Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 10

Графская доля Мусина-Пушкина

Глава 10. Рапорт для Витте

Кабинет Управляющего банками на третьем этаже Адмиралтейского ведомства в этот послеполуденный час казался погружённым в серые, сонные сумерки. За окнами продолжал занудно шуметь петербургский дождь, размывая контуры стоящих на той стороне реки кораблей. В комнате пахло дорогим табаком, сургучом и резким, аптечным запахом ментоловых капель.

Светлейший князь Александр Андреевич Ливен сидел за своим столом, глубоко откинувшись на высокую кожаную спинку кресла. Его породистое лицо в полумраке казалось совсем восковым, а под глазами залегли тяжёлые, тёмные тени. Гофмейстерский мундир Министерства финансов сидел на его исхудавших плечах как-то непривычно свободно, словно князь за эти сорок восемь часов ультиматума потерял последние физические силы. На сукне перед ним одиноко белел батистовый платок.

Владимир вошёл ровно в три часа дня, чеканя кавалергардский шаг. В его руках была всё та же серая папка Мещерского, но теперь поверх её картонной обложки белел хрустящий, плотный лист Государственного банка империи с жирным синим штампом казначейства. Граф остановился у стола и чинно, с безупречным чиновным достоинством склонил голову.

— Извольте получить, Ваше Сиятельство, — голос Владимира, сохранивший абсолютное тютчевское хладнокровие, прозвучал в затихшем кабинете весомо и отчётливо. — Исполнительное производство по Вышневолоцкому уезду завершено. Купец Полуэктов внёс первую треть долга наличными в кассу банка ровно в одиннадцать часов пятьдесят пять минут утра. Тринадцать тысяч рублей. Порубки леса в «Красном Бору» прекращены.

Князь Ливен медленно открыл глаза. На его бледных губах проступила слабая, вымученная, но искренняя улыбка. Он протянул узкую, прозрачную руку, взял квитанцию и долго, внимательно всматривался в синюю печать, словно до конца не верил, что этот двадцатишестилетний богородский выдвиженец смог совершить то, на что месяцами не решались столичные департаменты.

— Тринадцать тысяч рублей наличными... С Мещерского... — тихо, сипло проговорил Ливен, качнув головой. — Невероятно, граф. Мне сегодня с утра трижды звонили из Государственного совета. Князь Святополк-Мирский лично просил меня «умерить пыл вашего молодого Товарища». Говорили о чести кавалергардского мундира, о заслугах генерала под Плевной... А вы просто пришли и забрали казенные деньги. Столыпинская закваска, истинно столыпинская.

В этот момент князя снова скрутил сухой, надрывный кашель. Ливен судорожно схватил со стола платок, прижал его к губам и согнулся, содрогаясь всем телом. Это угасание сильного, умного тридцативосьмилетнего человека происходило прямо на глазах Владимира. Из глубины груди Управляющего вырывался свистящий, хриплый звук — балтийский туман неумолимо сжигал его лёгкие, и каждый министерский доклад Витте давался князю ценой собственной жизни.

Владимир не шелохнулся. Его ледяной, чистый взгляд остался неподвижен. Он безупречно держал казенную дистанцию, не позволяя себе выказать ни капли неуместной жалости, которая могла бы оскорбить гордость светлейшего князя.

Спустя минуту Ливен перевёл дыхание, аккуратно спрятал платок в карман и, тяжело дыша, пододвинул к себе чистый лист бумаги с министерским грифом. Его пальцы, держащие золотое перо, заметно дрожали, но почерк оставался строгим и каллиграфическим.

— Ну что же, Владимир Владимирович, — князь обмакнул перо в чернильницу. — Своё боевое крещение на испытательном сроке вы выдержали блестяще. Вы доказали министру финансов, что умеете заставлять закон работать там, где другие видят лишь громкие фамилии. Я прямо сейчас подписываю официальный рапорт на имя Сергея Юльевича Витте.

Перо со скрипом побежало по бумаге, выводя чеканные строки: «Действия исполняющего обязанности Товарища управляющего графа Мусина-Пушкина по взысканию недоимок с Вышневолоцкого имения нахожу отменно ревностными, государственно полезными и послужившими к безусловному укреплению казенного интереса. Полагаю оного к представлению...»

Ливен поставил размашистый росчерк, припечатал лист тяжёлой сургучной печатью Управления и протянул документ Владимиру:

— Отвезите лично на Мойку, в Особенную канцелярию. Секретарь Витте предупреждён. Этот рапорт, граф, открывает вам прямую дорогу к высочайшему утверждению в должности в будущем году. Но помните: в Петербурге за каждым таким триумфом всегда следует ответный ход тех, чьи кошельки вы опустошили буквой нашего закона. Мещерский и его лесные дельцы этого не забудут. Будьте осторожны на Мойке. Поединок только начинается.

Владимир принял плотный лист, бережно спрятал его в карман форменного сюртука и чинно склонил голову. Оброк в Богородске был выполнен, но здесь, в холодном жерле имперской столицы, его ждал куда более глубокий и опасный государственный узел.

***

Выйдя от князя Ливена, Владимир спустился на первый этаж Управления, где в приёмной Особой канцелярии его уже поджидал Алексей Путилов. Тот стоял, прислонившись к мраморному подоконнику, и неторопливо натягивал безупречные лайковые перчатки. Увидев в руках Мусина-Пушкина запечатанный пакет с министерским грифом, Путилов понимающе и азартно улыбнулся.

— Рапорт у вас, граф? Великолепно. До Мойки пакет подождёт до четырёх часов — у Сергея Юльевича сейчас коллегия по таможенному тарифу с немцами, — Алексей Иванович дружески взял Владимира под локоть. — А посему, Владимир Владимирович, извольте сменить казенную строгость на светский аппетит. Нас ждёт Большая Морская. Карета внизу.

Ресторан «Кюба» на Большой Морской, 16, славился как неофициальный штаб финансового и дипломатического Петербурга. Именно здесь, за изысканными обедами от великого француза Жана-Пьера Кюба, решались судьбы многомиллионных французских займов, распределялись концессии на постройку железных дорог и ковались головокружительные чиновные карьеры ведомства Витте.

Швейцар в роскошной ливрее с позолоченными галунами почтительно распахнул перед графом и его спутником тяжелые стеклянные двери. Огромный зеркальный зал «Кюба» встретил их тихим, благородным гулом светских бесед, хрустальным звоном бокалов Baccarat и тончайшим, пьянящим ароматом изысканной французской кухни, дорогого гаванского табака и тонких дамских духов. За столиками, укрытыми белоснежными крахмальными скатертями, мелькали расшитые золотом воротники сенаторов, строгие вицмундиры директоров департаментов и дорогие партикулярные сюртуки столичных банкиров.

Метрдотель с поклоном препроводил Мусина-Пушкина и Путилова к уединённому угловому столику у высокого окна, скрытому раскидистой пальмой в кадовке.

— Что изволите, господа? — официант во фраке бесшумно вырос у стола, держа наготове блокнот. — Сегодня Жан-Пьер рекомендует свежую стерлядь в белом вине, нежнейшее филе-миньон под трюфельным соусом и, разумеется, марсельскую уху. К рыбе изволите шабли девяносто третьего года?

— Именно шабли, любезный, — Путилов небрежно махнул рукой. — И стерлядь. Для графа — филе-миньон. Плюс две порции каспийской икры на колотом льду для начала. И поживее.

Официант растаял в воздухе. Путилов откинулся на мягкую спинку стула, обвёл зал беглым, проницательным взглядом хищника и лукаво подмигнул Владимиру.

— Посмотрите налево, граф. Видите того тучного господина у зеркала, который с таким аппетитом уничтожает рябчиков? Это действительный статский советник Коковцов, директор казначейства. Хладнокровнейший бухгалтер, правая рука Витте по бюджету. А чуть правее, в глубине — Пётр Барк из Кредитной канцелярии, шепчется с французским атташе. Здесь, Владимир Владимирович, бьётся истинный пульс империи. Не в Зимнем дворце и не в залах Государственного совета. Здесь, где считаются живые, настоящие деньги.

Владимир слушал коллегу, сохраняя своё неизменное, ледяное тютчевское хладнокровие. Он аккуратно развернул тяжелую льняную салфетку. Роскошь «Кюба» после спартанских богородских будней и казенных кабинетов не кружила ему голову — кавалергардское прошлое и шереметевская кровь приучили его к блеску столицы с юности.

— Красивое место, Алексей Иванович, — ровно произнёс Владимир. — Но стерлядь в белом вине не закроет недоимки нечерноземных губерний. Вы упоминали, что у вас есть для меня новые ведомости?

— Ох, граф, вы неисправимы! Настоящий столыпинский кремень, — Путилов тихо рассмеялся, когда официант бесшумно расставил на столе вазы с икрой на серебряных подносах и наполнил хрустальные бокалы золотистым, играющим на свету шабли. — Извольте сначала выпить за ваш вышневолоцкий триумф. Вы заставили Полуэктова платить, и это заставило притихнуть многих на Мойке.

Они пригубили ледяное, ароматное вино. Путилов подцепил серебряной лопаточкой порцию тёмной, лоснящейся икры и, понизив голос до конфиденциального полушёпота, наклонился к Владимиру:

— Теперь к делу. Рапорт Ливена, что лежит у вас в кармане, Витте подпишет, не сомневайтесь. Но Полуэктов был лишь разминкой. Настоящий нарыв, граф, это Костромская и Ярославская губернии. Там по Дворянскому банку числится залог имений князей Барятинских. Семьдесят тысяч десятин! Недоимка по процентам перевалила за сто тысяч рублей. И там махинации куда тоньше тверских. Барятинские заложили земли, которые наполовину состоят из казённых ведомственных лесов, сплав по Волге контролируют их подставные артели, а местный губернатор закрывает на это глаза, потому что сам водит дружбу с князьями.

Алексей Иванович замолчал, давая Владимиру оценить масштаб. На столе уже дымилась нежнейшая стерлядь в густом ароматном соусе и сочное филе-миньон, распространяя божественный запах трюфелей.

— Витте хочет, чтобы вы после утверждения рапорта по Мещерскому приняли Костромское производство, — Путилов вонзил вилку в рыбу и посмотрел графу прямо в глаза. — Там вам придётся столкнуться не с Министерством путей сообщения, а со старой, родовитой придворной кликой, которая считает костромские земли своей личной вотчиной со времён царя Михаила Фёдоровича. Ну что, граф Мусин-Пушкин? Хватит вашего ледяного взгляда на семьдесят тысяч десятин княжеской земли, или костромской узел окажется крепче богородского?

Владимир отрезал кусочек сочного мяса, неторопливо прожевал и поднял на Путилова свой чистый, ледяной тютчевский взгляд, в котором не было ни тени сомнения.

— Земля принадлежит государству, пока за неё исправно платят в казенный банк, Алексей Иванович, — чеканно и весомо ответил Владимир, приподнимая бокал с шабли. — Чей бы герб ни стоял на въездных воротах. Сорок восемь часов Полуэктова показали, что купеческие и княжеские кошельки открываются одинаково быстро, если правильно применить букву закона короны. В Кострому, значит, в Кострому. Наш оброк продолжается.