протеста? (Уходит.)
ЛИДУШКА. Так не дождёшься же! (Уходит.)

ГОСТИНАЯ. Степанида, прислонившись к косяку двери в прихожую, поджидает.

РАИСА. Бесстыдство.
СТЕПАНИДА. А ты тут… пристроилась! Понарожала свору детей от разных кобелей, и пользуется душевной слабостью моего супруга, тянет с него алименты. А ведь от него ты не рожала. Ау?
РАИСА. Разве он не добровольные пожертвования вносит на свою бывшую семью, где его любят до сих пор и ждут!
СТЕПАНИДА. Семинар на тему: «Аркадий и его прошлое», кончен. Я его кончила. Вы не имеете права находиться здесь без регистрации. Вы кого предпочитаете в провожатые: полицию или братков? Пошли вон. И чтоб я вас в моём доме не видела. Очистить помещение, живо. Ау? Ау.
РАИСА. Это ты заказала шпане забить Семёна до смерти! Чтоб не помешал тебе захомутать его обеспеченного брата. Не так, скажешь? Потом ты и Аркадия закажешь. И всякого, кто тебе не станет нужен. Знаем мы таких Степанид, навидались в телевизоре!
СТЕПАНИДА. Поцелуйте вы своё знание в кобчик, и все другие прочие телевизоры в придачу. Вон, я сказала! Ау!
МАРИЯ. Надеюсь, пребывание на похоронах нам, троим, не запрещено?
ЛИДУШКА. Запретит же она, как же. Аркадий Аркадьевич же защитит же нас, беззащитных же страдалиц.
СТЕПАНИДА. Похороны – ради Бога, но на поминках делать нечего.
РАИСА. Уж помянуть-то мы найдём, где и чем.
МАРИЯ. Ну, зачем мы опускаемся до мелкой свары? Разве поступок несчастной паршивицы, в некоторой мере, несправедлив? Что нам здесь надо, девчата? Это же всего лишь квартира, не вселенная же, зачем же за неё держаться, разве не так? Чего жалеть: пыли, грязи, мусора, так разве мы не убрались?
РАИСА. Пошли-ка мы вон отсюдова, девчонки.
ЛИДУШКА. Пошли же уже. (Уходит, с Марией и Раисой.)
СТЕПАНИДА. Ау, грымзы дурацкие, со мной не забалуешь. (Глядит на фотографию Семёна.) Вот так, Семён Аркадьевич, весь прошлый мусор – поганой метлой, из семьи, из новой жизни. А ты, как думал. (Щёлкает пальцем, как бы по носу, по фотографии.)

СПАЛЬНЯ.

СЕМЁН (дёрнувшись, как от щелчка, почесал нос, не отрываясь взглядом от стопки). Больно! Ну? А! Хорошо. Спать.

Входит Степанида.

СТЕПАНИДА. И поминальную выпили? От, старые засранки. (Наливает водку в стопку.) Нет уж, лярвы, хоть как, а при мне здесь всё устаканится. Самой, что ли, выпить? Не водку, винца. И позавтракать в собственном доме, без посторонних. Ну, уж нет, покуда холостячка, в закусочную! (Уходит.)
СЕМЁН. Выспался, вроде. Хорош. Подъём. (Уходит,)

ГОСТИНАЯ. Аркадий сидит у окна. На столе порожняя бутылка из-под водки. Рядом фотография Семёна с траурной ленточкой. Пустая стопка. Перевёрнутая плетёнка для хлеба. Входит Семён. 

СЕМЁН. Здравствуйте. А это я, ваше приватное привидение. Башку-то ломит! Аркаш, я готов выздороветь.
АРКАДИЙ. Водка кончилась.
СЕМЁН. Кончай пуржить! Два кило было…
АРКАДИЙ. Ты квасишь уже двое суток, себя поминаешь, бред.
СЕМЁН. Да иди ты… надо же. И что теперь делать?
АРКАДИЙ. Утром погребение. Надеюсь, оно тебя упокоит.
СЕМЁН. Да я до вашего погребения не доживу!
АРКАДИЙ. До вашего погребения, до вашего.   
СЕМЁН. Аркаш, я сам сгонял бы в лабаз, если б мог. Я ж без тебя, брат, сам не свой, как без рук. А!? Аркаша, родной мой… я утром, может быть, уйду уже насовсем. Налей, гад!
АРКАДИЙ. Утром, на своём могильном холмике, пей, сколько душе угодно, а в моём доме этому больше не бывать. Насмотрелся я на тебя за эти два дня, спасибо, выше крыши намело.
СЕМЁН. Блин, из принципа останусь. Ни в какое Царствие Небесное не пойду, здесь тебе нервы мотать буду. В домовые запишусь, волонтёром, бесплатно буду тебе спектакли закатывать. До последнего не отпущу. Да ты вообще должен быть мне благодарен, кто ещё-то в этой стране имеет личное привидение! Ты же, благодаря мне, теперь оказался выдающимся человеком. Можешь даже деньги брать за показ такой собственности, как я, не обижусь, пойму. Вот похмелюсь и придумаю, как бы намудрить так, чтоб по необходимости проявляться. Окупишь все свои затраты на меня за всю несостоявшуюся мою жизнь. Похмелишь?
АРКАДИЙ. Запросто. При условии, что ты придумаешь, как не появляться мне на глаза, во веки веков.
СЕМЁН. Что ты на меня кИдаешься, как на прокажённого, мы ж родные.
АРКАДИЙ. Кто на кого кИдается? Мне пора. Верю, больше нам не увидеться никогда. Во всяком случае, покуда я жив. Аминь.
СЕМЁН. Ты куда!?
АРКАДИЙ. К тебе, на квартиру, сидеть до утра над твоими бренными останками, традиции приходиться блюсти, сказали, что это ценность.
СЕМЁН. Не оставляй меня одного! Вдруг навсегда!
АРКАДИЙ. Никаких «вдруг», навсегда и – точка.
СЕМЁН. Мне страшно, Аркаша… зябко. Мне в голове больно …
АРКАДИЙ (достаёт из серванта бутылку водки, подходит к столу, наливает водку в стопку, накрывает сверху хлебом). Всё, что могу предложить напоследок. (Относит бутылку с водкой в сервант, порожнюю забирает со стола.) Пустую - в мусорку. Всё, что связано с тобой, браток, в мусорку.
СЕМЁН. Не хочешь со мной поговорить напоследок?
АРКАДИЙ. В последние дни желал по-настоящему. И что в ответ? Пьяная скотина, валяющаяся в моей постели, провонявшая перегаром всю мою квартиру… Ты - это не я, я - это не ты. У нас общего-то всего чуть-чуть: родители. Остальное поврозь. Поговорили?
СЕМЁН. Нет, не поговорили. Тебе от меня никуда не деться.
АРКАДИЙ. Ой ли! Будь здоров, привет там… всем знакомым. Прощай.
СЕМЁН. Прощай? Да ни за что. Отмахнуться, придумал. Думаешь, прощу тебе Степаниду? Ага, сейчас. Мне она, конечно, уже, незачем, но принцип дороже. Привидения разные бывают, я - недоброе. Ну, что, стопарик, так и будем гляделки пинать или уже облобызаемся?  (Упирается взглядом в поминальную стопку, вздрагивает, вскрикивает от боли.) А! Ау! Что? Кто!? Слышу тебя, слышу, уже иду.
АРКАДИЙ (кивает на стопку). Это была святая вода.
СЕМЁН (прислушивается внутри себя.) Подлец. И - на посошок. (Берёт поминальную стопку, выпивает залпом, занюхивает хлебом.) Святая, не святая, главное, сколько градусов. Хорошо. Зовут. Да, иду. Иду! (Уходит, не оборачиваясь.)
АРКАДИЙ. Семён!

Входит Степанида, моет пол шваброй.

СТЕПАНИДА. Всё, нанимаем домработницу. Меня мама женщиной рожала, а не половой тряпкой. Ау.
АРКАДИЙ. Отныне на кладбище ни ногой. Только разве, что в качестве заслуженного артиста государственного анатомического театра.
СТЕПАНИДА (брезгливо выжимает половую тряпку). В смысле?
АРКАДИЙ. В смысле, трупом. Отыграл я комедию с Семёном, нет его, и больше не надо. Нас не будет, никого не будет, чего же зря убиваться. Куксимся, Степанида Александровна? Уж не притомились ли от грязной работы по дому? А не надо было Марию с Лидушкой гнать. И те без лишней копейки остались, и ты при лишних делах.
СТЕПАНИДА. Видала я их… на бульваре поют втроём. Ритуальное трио имени Харона. Злая я, недобрая, да?
АРКАДИЙ. Я пригласил их на поминки. Сейчас придут, еле уломал. Странное дело, Стёпа, почему, кроме меня, мало, кому хочется видеть тебя?
СТЕПАНИДА. А меня не надо видеть, меня надо понимать. Ау? Я женщина строгая, даже суровая. Со мной нашару не побалуешь.
АРКАДИЙ. Сегодня сороковины, и – всё, баста. Уж лучше я выполню всё, как предписано, стерплю ритуальные неудобства, зато привидениям в моём доме не бывать.
СТЕПАНИДА. Ну, как можно верить в ерунду, Аркаша, ты же взрослый.
АРКАДИЙ. Ерунду?! Три дня он мне мозги парил вот в этой самой комнате. А только я забубенил по-христиански, молебен заказал да святой воды вместо водки подлил, так его и не стало.
СТЕПАНИДА. Хватит вздор молотить. Уже больше месяца прошло, как он исчез, не говори о нём в настоящем времени, неуютно.
АРКАДИЙ. Вот я и хочу, чтоб его здесь не было наверняка. Завтра утром священник придёт, квартиру чистить.
СТЕПАНИДА. Может, я зря тогда вожусь, пусть уж за компанию и полы помоет? Завтра свадьба, а он людей в дом тащит!  Как неприятно, когда мужчина шарахается от теней. Скоро поклоны начнёт бить перед иконами, с утра, своим деревянным лбом, будить будет стуком, когда я ещё сплю.
АРКАДИЙ. Что ты сказала, завтра свадьба? Только не говори, что наша!
СТЕПАНИДА. Чья же ещё-то!? Другие меня не волнуют.
АРКАДИЙ. Про свадьбу расскажи, а?
СТЕПАНИДА. Сегодня траур по брату кончается. Я договорилась, завтра, в ЗАГСе, одномоментно, у нас примут заявление и тут же зарегистрируют. Конечно, надо заплатить. Я и кабак забронировала. Чего тянуть? Пора остепениться, Аркадий. Ты повстречал настоящую любовь, взаимную, которая не против эту встречу скрепить узами. А с утра мы сходим к нотариусу, он будет ждать. Заключим брачный контракт. Чин чинарём. Что, дорогой? Ты обещал жениться, я поверила и обеспечила условия для претворения в нашу жизнь данного обещания. И твоя совесть чиста, и удовлетворена моя доверчивость. Ах, лишь бы медовый месяц грянул!
АРКАДИЙ. Медовые месяцы придуманы для невинных баб, чтоб они без помех привыкли к женской доле.
СТЕПАНИДА. Милый, как скажешь. Главное, счета оплати, прочее обсуждаемо.
АРКАДИЙ. Ещё скажи, что у меня нет выбора.
СТЕПАНИДА. Есть, отказ. Сразу скажу, потом можешь навещать меня, не прогоню, не испугаюсь. Но жалеть не буду, что ты, Аркадий Аркадьевич Двойнишников, стал очередным привидением.
АРКАДИЙ. Очередным!?
СТЕПАНИДА. Ах, не восклицайте, мужчина, мне недосуг.
АРКАДИЙ. Пошлячка!
СТЕПАНИДА. Стерпится, когда любовь. А я тебя прощаю. Звонят? Замени уже звонок на погромче!
АРКАДИЙ. Это они. Мы ещё побеседуем. (Уходит в прихожую.)
СТЕПАНИДА. Любовь любовью, Аркашка, но мужик придуман не для счастья, а для обслуживания женских желаний.

ПРИХОЖАЯ. Аркадий открывает входную дверь. Входят Раиса, Лидушка и Мария, с магнитофоном в руке.

АРКАДИЙ. Чего топчетесь, проходите.
МАРИЯ. А точно можно?
АРКАДИЙ. Ну, я же сказал.
МАРИЯ. Разве здесь твой голос решающий?
СТЕПАНИДА. Ой, да ладно вам, тётенька! 
ЛИДУШКА. Тут ещё кто-то же есть и будет, разве же, кроме нас?
СТЕПАНИДА. Эта ещё будет мне тут «жекать»!
АРКАДИЙ. Девчата, я вас прошу… не обижайтесь.
РАИСА. Однако, оскорблять не рекомендую. Нашёл девочек. Или мы неполноценно жили, что ли? Ещё подумают, что спал со мной поврозь, обидно. 
ЛИДУШКА. Раиса, я же верно поняла же: он хочет нам сказать же, что у нас уже опять мохом же заросли.
МАРИЯ. А что, если нам, как можно быстрее, помянуть Семёна и разойтись? Стоит ли затягивать процедуру?
СТЕПАНИДА. Вот именно. Я перед ними, Аркадий, стелиться не собираюсь. Хочешь, пои, корми, а меня уволь. И марш на кухню! Ау.
АРКАДИЙ. Хватит цапаться! Всем войти в гостиную, сесть за стол и ждать, пока я принесу, что положено. Ну?
МАРИЯ, ЛИДУШКА И РАИСА (хором). Нууу, ага. (Уходят в гостиную.)
АРКАДИЙ. А вам, Степанида Александровна, мой добрый мудрый совет: заткнись, садись и поминай. Ферштейн?
СТЕПАНИДА. О,кей, мой милый.

ГОСТИНАЯ. Мария, Лидушка и Раиса усаживаются, рядком, за стол. Входит Степанида, за ней – Аркадий.   

СТЕПАНИДА. А я – в любимом кресле. На этот паноптикум надо смотреть из партера.
АРКАДИЙ. Только без рук и без мата, ага? Я – мигом. Крали мои, не шалите. (Уходит.)
МАРИЯ. Какой-то запах, что ли?
ЛИДУШКА. Так если же месяц подметать и не проветривать же, где набраться же ароматов.
РАИСА. Стоит моя иконка. Эх, Семён, Семён… такую компанию объединил и умер. За что?
МАРИЯ. Зато нескучно, правда?
РАИСА. Когда ты перестанешь говорить вопросами, училка? Что ты вечно собеседника в неловкость ставишь. Потому у тебя и не ладится с мужиками, они вопросов не любят, они их любят сами задавать.
МАРИЯ. А женщина делает вид, что не знает ответа, вот и мир в семье?
СТЕПАНИДА. Ау, меня забыли обсудить, не отвлекайтесь.
ЛИДУШКА. Здесь нечисть завелась что ли же, шебуршит же что-то?
РАИСА. Мне тоже показалось, будто пискнуло.
ЛИДУШКА. Заведётся же такое и запищит, если так полы-то же мыть. И цветы же не политы, и на столе же пальцем по пыли рисуй же, не хочу.

Входит Аркадий, с закуской на тарелках.

АРКАДИЙ. Все живы?
ЛИДУШКА. Кроме же, Аркадий Аркадьевич, вашего же брата же.
АРКАДИЙ. Что пить будете?
ЛИДУШКА. Дикий же вопрос, поминки же, конечно, водку же.
АРКАДИЙ. Так и знал. (Ставит бутылку водки.) Наливайте сами, пожалуйста, запах спиртного меня раздражает. Голова начинает болеть, желудок… псих разбирает.
РАИСА. Ещё бы, обозревать наш мир трезвым взглядом – это труд, заболеешь тут.
МАРИЯ. Вы на что-то подбиваете Аркадия, Раиса Осиповна?
РАИСА. Я очень аккуратно рассуждаю вслух.
МАРИЯ. А может вам лучше заняться непосредственным розливом?
РАИСА. Спасибо за доверие. (Наливает водку.)
ЛИДУШКА (взявшись рюмку, поднимается). Умереть же в тридцать три года же это достойно. Все приличные христианские же мужчины так делают. Не у всех же получается, но всеобщее же устремление же очевидно. Но мир же наш строят-то атеисты же. Да такой мир едва же держится. Но, что характерно же, атеистические строители же умереть не спешат. Отсюда предлагаю первый же тост: за оставшихся же с нами мужчин.
МАРИЯ. Лидушка, ты уже не перебрала ли?
СТЕПАНИДА. В таком возрасте и всё – «Лидушка», ау.
ЛИДУШКА. Да. Мне в обед же сто лет, а к ужину же – все двести. Так пусть меня же ещё тысячу лет же кличут Лидушкой, я не обижаюсь. Мне же это даже в жилу, я же вечно молодая!
СТЕПАНИДА. Вечно молодые живыми не бывают.
ЛИДУШКА. А вот я же вот выжила и живу.
АРКАДИЙ. Неужели нельзя хотя бы на поминках сдерживаться?
МАРИЯ. А у кого тут недержание? Уж не у твоей ли невесты, молодец?
РАИСА. Ну, пора и честь знать. Взяли, подняли за помин Сени, выпили и пошли отсюда, нахрен. Маруся, ты у нас педагог, хоть и школьный, тебе говорить. Всем встать.
МАРИЯ. Помянем Семёна? (После паузы). Чего не пьём?
РАИСА. Это всё, что ты смогла сказать?
МАРИЯ. В вопросительной форме – всё, а в утвердительной – стоит ли? Крыша не рухнет ли? Устоят ли стены?
РАИСА. Поняла, вопросов нет, пьём.
ЛИДУШКА. С Богом, за Семёна.

Раиса, Лидушка и Мария выпивают.

МАРИЯ. Песня?
РАИСА. Плюсовочку, Маша, запускай.
ЛИДУШКА. Прими на грудь, Раиса.
РАИСА. Готова. (Обнимает за плечи Марию и Лидушка, те пристраивают головы на её груди.) 

Раиса, Лидушка и Мария исполняют песню «Ой, ты, степь широкая». Степанида плачет. Аркадий – у окна, глядит в небо.

АРКАДИЙ. Надо же так петь… Зачем мы прежде не собирались вот так…
СТЕПАНИДА. Может, потому, что Семён не мог так часто помирать?
АРКАДИЙ. Да ты плачешь!
СТЕПАНИДА. Утрусь, ничего…
МАРИЯ. Ну?
РАИСА. Согласна.
ЛИДУШКА. Идём же.
АРКАДИЙ. Да вы обалдели, куда!? Посидите ещё, пожалуйста…
СТЕПАНИДА. Попоём…

Раиса, Лидушка и Мария уходят в прихожую.

ПРИХОЖАЯ. Лидушка, Мария и Раиса. Входит Аркадий. 

АРКАДИЙ. Девки, что ж вы…
МАРИЯ. Посидели, разве нет?
АРКАДИЙ. Маша, знаю я тебя, это ты воду мутишь, с панталыку людей сбиваешь. Не понимаю, думаешь? С уборкой в квартире случилась накладка, но не по моей же вине. Других-то работодателей я же у вас не отбивал…
МАРИЯ. Не по твоей вине!?
ЛИДУШКА. Доча! Не заводись! Зря же вы её задеваете же, Аркадий Аркадьевич… знаете же, не тронь педагога же, оно же и пронесёт. А дочу мою, за что же ушли же из любимой же её школы? За правду. Она вам нужна?
АРКАДИЙ. Мария?
РАИСА. Правда.
МАРИЯ. Из школы ушли! Меня! Урождённую училку!
РАИСА. Маруся, мы не на церковной службе, откровения нам ни к чему.
СТЕПАНИДА. Аркадий, я же тебя предупреждала, не надо было их приглашать, одна вредная болтовня. Ау?
МАРИЯ. Ау!? Всё аукаем?
АРКАДИЙ. Маня! Не надо проповедей, прошу тебя! Не для того я с тобой разводился, чтобы опять выслушивать. Собрались уходить? Жаль, что недолго посидели, но если идти надо, значит, надо идти. Да, ещё одно. Зарапортовался, как-то вы всё резко скомкали. (Идёт к серванту, вынимает из шкафчика три конверта.) Здесь расчёт. С каждой из вас. Не сочтите за оскорбление, пожалуйста. Просто я всем вам что-то должен. Не отказывайтесь, ради Бога. Деньги чистые, они ваши по праву. Раиса, всё, что могу. Лидушка же, от всей же души. Маша, не откажись, ладно? На посошок?
ЛИДУШКА. На посошок!
МАРИЯ. И что?
РАИСА. Только не отходя от порога.
СТЕПАНИДА. Суетись, Аркашка, пошевеливайся, ау.
АРКАДИЙ. Если кто-то скажет ещё хоть одно слово без моего на то позволения…  Девчонки… сами, ага? (Подносит женщинам бутылку водки, с рюмками.) Закусить?
МАРИЯ. А зачем?
РАИСА. Наливать – моя работа.
ЛИДУШКА. Семёну же уже наплевать, ему же лучше, чем нам же. Поэтому предлагаю же выпить за приличного же мужчину, Аркадия Аркадьевича же Двойнишникова.
РАИСА. Всё - при нём, только стержня нет.
СТЕПАНИДА. Нормально у него со стержнем, отвечаю.
АРКАДИЙ. Ну, пейте, пейте уже.
СТЕПАНИДА. За тебя. Значит, и за меня. Ау?
РАИСА, МАРИЯ И ЛИДУШКА (хором). Ни за что. (Ставят рюмки, кто куда.)

В дверях появляется Семён – в ослепительно белом костюме и белой шляпе.

СЕМЁН. Ребята, я ничего не пропустил?
АРКАДИЙ. Семён!? А чтоб ты сдох, зараза! Опять двадцать пять…
СЕМЁН. Тридцать три. Я умер в тридцать три.
АРКАДИЙ. Да пошёл ты!.. со своими гнусненькими прикольчиками, хохмачишка. Ну, что надо?
СТЕПАНИДА. Аркадий!?
СЕМЁН. Представь меня обществу. Не-то общество обидится на собственную слепоту и недопонимание, и упечёт тебя, зрячего умника, в психушку, ещё до регистрации брака. Так что, покажусь девкам?
РАИСА, МАРИЯ и ЛИДУШКА (хором). Что такое!?
АРКАДИЙ. Научился проявляться?
СЕМЁН. Попотел на курсах новопреставленных. Здесь, где я на самом деле, к людям со всем вниманием, не то, что у вас. А девушки-то наши уже устали, небось,  каменеть от изумления.
АРКАДИЙ. Сначала у них разрешение спросить надо. Может, они тебя видеть не хотят. Кстати, ты на поминки или надолго?
СЕМЁН. Навсегда, если будешь себя вести неправильно. Ты на баб глянь.
АРКАДИЙ. О, с ними – серьёзно…
СЕМЁН. Ещё немного и нашего, покойницкого, полку прибудет. Ну же!
АРКАДИЙ. Надеюсь, знаешь, что делаешь. Дорогие мои… наши  женщины. Спустя месяц, к нам… ко мне… нет, всё-таки, к нам, вернулся Семён. В виде привидения.
СЕМЁН. Спроси, они меня хотят смотреть?
АРКАДИЙ. Остолбенели. Сам спроси, мне не верят.
СЕМЁН. Против воли живых переть не имею права.
АРКАДИЙ. Хочешь сказать, что видеть тебя – моя добрая воля?
СЕМЁН. Каждому закону причитается поправка.
АРКАДИЙ. Я – поправка?
СЕМЁН. Ну, уж не закон. Спрашивай, пора кончать политесы.
АРКАДИЙ. Торопишься?
СЕМЁН. Естественно! Справил нужду – отдыхай в раю. Я тут по делу.
АРКАДИЙ. Тебя в рай пустили? Не может того быть.
СЕМЁН. Долго объяснять, и не обязательно, потому что не поймёшь.
МАРИЯ. Мы вам не мешаем?
РАИСА. Сёма, если ты есть, кончай трепаться, появляйся уже.
ЛИДУШКА. Извините, отказываюсь встречаться же с покойником в недопитом же состоянии. Требую продолжения банкета же, а там, хоть потоп.
РАИСА. Хлопнули.

Раиса, Мария и Лидушка выпивают. 

СТЕПАНИДА. Бред какой-то. Вы что, тут все аукнулись?
АРКАДИЙ. Сейчас увидите.
СТЕПАНИДА. А я, может, не хочу.
СЕМЁН. Ещё бы.
АРКАДИЙ. Ты о чём?
МАРИЯ. Ну?
РАИСА. Ну!
ЛИДУШКА. Ну же.
РАИСА, МАРИЯ и ЛИДУШКА (хором). Мы готовы!
СЕМЁН (проходит к окну, на ходу снимает пиджак, выворачивает его алой изнанкой, одевает, снимает шляпу, выворачивает её алой изнанкой, надевает.) Вот я. Здравствуйте.
РАИСА, МАРИЯ и ЛИДУШКА (хором). Ух, ты… ох…
ЛИДУШКА (подходит к Семёну, подаёт руку). Лидушка…
СЕМЁН. А я знаю. Вас, тёща так просто не забудешь.
ЛИДУШКА. Что же за намёки, когда дама же перед вами стоит с протянутой же рукой?
СЕМЁН. Прошу прощения, живым нельзя соприкасаться со мной, пропадёте, провалитесь в тартарары.
ЛИДУШКА (прячет руку за спину). Надо же, какая пикантная же перспектива…
СЕМЁН. Как я вам?
СТЕПАНИДА. С кем она разговаривает!?
ЛИДУШКА. Что, глаза застило же, или придуряешься?
СЕМЁН. Стеша меня не видит. Она не захотела, я ей не показался.
РАИСА. Ишь, как у вас там всё деликатно. Сеня, как ты там без меня?
СЕМЁН. Уже легче.
СТЕПАНИДА. Аркаша! Мне страшно!
АРКАДИЙ. Не бойся, малышка, никаких ужасов, наивный мультик.
РАИСА. О, среди нас малышка нарисовалась? Та, что ли, с кипячёной грудью? Ты, девка, энергию-то вырубай иногда, молоко сбежит.
МАРИЯ. У самой-то, чуть на колени не валятся, как будто?
РАИСА. У меня, по сравнению, с ней не грудь, а так, грудная клетка.
АРКАДИЙ. Прекратите доставать мою Степаниду. Не будите во мне зверя.
РАИСА. Ты по гороскопу – собака, а я – дракон. Что, померимся зверями или пусть себе отдыхают?
СЕМЁН. Не отвлекайся, Рая. Как живу, спрашиваешь? Да, пожалуй, точно, как в мультике. Здесь всё, как у вас, только страшно красиво и всё понятно… про ваш мир. Тут свои недопонимания. Как дети?
РАИСА. Слава Богу, Сеня, слава Богу. Заглядывай как-нибудь.
СЕМЁН. Позовёшь, приду.
РАИСА. Посмотрим. А я тебя больше всех жалела всегда, помнишь?
ЛИДУШКА. Больше же нас, что ли!
РАИСА. А то!
МАРИЯ. Зачем вспоминать прошедшее?
СТЕПАНИДА. Хватит, хватит, хватит!
АРКАДИЙ. Стеша моя…
СТЕПАНИДА. Не смей! Стешей меня называла только мама! И он – Семён. Чтоб я не слышала от тебя этого имени, понял? Никогда!
АРКАДИЙ. Ты на кого голос повышаешь, фря!?
СЕМЁН. «Фря» – моё слово.
СТЕПАНИДА. Кто «фря»? Да я на тебя всю городскую братву спущу, без ЗАГСа весь твой бизнес поимею…
АРКАДИЙ. Так, интересненько…
СТЕПАНИДА. Что, забоялся? Подвинься в тень. Семён пришёл за мной. Ты пришёл за мной? Покажись мне, я должна тебя видеть. Я хочу! Семён!
СЕМЁН. Хочешь, пожалуйста.
СТЕПАНИДА. Семён… ты…
СЕМЁН. Вот я. Здравствуй.
СТЕПАНИДА. Здравствуй. Вот ты, какой. Знаю, зачем ты здесь, знаю. Почему со мной так? Другие, их миллионы, гадят, воруют, убивают, и хоть бы раз к ним кто с того света заявился, живут себе хоть бы хны, даже не краснеют. А что такого сделала я, чтобы жертва пришла со мной поквитаться? Почему не к тем пацанам, кто убивал в реальности! Я их только попросила, чтобы они тебя как бы проучили, аккуратно… вру. Да! Я заказала тебя, женишок убогий. Жалко было бросать тебя, и люди осуждали бы. А так – бац, и нет Семёна. Вру. Ты мне нужен был для того, чтобы добраться до твоего брата… трезвого, обеспеченного, одинокого спонсора. Которого я полюбила. Мстить пришёл за свою смерть? Мсти, я готова.
АРКАДИЙ. Вон оно, в чём дело! Оставь её, брат. В конце концов, разве нет и моей вины перед тобой? Есть, и она велика. Тогда я виновен, мсти мне.
МАРИЯ. Моя вина в том, что я, учитель, взрастила такую юность, которая, не моргнув глазом, может смахнуть с лица земли жизнь, убить человека. Я воспитала молодость, которая с улыбкой гробит всё, что не она…
РАИСА. Перестань, Маруся. Что может поделать школа с моими детьми, когда у них такая мать, как я? Разбивала чужие семьи, затаскивала в койку озабоченных юнцов… и так далее, и тому подобное. И сколько нас, таких, сладострастных, жадных, ненасытных…
ЛИДУШКА. Помолчи же. Я свою вину же знаю, но раскаиваться буду лично с тем, кто называет же себя моим отцом, с Богом. А вот Семён у нас, прямо-таки, святоша же! Ну, и что ты хочешь? Чего явился? Кто тебя же звал же? Чего ты живых нервируешь? Зачем ты же здесь?
СЕМЁН. Ну, уж не за тем, чтоб мстить. И не за вашими покаяниями. Просто я пришёл сказать вам, что ни в чём вас не виню, что здесь мне хорошо… здесь, где я на самом деле. Здравствуйте, я пришёл просить у вас прощения.
СТЕПАНИДА. И всё!? А мы тут рассифонились…
ЛИДУШКА. Тебе, надо у нас просить же прощения?
СЕМЁН. Да.
ЛИДУШКА. Ну, так проси! И кончим.
СЕМЁН. Простите. (Уходит.)
РАИСА, МАРИЯ и ЛИДУШКА (хором). Ушёл.
МАРИЯ. Ну, Лидушка же, ну зачем же ты с ним так?
ЛИДУШКА. Я тебе же не «Лидушка», я тебе же мама! Ясно?
РАИСА. Не обиделся бы, всё-таки, сила у них, потусторонних… эх.
ЛИДУШКА. На что ему же обижаться? Слыхала же, ему там хорошо. А вот нам же тут же несладко, факт.
СТЕПАНИДА. Уеду, к чёртовой матери, за границу. Чтобы жить, как человек, здесь надо обязательно обмануть, ограбить, а всего дешевле убить. Здесь нет ничего святого, только деньги. 
МАРИЯ. А может быть лучше не гнаться за деньгами? Может быть, лучше гнаться за собой?
ЛИДУШКА. Кому же ты говоришь, доча, что ты же мечешь бисер же… пусть уезжает же, нам-то же, что же. Если успеет, потому же, что я уже отправила в полицию анонимку. И подписалась же! Так что, девушка, сидеть же вам, как миленькой.
МАРИЯ. Врёшь? Мама!
ЛИДУШКА. Вру же, я не стукачка, я честная же дура.

РАИСА. Меньше заказчиков – меньше заказов. Насчёт денег. (Кладёт конверт на стол.) Я всех отцов своих детей держу за жабры крепко, все у меня алименты платят. Так что, обойдусь. А тебе, видно, деньги нужнее, если ради них готова прибить любимого человека. Конечно, молодость. Прими.
МАРИЯ. И мне не надо, я на них не рассчитывала. (Кладёт конверт на стол.) Надеюсь, не пустишь их на оплату услуг очередных убийц? Мама, а ты?
ЛИДУШКА. А что – мама же, что же… и я… уж как-нибудь обойдусь же. (Кладёт конверт на стол.) Своими же собственными руками же отдаю. Так же с ума сойти же можно от самоуважения.
РАИСА. Иконку заберу.
МАРИЯ. И домой, домой, домой?
ЛИДУШКА. Ура же, ура же, ура. (Уходит, с Марией и Раисой.)
АРКАДИЙ.
СТЕПАНИДА. Ты меня сдашь?
АРКАДИЙ. Прощай.
СТЕПАНИДА. Я всегда любила Семёна. 
АРКАДИЙ. Да? Ну, его всегда все любили, а замуж предпочитали за меня. Привык. Так что, без обид. Меня никто не любит. Стеша… тьфу ты, то есть Стёпа… я пойду, прогуляюсь. Если ты за собой захлопнешь дверь, насовсем, не обижусь.
СТЕПАНИДА. Я первая уйду. Я здесь не прижилась. (Уходит.)
АРКАДИЙ. Здесь сыро, зябко и гнилостно, что ли. Здесь, где я на самом деле. Являешься сюда, и в тебя вбираются, гнусавят, зудят, расцарапывают ощущения дурного и, обыкновенно, трагического. Голова тяжела, невыносима, и хочется, в мусорной вазе, на углу, найти пистолет, чтоб стреляться с собою. Непременно, в висок. Тогда выстрел вынесет мозг, и в черепной коробчонке станет свежо и чисто. Разве, что темно. Уж Бог с ним, со светом. Здесь сумеречно, горестно и душно. Снимаешь, лоскут за лоскутом, одежды. Сцарапываешь, маску за маской, пахнущий серой и дымом, свой карнавал. Стягиваешь, шкуру за шкурой, прожжённую и пропоротую оболочку. И застываешь. В единственном и последнем вечном мгновении. На пороге проёма неизбежного конечного пристанища, густо-синего в бордовых сполохах. Потом. Наполненный стужею и высотою, желаешь ступить. Непременно ступить! Выходит же просто шаг. Только шаг. Всего лишь шаг. Суетливый, мелкий. Не свершается поступь, комкается, рвётся на шажочки: точка-тире… точка-тире… правая нога то подворачивается, то вытягивается, и не выходит ровно, уверенно, достойно; не выходит. И не выходит. Потому, что собою не шутят.