Глубинка

Дальнобойщик Николай выехал из Челябинска в Ярославль с грузом. С самого утра небо заволокло серыми тучами, что вызывало опасения у опытного водителя. Когда он миновал пост ГАИ, появились первые снежинки. Нехорошие предчувствия, не дававшие ему покоя, усилились. Он боялся опоздать к празднованию юбилея свадьбы, на которое были приглашены два его сына с семьями, многочисленная родня супруги и сваты. С женой, которая по паспорту была Тансылу, но давно стала для родных, друзей и коллег по цеху Танечкой-Танюшей, они прожили четверть века. Даже не верилось, что столько времени прошло! Казалось, только вчера он встретил её и отбивался сначала от деревенских парней, а потом от семьи девушки. Неприятие отца, матери и двух сестёр Тани вызывали не только национальные различия. Молодой человек без корней казался родственникам девушки опасным и подозрительным. Николай, воспитывался в детском доме, поэтому долгое время настораживал их. Лишь много лет спустя он смог завоевать доверие, стал им сыном, братом и обожаемым бажой .
Снег повалил хлопьями. Нервничая, Николай бубнил себе под нос модную песню Валерия Леонтьева:
Исчезли солнечные дни,
И птицы улетели.
И вот проводим мы одни
Неделю за неделей…
Возле башкирской деревеньки Юрматово, находящейся на трассе между Челябинском и Оренбургом, на его КамАЗе треснули сразу три рессорных листа.
Николай, обычно сдержанный и серьёзный, на чём свет стоит отругал начальника, из-за жадности которого произошла поломка:
— Я же говорил: перегруз! Совести нет. Это же надо было так машину надорвать, что рессора лопнула. Гад же ты, Михеич, жадная гадина!
Убедившись в том, что он ничего не может исправить, Николай в сердцах сказал:
— Вот вам и везунчик! Сглазили, шельмы!
Везунчиком и фартовым Николая называли коллеги-водители. Ему действительно всегда сопутствовала удача. Если разыгрывали один гэдээровский телевизор на всю автоколонну или путёвку в социалистическую Болгарию, то счастливый билет выпадал именно ему. За что бы он ни брался, что бы ни делал, всё ему давалась легко. Крепко стоящий на ногах, хозяйственный и деловой, он просчитывал свои действия на несколько ходов вперёд. Была в нём какая-то основательность и степенность, которая выделяла его среди равных. Неслучайно он пользовался непререкаемым авторитетом и уважением среди коллег. Ещё в молодости ему предлагали кресло начальника автоколонны, но он наотрез отказался. Не представлял себя Николай в душном кабинете. Ему нужны были дорога, простор, воздух. Да и оклад дальнобойщика выше, чем у тех, кто протирает штаны, а ему сыновей надо было поднимать.
Николай покурил в размышлении. Делать нечего: надо идти к людям. Возле крайнего дома он увидел колхозника, который ворошил вилами сено. Тот, заметив незнакомца, отложил свою работу. Приблизившись, Николай сказал пожилому башкиру:
— Хаума ! Николай.
— Хау ! Карим.
— Добрый человек, скажи, у кого в вашей деревне телефон есть. Мне срочно на завод нужно позвонить. Сообщить о поломке КамАЗа. Дальнобойщик я, в Ярославль везу груз.
Карим, выслушав просьбу, покачал головой и сказал:
— Йок, йок , нет у нас телефон ни у кого в деревне. Не провели связь. Заходи, щай пить. Будем думать, как помощь тебе.
В доме бойко хлопотала пожилая башкирка, в печи румянился хлеб. Николай, тщательно отмыв перемазанные мазутом и соляркой руки, сел за накрытый стол. Он изумился: эти простые люди выставили всё, чем были богаты, чтобы накормить совершенно незнакомого им человека. На большой тарелке дымилась гусятина с отварным картофелем. Гостю предложили «бут» — голень. В другой тарелке лежала нарезанная кольцами конская колбаса — «казы», в пиале желтела сметана — «каймак». Николай с семьёй часто навещал тестя с тёщей, ему была хорошо знакома их национальная кухня. Казахские блюда, которые он отведал во время предыдущей командировки, напоминали башкирские. Так же, как близок был язык, только казахское произношение казалось более жёстким. Например, его тёща с тестем говорила йок, а казахи — жок. Николаю в голову пришёл анекдот о русском и казахе, которые не поняли друг друга:
— У тебя есть тёща?
— Жок.
— Я домой приеду, тоже сожгу.
У Николая, ездившего по стране, такого непонимания с людьми не возникало. Недавно по пути в Оренбург ему пришлось переждать степной буран в юрте у приютившего его казаха Согыса. За три дня он погрузился в быт и культуру кочевников. Остро переживавшему свою безродность мужчине было интересно происхождение этносов, общее и различное в них. В очередной раз он подумал: «Эх, не выучился я, хотя в школе по географии и истории было отлично, да и по другим предметам оценки хорошие. Так ведь зарабатывать надо было, на ноги вставать, вот и пошёл в водилы. Теперь только баранку крутить, а то бы изучал народности всякие, их обычаи, языки». Мужчина вздохнул. Карим, решив приободрить гостя, сказал:
— Могу, Коля, тебя увезти в район, там телефоны есть. Тут недалеко, километров 70. Только вряд ли у них такой рессор есть. Тоже деревня, только большая.
Николай понял, что бессмысленно тратить время на поездку в райцентр. Он поблагодарил радушных хозяев и вышел из дома. Карим проводил его за ворота и сказал:
— Если ничего не решится, киль . Это самое… обратно возвращайся, говорю. Перенощуешь, а утром что-нибудь решим. Утро вечера мудренее.
— Спасибо, Карим, спасибо, дорогой человек. Не могу я груз оставить. Это не шутки. Всё равно спасибо!
Николай вернулся к машине. Ему повезло: мимо проезжал ЗИЛ с регистрационными знаками его региона. Водитель остановил грузовик, поинтересовался, не нужна ли помощь. Сочувственно покачав головой, пообещал передать записку, в которой была изложена суть проблемы, в заводоуправление.
Пришлось прождать день, прежде чем Роман Ивашко, водитель из их автоколонны, которого все называли Белорус, привёз ему рессоры. Потом они вместе устраняли неполадку. Руки мёрзли, а по сердцу Николая разливалось тепло. «Вот ведь какие люди у нас! Ни один водила не проехал мимо, не оставил в беде. Как там в песне поётся: Мой адрес не дом и не улица, мой адрес Советский Союз. Водилы-то понятно: свой народ, дальнобои, сам сколько раз на трассе помогал, а ведь Карим вечером приходил, вчера на ужин звал, а утром — на завтрак. Да и в детдоме у нас такая взаимовыручка была! До сих пор как братья». Мужчину переполняла гордость за свою страну, за советских людей.
До Ярославля Николай доехал без приключений. Однако разбушевавшаяся непогода не давала ему покоя: «Лишь бы без задержки перебраться через перевал!»
Купив внукам игрушки, жене ивановский текстиль и серьги, он выехал из Ярославля. Миновал Казань и с сожалением думал о том, что рядом такая красота, а у него нет времени полюбоваться ею. Подъехал к селу Октябрьскому и понял, что застрянет здесь. Возле горы Александровки собралась необозримая вереница большегрузов вперемежку с беспомощными легковушками. Машины не могли преодолеть перевал Уральского хребта: из-за непогоды там образовался затор. Не терпящий нецензурную брань Николай неожиданно для себя витиевато выругался. Взяв себя в руки, пошёл на почту, телеграфировал, что задержится. Попросился на постой в гостиницу, но там уже не было мест. Постучал в первую попавшуюся квартиру в пятиэтажном доме возле почты. Его приютила сердобольная бабушка Алевтина Григорьевна. Кроме него в двухкомнатной квартире пожилой женщины уже расположилась семья с двумя маленькими детьми, направлявшаяся в Уфу. После того как Николай помылся, бабушка Алевтина покормила всех ужином и постелила свежее постельное бельё. Николай, измученный переживаниями, моментально заснул. Пробудился сумеречным утром. Выглянул в окно и догадался, что застрял основательно. Началась настоящая пурга. Было ясно, что непогода установилась надолго. Трактора расчищали дорогу, но силы были неравны. Николай явственно видел, что разбушевавшуюся природу техникой не обуздать.
Бабушка Алевтина пригласила Николая завтракать. За столом он спросил, как объехать затор. Отзывчивая на чужую беду женщина ласково успокаивала:
— Ииии, соколик мой, и не думай, пересиди пургу, не торопись! Тебя никто не гонит. Все ждут, и ты жди.
— Ой, бабушка. У меня в субботу вся родня соберётся на нашу с женой годовщину свадьбы, юбилей у нас. Нельзя мне задерживаться. У кого бы узнать про объездную дорогу?
— Спроси у татарина, он может знать. В шестой квартире, этажом выше живёт. Василь Ринатыч зовут, милиционер бывший, гаишник. Только не напутай. Василь зовут, а не Василий. Хороший человек, но гордый уж очень, обидчивый. Не любит он, когда имя коверкают. Сурьёзный мужик, с ним не забалуешь.
Николай, поблагодарив за завтрак, поднялся к соседу Алевтины Григорьевны. Василь Ринатович, пенсионер лет семидесяти, открыв дверь, изрёк:
— Нежданный гость хуже татарина, — и рассмеялся своей шутке.
Поняв суть просьбы, отчаянно замотал головой:
— Умный в гору не пойдёт, умный гору обойдёт? Не тот случай! Надо переждать, мил человек. Кто ж в такой буран на трассу выезжает. Кирдыкнуться можно. Я тут тебе не помощник. Если у Али, то есть у Алевтины Григорьевны, тесно, много там вас, смотрю, набилось, айда ко мне на постой.
— Да нельзя мне задерживаться, жена меня ждёт, гостей назвала на свадебный юбилей.
— Зайди, Коля… За стол садись. А теперь слухай. Жена дальнобойщика знает, что всякое в дороге бывает. Поймёт. А ты не шуткуй с этим. На Александровском перевале я столько всего видел, пока работал в ГАИ, что не приведи бог. И все куда-то торопились, да так и не доехали. Тормоза не проверят — и на перевал. Сами себя обрекают и тех, кто рядом, за собой тащат. А в объезд ехать — дохлый номер: всё замело. Трассу раньше расчистят. Я, конечно, узнаю у бывшего коллеги из Надеждинки, может, на той стороне чище, не так замело. Но ведь всё равно туда едва ли можно добраться… Да и в объезд поедешь — время потеряешь. Не советую!
Василь Ринатович пошёл к телефону, но связи уже не было. Видимо, где-то повредило провод. Николай откланялся и пошёл до машины. Открыл карту автодорог СССР, чтобы посмотреть путь до Надеждинки. Он думал, что, возможно, здесь, в горах, такой снегопад, а дальше чисто будет. «Крюк, конечно, знатный получится, но надо попробовать», — размышлял водитель, не отдавая себе отчета, почему его непреодолимо тянет в опасный путь.
Николай взял красивый халат, который купил в Иваново, отнёс его Алевтине Григорьевне. Та отнекивалась, не хотела брать, но мужчина был непреклонен. Пожилая женщина, поняв, что Николай собирается ехать, заволновалась:
— Куда ж ты, сынок, собрался-то! Пережди, не рискуй! Неужели Ринатыч дал добро?
— Всё нормально, Алевтина Григорьевна, не переживайте. Мне ехать надо к своим. Ждут они меня, и я доеду!
Трактора расчистили небольшой участок дороги, однако снег не прекращался. Надо было спешить. Кое-как выехав из затора, Николай развернул КамАЗ и устремился по объездной дороге в сторону Надеждинки.
— Надеждинка — надежда моя, — повторял он как заклинание.
КамАЗ надрывался, но выезжал из снежных заносов. Каждый раз, напряжённо проскакивая, Николай думал голосом персонажа Гайдая: «Машина зверь, понимаешь!» Иногда накатывал страх, что он вместе с грузовиком упадёт в пропасть, но мужчина умел собрать волю в кулак и сохранять самообладание.
Интуиция не обманула Николая. Чуть несколько раз не попав в снежную ловушку, он выехал на относительно проездную дорогу. Километров через шестьдесят действительно стало чище. Горная местность постепенно сменялась равнинной. Николай приободрился. Проезжая мимо деревушки Айлинки с красочными жёлтыми, зелёными и голубыми домиками с расписными ставнями, он посмотрел на «Командирские» часы, подаренные супругой, и улыбнулся. «Война войной, а обед по расписанию», — решил он и остановил машину возле сельпо. В магазине Николай взял банку сельди иваси, буханку хлеба и лимонад «Буратино». Полки были почти пустые, как и всюду. Быстро проглотив скудный обед, Николай снова завёл свой КамАЗ и двинулся в путь.
Через какое-то время снег вновь повалил стеной. Только бы до ночи добраться! Николай понимал, что нужно быстрее миновать этот белый плен, и давил на газ. Мимо проносились дорожные столбы, деревья, припорошённые снегом. И в отдалении — только снег, снег, бесконечный снег. Через некоторое время Николай заметил, что почти стемнело. По его расчётам с тех пор, как он выехал из Октябрьского не могло пройти так много времени. Мужчина посмотрел на часы и изумился: все три стрелки нервно дёргались и показывали неправильное время, как будто остановились ещё утром. «Но ведь недавно всё в порядке было. Сломались? Да с чего бы вдруг-то», — прорычал Николай.
Проехав небольшую деревушку, Николай услышал какой-то стук: в огромном чреве машины творилось что-то неладное. «Чертовщина какая-то опять!» — с раздражением подумал шофёр. Он так основательно проверял механизмы перед каждым рейсом, что это стало притчей во языцех среди водительской братии. Ничем, кроме как вмешательством тёмных сил, он не мог объяснить свои неудачи. Николай остановил машину, взял монтировку. С огромным трудом поднял примёрзшую кабину, всё осмотрел. Явных поломок не было. Дальше ехал медленно, улавливая напряжённым ухом приглушённые стуки в сердце машины.
«Родненький, дотяни до Надеждинки, совсем чуть-чуть осталось, полста километров для тебя — пустяк», — уговаривал он своего железного коня. Помолчав в напряжении, добавил надтреснутым голосом: «Если я, конечно, окончательно не заплутал. Что-то не похоже на трассу. Глухомань, человеческим присутствием и не пахнет». Снег так же резко прекратился, как начался, небо расчистилось. Мужчина остановил КамАЗ, снова посмотрел на карту. Недавно он должен был проехать мимо деревушки Малиновки, но её не было. Как он её проскочил? Опытный шофёр совсем растерялся. Чтобы оценить обстановку и покурить, вышел из машины. К ночи похолодало, на низком небе сияли огромные звёзды. Вдруг Николай ощутил себя ничтожной песчинкой, затерянной в этой снежной пустыне, а то и во всей Вселенной. Сердце сжалось, в носу защипало. Мужчина пытался прикинуть, что будет, если двигатель умрёт. Сначала он разожжёт керогаз «Шмель», и это на какое-то время продлит его прозябание, а потом, где-то через сутки, замёрзнет, как тот водитель, что не доехал до Красноярска и, чтобы согреться, сжёг сначала покрышки, а потом машину. Николай встряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. «Фу ты, придёт же такое в голову! Сравнил! У страха, как говорится, глаза велики. Не дрейфь, мужик, не из таких передряг выбирались! Своя же глубинка, не чужая!» — думал водитель. Он понимал, что паника не даст ему ни единого шанса.
Николай завёл машину и поехал дальше. Вскоре стуки в двигателе стали интенсивнее, а до Надеждинки ещё, судя по карте, 35–40 километров снежной равнины. Ни одна машина не попадалась по пути и навстречу. «Вымерли, что ли, все, — думал Николай, — по-хорошему бы доехать до ближайшей деревни с попуткой да отбуксировать КамАЗ, пока движку окончательный кирдык не пришёл. Порожнюю машину трактор потянет». КамАЗ тарахтел так, как будто вот-вот начнёт рассыпаться. Водитель каждой своей клеточкой, всеми жилами ощущал надрыв израненного мотора. Долина без намёка на присутствие живой души стелилась перед ним бело-серым саваном. Николай принял решение и остановил КамАЗ. Ещё раз взглянул на карту. В стороне от дороги, возле озера, судя по обозначениям, находилась деревня Айкуль. Нужно было пройти километра три на юго-запад. Водитель вышел из тёплого салона грузовика и бодро, чтобы не замёрзнуть, зашагал в сторону деревни. Зная, что в этом глухом краю могут водиться дикие звери, он прихватил с собой гаечный ключ. «От стаи волков, поди, не отобьёшься!» — невесело подумал он. Николай ещё в детдоме научился не отступать от своих решений и концентрироваться в минуты опасности. Именно благодаря этому свойству характера он, лопоухий, испуганный, в восьмилетнем возрасте попавший в чуждую среду, смог выстоять. Потом, когда подрос, не давал в обиду новичков, потому что обладал обострённым чувством справедливости. Так формировалось его детдомовское братство. Николаю вспомнился Миша. Сердце сжалось. Его самый близкий друг и брат после устранения последствий Чернобыльской аварии умирал в московской больнице. Он оказался одним из первых ликвидаторов.
В холодном свете луны перед ним простиралась безмолвная равнина, снег однообразно хрустел под ногами. Николай шёл километра три, пока не наткнулся на остов заброшенной фермы. Вдалеке угадывались очертания домов. «Это что за хозяйство такое-растакое, — удивился Николай, — сколько лет живу, впервые подобную хрень вижу». Подошёл к деревне и понял, чему удивился: было слишком тихо и темно. Не гудели провода, не горели уличные фонари, не лаяли собаки, нигде не было ни дымка. «Неужели заброшенная. Почему тогда на карте обозначена? Непорядок какой-то». Раньше Николаю никогда не доводилось видеть заброшенные деревни. Даже в самых удалённых от центров, в которых сохранился самобытный уклад коренного населения, кипела жизнь. Молодёжь, конечно, уезжала в города, но были и те, кто не мог жить вдали от малой родины. По утрам к школе тянулись дети и учителя; колхозники торопились на фермы и на поля; чинно шествовали к конторе счетоводы и сельская администрация. По выходным центром притяжения был клуб.
Николай подошёл к крайнему дому. Увидел скособоченное крыльцо и забитые досками окна. Его обдало внутренним жаром. Впервые в жизни ему было по-настоящему жутко. Он понял, что намертво сжимает в руках гаечный ключ. Мужчина настороженно пошёл по улице. Покосившиеся заборы и дома не оставляли надежды на то, что в этом селении есть хоть одна живая душа. Полный неизъяснимого ужаса, Николай хотел уже развернуться и бежать подальше от этого страшного места, но увидел вдалеке чуть брезжущий огонёк. Осторожно, опасаясь какого-то подвоха, он двинулся вперёд.
Вскоре Николай уловил запах дымка. На самом краю деревни стояла изба, внутри которой слабо горел свет. Николай подошёл к низкому окну. Наледь не давала разглядеть, что находится внутри. Посомневавшись мгновение, Николай постучал в дверь и вздрогнул: слишком уж громким и резким показался звук в полной тишине.
— Да что с тобой, Колян! — приободрил себя мужчина мысленно.
Никто не отозвался на стук. За дверью была всё та же мёртвая тишина. Николай толкнул дверь, она туго поддалась. Аккуратно ступая, мужчина зашёл в дом. Он сразу оказался в тёмной кухне с едва горящими в печке дровами. Увидел включатель, попытался зажечь свет, но электричества не было. Держа руку с гаечным ключом наготове, чтобы отразить удар, он настороженно продвигался вперёд. Вдруг с печи донёсся хриплый кашель. Николай от неожиданности вздрогнул. Подождал. Ничего не происходило, вновь воцарилась тишина.
Николай позвал голосом, который показался ему чужим и подчёркнуто молодцеватым:
— Кто здесь в хате есть?
В ответ послышался нервный кашель, а потом кто-то старческим голосом произнёс:
— Вот и я стесняюсь спросить: сам-то хто будешь? И откудь явился. Я, кажись, дверь закрыл на крючок.
Николай понял, что только сейчас перестал сжимать в руках гаечный ключ. Представил, как выглядит со стороны и как, должно быть, его вид пугает хозяина дома. Спрятал инструмент в широкий карман своей куртки-спецовки.
— Незапертая была. Извините, что побеспокоил. Меня Николаем зовут.
— Николай… тёзка, значит. У меня ничего нет, пенсию не приносили ещё.
— Вы про деньги? У меня есть немного. Вам дать?
— Чудной! Грабитель предлагает деньги! Да я говорю, меня грабить бесполезно, убивать тоже. Не сегодня-завтра сам коньки отброшу. Но хотелось бы самому, чин чином.
— Да вы чего? Да не собирался я никого грабить, тем более… Что вы говорите вообще! Я водитель, дальнобойщик, домой ехал, машина у меня сломалась.
— Ууу, сейчас на дороге-то опасно. Пока буран нас от лектричества не отключил, слышали мы, что вашего брата на дорогах бандиты грабят.
— Значит, и у вас со связью проблемы. Кто, говорите? Бандиты? Я четверть века за баранкой, ни разу бандиты не попадались. А у вас в деревне ещё кто-то есть? Я видел только заброшенные дома.
— Дык ты, наверное, по заброшенной улице прошёл со стороны фермы? Немного дворов ещё осталось… двадцать наберётся, наверное. Марьяша через дом от меня живёт. Совсем ещё молодуха, всего-то сто лет в обед исполнилось. Там, в переулке, её хата. У бывшего фельдшерского пункта Ивановы, у озера Талгат-рыбак с жинкой, за конторой Гофман, бухгалтер бывший, возле ларька в центре тоже несколько домов. Там по переулку, за леском, ещё жилые дома. И всюду старичьё! Молодёжь вся разъехалась, одни мы, старики, остались, доживаем. Последние из могикан. Школу закрыли — и шабаш.
— Негусто. Возле какого ларька, о чём речь вообще? Кто же школу-то закрыл?
— Кто-кто… Ты с луны свалился, что ль? Тот же, кто садики, контору, библиотеку нам разграбил, все фермы опустошил. Тот, кто страну нам всю перевернул и порушил.
— Дед, ты не обижайся, уважаемый, но, мне кажется, это ты с луны свалился. Ну, или с печи. Ты часом сам водочку не употреблял?
— Ты чего? Водку мы который год и не нюхали. Суррогат один идёт да спирт. Да я и раньше особо не употреблял. А вот сладкое люблю: конфеты, мармелад, ярмарочные пряники. Только нет нормальных сейчас.
— Да, сейчас всюду дефицит!
— Да какой там дефицит! Прошли те времена, да ещё более лютые пришли! Навалом всего, да не то. Люська, которая ларёк держит, навезла каких-то сникерсов, я чуть последние зубы не оставил. Хотел напоследок попробовать их заграничные чудеса. Тьфу, пакость такая! И куда дели «Мишку на Севере», «Кара-Кум», «Белочку»?
— Да уж, белочка… Дед, что-то ты меня совсем запутал. Слова какие-то непонятные. Слушай, холодно у тебя. Можно дров подкинуть?
— Подкинь. Отчего же не подкинуть. Я, когда у меня силы есть, соседский сарай на дрова растаскиваю. Да можно уже и за свой браться. Всё одно помирать. Завтра подсобишь с дровами?
— Подсоблю, конечно.
Николай посветил фонариком. Увидел сложенные сбоку печи дрова, подкинул их в топку. В комнате стало чуть светлее. Теперь мужчина видел лицо старика.
— Чайник-то у тебя есть?
— Да, вона на полке стоит.
— Ты, дед, смотрю хорошо живёшь. Чайник какой-то чудной, заграничный. Со свистком что ли? Мудрёно придумано!
— Сын из города привёз. Приёмный, не родной, а вот же, не забывает старика. К себе зовёт. Да на кой я им, старый хрыч, сдался, мешать буду. Да и сына я жду. В «Ищу тебя» написал. Хорошую передачу придумали. Жаль, что раньше такой не было. В прошлый раз вырубили ток, опять не посмотрел её, а может, нашли мне сына. Хотя, наверное, написали бы.
Когда чайник на печи засвистел, Николай попросил чай для заваривания. Дед отозвался:
— Да не надь заваривать, в пакетиках вон, помочи в кружке. Давай вместе почаёвничаем. Подсоби-ка с печки слезть. Скоро уж и не заберусь сюды. Замёрзну на тахте. Там, в шкапу, печеньки были. Да ты же, наверное, поесть хочешь? Это мне уже ничего не надь, кроме чая.
— Нет, давайте чай попьём.
Николай решил, что сын этого деда, видимо, непростой человек, раз такую фирму; возит. «Ишь ты, отец здесь прозябает, а тот, видать, по заграницам шастает», — с укором думал он, а вслух сказал:
— У тебя, дед, сын, наверное, непростой человек. Дипломат какой-нибудь. Ты к нему перебирайся, тут у вас кошмар какой-то, честное слово. Дома заброшены, ферма разрушена.
— У них там, в городе, тоже несладко. Жалко мне их. Завод стоит, зарплату не платят. А ведь он ведущий инженер был.
Николай всё больше убеждался, что старик выжил из ума. Дед продолжал:
— Да, сын хороший. Володька, приёмный, сын Нины. А родного я так и не нашёл. Боюсь, скоро помру и не увижу. Может, хоть на том свете свидимся. В 41-м мне 18 исполнилось, на фронт ушёл. Там и встретил её, Варю-санитарочку. Как закрутилась у нас любовь! Всю жизнь она меня греет, ничего, почитай, лучше и не было. Представь, сынок, всюду стреляют, калечат хороших наших ребят, убивают. У неё в медпункте кровь, стираные бинты, крики, боль. Только перед рассветом, в часы коротких затиший, и виделись. Нам бы поспать, силы восстановить, а мы юные, энергии через край, на свиданки друг к другу бегаем. Она такая же глупышка, как я, со школьной скамьи, девчонка совсем. В общем, забеременела она. Это и спасло. Её в тыл отправили. Писала, что родила сына, спрашивала, как назвать. А потом всё сообщение прекратилось, снабжение тоже. Голодные, озябшие, валенки мокрые от весенней распутицы. В окружение попали, в котёл возле деревни Мясной Бор. Слышал, наверное, про то. Кто не помер с голоду, кого не перестреляли, того в плен забрали. А потом… Как мы выжили в концлагере, в этом котловане, в который нас фашисты загнали, уму непостижимо. Мы с несколькими ребятами смогли сбежать и попали уже к нам в советский фильтрационный лагерь. Из концлагеря к своим в лагерь. Обидно! До 46 года я повинность отбывал, а в чём виноват был, и сейчас не ведаю. Потом ещё 10 лет не имел права на родину вернуться, в Череповце трудился. И пришёл я в родную деревню тридцатитрёхлетним стариком. Мать с отцом доживали уже… хоть родителей честь-честью схоронил. Своего сына тоже искал, да разве найдёшь. Знаю, что Варечка с Тулы была. Ездил туда, искал мою «девушку без адреса». Когда понял, что бесполезно это, тогда только и женился на вдо;вой с сыном.
— У меня мать тоже родом из Тулы и тоже Варварой звали. Странное совпадение. Не знаю, как мы в Челябинске оказались. Вообще почти ничего о себе не знаю. Детдомовский я. Мать умерла, когда мне восемь лет было. Помню её молодой, красивой…
— Ась? Плохо слышать стал. Из детдома, говоришь. Вона что. Тоже, значит, заблудшая душа?
— Почему заблудшая-то? Всё нормально у меня: жена, дети, внуки.
— Дети — это хорошо. Ладно. Спать давай. Вон там, на диване, постели. Тулупом накройся. На вешалке висит, у двери.
Николай пошарил фонариком по стене, чтобы найти тулуп. Прямо перед его носом висел настенный календарь с крупной надписью «1999 год». Мужчина, который был до предела утомлён волнениями дня, едва не выронил фонарь. Протёр глаза и пригляделся ещё раз. Всё верно, не показалось: надпись «1999 год», а снизу фотография девушки в кожаной куртке, сидящей на мотоцикле в беззастенчивой позе. Мысли Николая поскакали, как бешеные кони. Он вспомнил, что видел на подоконнике газету. Подбежал и вновь увидел комбинацию цифр «1999». В голове нарастал пульсирующий шум и звон. Николай сразу понял, что сошёл с ума от переживаний последних дней. Он запутался в своих ботинках, еле удержался на ногах, а потом поспешно выскочил из дома старика.
— Странно всё это, ненормально. Может, опечатка: вместо 89 — 99. Не могут же быть опечатки сразу в двух местах… Это я с устатку маленько свихнулся, не соображаю ничего! Но мотоцикл на календаре явно забугорный, а девушка почти не одета… Может, я сплю всё-таки. Да разве такое может присниться! И всё ведь у старика странно. Да и всё вокруг ненормально! Улица эта с мёртвыми домами. Бляха-муха, куда я попал-то! Спокойно, спокойно, Коля, без паники, надо всё обдумать.
Николай не помнил, как добежал до своей машины. На него вдруг накатила такая усталость, что он моментально заснул. Утром убедил себя, что ему всё привиделось, потому что это не укладывалось в голове. С замиранием сердца завёл двигатель. Всё работало исправно, никаких стуков. Как он и предполагал, вчера был перегрев двигателя.
— И в голове перегрев. Галюны словил. Это ж надо так! Кому скажешь — не поверит ведь! Не, хорош мне скитаться, видимо. Нужно уже прибиться к берегу и работать себе спокойно в кабинете.
Николай вернулся домой, а через полгода сомнений и метаний во время отпуска он засобирался в Айкуль. Мысли о привидевшемся ему деде не давали покоя. Жена, провожая его, смотрела подозрительно. В конце концов, не выдержав, изрекла:
— Зазнобу нашёл себе, Коля. Доездился… Седина в бороду — бес в ребро, как говорится.
— Да уж, бес… или кто там, не знаю, меня покружил. Это не то, что ты думаешь, Танюша. Знаешь ведь, что ты для меня самая-самая. Не ревнуй! Приеду — расскажу. Подсобить я пообещал одному старику и не сдержал слово. И одно дело надо проверить.
— Я и смотрю, как вернулся ты зимой с поездки — сам не свой. Думаешь о ком-то.
— Да, Танюша. Помнишь, я тебе про странный сон рассказал. Нет мне больше покоя.
— Я с тобой поеду.
— Мне самому нужно разобраться. И не спорь. Всё, точка!
Таня знала: если глаза её мужа стали мутно-зелёными, как речные волны во время урагана, спорить действительно бесполезно.
Проезжая мимо центрального гастронома, где работала свояченица, старшая сестра жены, Николай кое-что вспомнил. Заехал, купил дефицитные конфеты «Мишка на Севере» и «Белочка», несколько плиток шоколада «Сказки Пушкина». Вечером Николай подъезжал к деревне Айкуль. Он узнавал и не узнавал эту местность. Ферма, которая привиделась ему полгода назад, белела свежей извёсткой. Вдали были те же очертания деревни, что и во сне (во сне ли?)
Николай въехал на деревенскую улицу. Возле горы песка весело галдели дети. Последние солнечные лучи освещали аккуратные домики с резьбой. По деревне шёл табун. Коровы равнодушно смотрели на автомобиль, они и не думали пропускать его. Николай помнил, что ему нужно к последнему дому на этой улице. Так было в видении. Он не узнал добротное строение с приветливой зелёной крышей, к которой прильнула стройная черёмуха.
Николай открыл калитку и увидел того деда. Только это был не дряхлый старик, а крепкий ещё мужчина лет шестидесяти пяти, правда, весь седой.
— Здравствуйте!
— Здорово, коль не шутишь!
— Вы меня не узнаете?
— Не припоминаю, хотя… как будто глаза, глаза эти где-то видел.
— Да, глаза у меня мамины. Я ваш сын Николай Николаевич Гордеев, моя мама — Варвара. Вы с ней воевали вместе.
— Сын, нашёл меня! Нашёл! Сынок мой!