Всадники

Всегда и терпеливы и скромны,
Мы жили от войны и до войны,
От маленькой войны и до большой,
Мы все в крови — своей или чужой.
И. Бродский
Анна перешла речку по шаткому деревянному мостику и оказалась на другом берегу. Она искала гусей, которые до сих пор не пришли домой, а уже начинало смеркаться.
За рекой расстилалось широкое поле без единого деревца. На другом конце его, в низинах, где образовались маленькие болотца, молочной пеленой расползался туман, и потому дальний лес был почти не виден. Белые и розоватые облака-барашки тянулись до самого горизонта, и поднимающаяся от земли дымка местами сливалась с ними. Это создавало ощущение иллюзорности пейзажа. Анна поднесла ладонь ко лбу, прикрывая глаза от лучей заходящего солнца, и сильно прищурилась, чтобы разглядеть дальние предметы. Она заметила серые точки, которые, как ей показалось, медленно двигались. «Это они, — решила женщина, — опять противный гусак увёл детишек». Анна пошла в ту сторону, куда, как она надеялась, ушли её домашние птицы. Бесчисленные норы, вырытые полёвками, заставляли двигаться осторожно. Она представила, как же много мышей кишит под землёй, прямо под её ногами. Целое царство с лабиринтами, тайными ходами, кладовками и гнёздами для потомства. Анна обладала богатым воображением, поэтому ей стало не по себе. Она оглянулась и увидела, что деревня осталась далеко позади. Молодую женщину охватила досада от ощущения бессмысленности своих действий. Дома ждали ежевечерние дела, а она вынуждена искать несносных гусей. Было обидно, что хозяйские заботы легли теперь на её хрупкие плечи. Сын и дочь старались помогать ей во всём, но это не спасало женщину от накатывавшего на неё временами отчаянья. Её муж Антон не возвращался домой больше года, вестей от него не было уже третий месяц. Анну, которая раньше отличалась уравновешенностью и благоразумием, начинало мелко трясти при мысли об этом. Она чувствовала себя неприкаянной, потерянной и совершенно несчастной. «Ну, хватит, не раскисай, от этого легче не станет!» — скомандовала Анна и остановилась, чтобы вытереть слёзы уголком платья. Платье было гладкое, струящееся, приятное на ощупь. Вновь залюбовавшись его нежной зеленью, старомодным принтом, молодая женщина отвлеклась от грустных мыслей. Настоящий винтаж! Платье бабушки мужа, которое давно пылилось в шифоньере, идеально подошло к её башмачкам оливкового цвета. Анна вновь с благодарностью подумала о той, которую ей не довелось увидеть. Но, может, это было и к лучшему, ведь ей представлялась не дряхлая старушка, а сильная женщина во цвете лет. Имя давно умершей бабушки Антона Софии до сих пор было окружено ореолом почёта и уважения. Много сделавшая для людей, она оставила глубокий след в их сердцах.
Анна шла и думала о том, что в свои тридцать с хвостиком никому не принесла пользы. И если завтра она вдруг исчезнет с лица земли, то её уже через неделю даже и не вспомнят. Может, даже и на другой день скажут только: «Это которая Анна? Та, что жила в доме Софии? Ты про гордячку, что ль, которая нацепит тряпки и думает, что лучше всех? И поделом ей!» Молодая женщина представила это в лицах и расхохоталась. Её соседки напротив, мать и дочь, обе уже преклонного возраста, почти неотличимые друг от друга, завидев Анну, застывали с вытаращенными глазами, а потом громким шёпотом обсуждали «во что она опять вырядилась».
Сощурившись, Анна посмотрела вдаль. Теперь ей было почти очевидно, что там не гуси, а серые камни. Но она всё-таки решила дойти до конца поля и окончательно убедиться в этом. Шнурок зацепился о сухую ветку полыни и развязался. Второй тоже уже болтался. Анна присела, чтобы завязать их. Она знала, что эти стильные башмачки, её лёгкая походка и ухоженный вид раздражали многих деревенских кумушек, которые в любое время года ходили в бесформенных калошах, в тёплых гамашах и прятали волосы под платки. Неопрятные, опустившиеся, они делали ей замечания: вокруг ишь чего, а она вон чего; муж ушёл, а она хвостом вертит — и бередили тонко чувствующую душу. Им была непонятна потребность чуждой им женщины выглядеть хорошо даже сейчас, когда всё рушилось. Анна же не могла постичь, как им может нравиться быть скучными и одинаковыми. Ведь жизнь одна, она бесценная, единственная и неповторимая, другой такой не будет. Анна вспомнила повесть Ивана Бунина «Деревня», в которой стряпуха истаскала красивый платок наизнанку, и ей стало жаль селянок. «А разве я свою жизнь не наизнанку проживаю? Допустим, не по своей воле, но ведь всё равно наизнанку. Разве я чувствую себя счастливой, прозябая в этом глухом краю?» Ещё недавно она бы с уверенностью назвала себя самой счастливой. У неё было всё, к чему она стремилась с юности: любимый и любящий муж, прекрасные дети, интересная работа, квартира, обставленная по последней моде, белое фортепиано в гостиной. У неё была музыка! Тонкие пальцы, скучающие по инструменту, простучали ритм грустного ноктюрна Шопена по растрескавшейся от засухи земле. Горячая капля упала на кисть и перетекла на ком глины. Анна смахнула слёзы, поднялась с колена и увидела всадника на белом коне, который неожиданно появился из тумана. Он казался огромным, несмотря на то что находился на внушительном расстоянии от неё. Анна, не в силах шевельнутся, стояла и смотрела, как он наискосок пересекает поле. Следом из дымчато-розового марева возникла рыжая лошадь, потом ещё одна, тёмная, следом едва различимая бледная. Анна даже не успела испугаться. Только сейчас на ум пришли слова сельского старосты о чужаках, которых недавно видели у соседней деревни. Заворожённая красотой животных, их развевающимися от бега длинными гривами, Анна не обратила внимания на всадников. Она успела увидеть только их тёмные спины, когда вся кавалькада вошла в молочно-мутную хмарь, растёкшуюся у реки. Анна протёрла глаза, но ничего больше не смогла разглядеть. Постояв в растерянности, женщина снова направилась туда, откуда появились загадочные всадники и где, как ей казалось, были гуси. Шла и временами не понимала, куда и зачем идёт. Неугомонные птицы не могли бы так долго находиться на одном месте. Да и топот лошадей должен был вспугнуть их. А был ли топот? Не привиделось ли всё это, как тот призрак в подвале? Дойдя до низины, она увидела белые замшелые валуны. Женщина присела на самый большой из них. Путники, встреченные ею, не давали покоя, напоминая что-то забытое, какую-то картину из прошлой жизни.
— Ты видела их, Анна, ты должна была их видеть?! — воззвание местного дурачка Васюши, невесть откуда появившегося возле болота, внезапно прервало её мысли. Косматый, бородатый, в многослойной одежде, он был больше похож на лешего, чем на человека. Анна вдруг испугалась безобидного слабоумного, и её охватило беспокойство за детей. Встревоженная, она, ничего не ответив ему, побежала домой.
В переулке Анна встретила соседку Марианну Дмитриевну. Сердобольная и чувствительная женщина проработала педагогом больше сорока лет и уже не могла стереть с лица печать строгости. Старший сын Анны Артур за глаза называл её Молекулой, но при этом боялся как огня. Даже во время летних каникул подросток-забияка старался не шуметь во дворе.
Соседка спросила:
— Анна, у вас всё хорошо? Я смотрю, Артур с Эвой (она почему-то называла так её дочь Еву) одни, заволновалась.
— У меня гуси пропали.
— Да нашлись они! Артур кое-как привёл их. На пруд ушли, говорит, не хотели выходить из воды.
— А я за рекой искала, почти до леса дошла.
— Не ходи туда одна так поздно, Анна. Староста же предупреждал. Мало ли, время-то неспокойное.
— Там Васюша у болот ходит. Надо бы привести его.
— Бесполезно, говорят. Его приводят, он снова туда уходит. Похоже, у него период обострения. Вот и изводит людей своими страшными предсказаниями! Представляешь, до исступления довёл директора школы, а у неё, между прочим, железные нервы. Шёл за ней утром и кричал, что она вся охвачена пламенем, что её седые волосы пылают… Много ещё чего орал. Полоумный! Сколько лет вместе работаем, прошли огонь и воду, впервые видела бедную женщину в таком состоянии.
Всю ночь слышались дальние раскаты. Анна не могла заснуть. Она лежала и молилась, не зная полностью ни одной молитвы. Так и не сомкнув глаз, женщина встала с первыми лучами, подоила корову и выгнала гусей. На деревенской улице посреди дороги стоял совершенно подавленный сосед, который жил через дом от них.
— Слыхала, как грохотало всю ночь?! Похоже, в городе взрывы. Может, наши взорвали, чтобы тем не досталось, но вполне возможно, что противник прорвался и всё разбомбил.
— Не пугайте, пожалуйста, ничего не говорите и без того тошно, — сказала Анна скороговоркой.
— А я, думаешь, не пугаюсь?! Спать не мог, прислушивался. Мой сын с твоим Антоном в ополчение записался, и ни слуху ни духу который месяц. Могли и не ходить, их никто не неволил. Нет же, долг надо им отдать. А нас с тобой да детей на кого оставили, нас-то кто защитит?
Чтобы не слышать соседа, она поспешила вернуться в дом, в свою крепость. Вслед ей неслось:
— Смотри, как бы Артур твой тоже не побёг. Мальчишки глупые, им бы только воевать.
Анна скрылась за воротами и только потом дала волю слезам. Она слишком долго держалась, отгоняя дурные мысли. Сын и дочь ещё досыпали, их утренний сон был безмятежен и сладок, и она разрешила себе расслабиться. Лежала под старой яблоней на траве и рыдала. Анна только сейчас отчётливо поняла, что всей их прежней жизни пришёл конец. С глаз спала пелена, и все надежды рухнули.
Четыре года назад их семья решила переждать вооружённый конфликт. Они переехали в этот дом, где раньше жила бабушка Антона, и успели обзавестись хозяйством до того, как обесценились деньги. Супруги смогли приучиться к незатейливому быту. Вернее, Анне, утончённой, никогда не знавшей тяжёлого труда, пришлось привыкать. Антон же с детства помогал бабушке по хозяйству, когда приезжал в деревню. Мужу с женой, как и всем вокруг, казалось, что трудности временны и скоро закончатся. По вечерам они, поработав весь день в поте лица, сидели на веранде под светом старинной керосиновой лампы, которую нашли в подвале. Пили сливовую наливку, которую сделали сами, радовались тихому семейному счастью. Мечтали о том, что вернутся в свою удобную городскую квартиру.
Старый дом был неуютным и каким-то казённым, хотя в нём проживало уже четвёртое поколение людей. Когда-то бабушка Антона, покинув родные края во время предыдущей войны, поселилась в этой деревне. Муж погиб на фронте, и она целиком посвятила себя служению людям и воспитанию единственного сына, отца Антона. Красивая и ещё молодая женщина отказывалась от предложений руки и сердца, самоотверженно спасая человеческие жизни. Она работала в этом доме врачом и была единственным специалистом на всю округу. Когда возвели современный корпус сельской больницы, старое здание отдали доктору. Антон говорил, что такое строение на века, а новые «картонные» сооружения, случись ураган, рассыплются в одночасье. Однако Анна не разделяла его восторг. В доме ей нравилась только деревянная веранда, увитая плющом. В первое лето их деревенской жизни её пристроил Антон. Женщина до дрожи боялась ходить в подвал. Просторный, с каменной кладкой, он вызывал ассоциации с замком феодала, а не с деревенским домом. Анна редко спускалась туда одна. А если и попадала в подпол, то стремилась быстрее выбраться. Но подвал был настоящим спасением: там хранились все припасы их семьи.
Однажды, когда они только поселились в этом доме, Антон прибежал на раздирающий душу крик Анны. Пока бежал, представлял страшное: она упала с лестницы и сломала ногу, обожглась керосиновой лампой… Оказалось, что его неженка-супруга в полутьме наткнулась на паутину. В другой раз молодая женщина всполошила весь дом, утверждая, что видела в подвале привидение. Антон лишь покрутил пальцем у виска, на что Анна обижалась целую неделю. Несмотря на то что мужу с женой приходилось тяжело, они втайне гордились тем, что не спасовали перед трудностями и приняли правильное решение. В деревенском магазине почти не было продуктов, но никто особо не переживал по этому поводу. Без сахара полезней, без гречки можно прожить, когда у тебя картофельное поле, в саду грядки со свёклой, морковкой, а на змеящиеся кабачки уже смотреть невозможно. В парнике же каждый день зрели огурцы и помидоры. Дети ели фрукты с деревьев, посаженных их прабабушкой. Анна радовалась тому, что избавилась от страха перед микробами и инфекциями и больше не вела праздный образ жизни. От кисейности почти не осталось следа. Женщина понимала, что несколько лет в деревне пошли им на пользу, но ей так хотелось вернуться к прежней жизни, к походам в театр и на концерты, к красивым нарядам, чувствовать на себе восхищённые взгляды мужчин. «Эгоистка», — дала себе категоричную оценку Анна.
Два года назад заговорили о том, что столкновение двух сверхсильных держав, возникшее далеко на границе, переросло во что-то неуправляемое. Позже до них начали доходить слухи о том, что в городе люди падают в голодные обмороки прямо на улице. Осенью появились исхудавшие беженцы. Они несли страшную весть о голоде в городе, о трупах, которые подолгу не убирают. Попросив воды и еды, люди не останавливались в их деревне. Они боялись армии неприятеля, которая, по их словам, была уже близко. Воюющие стороны вели переговоры, и зима прошла относительно спокойно. Весной, несмотря на соглашение, враг захватил новые территории. Теперь на его стороне были союзники. К гражданам страны обратились с призывом записываться в добровольцы. И тогда Антон и ещё около двадцати мужчин из их села ушли воевать.
Анна упрекала мужа за то, что он оставляет их одних среди этих диких людей, среди хаоса и войны. Слова её были нелепыми, эгоистичными, злыми. Мимолётная обида сделала своё чёрное дело: несколько недель Анна переживала оттого, что толком не смогла попрощаться с мужем и сказать ему, как сильно она его любит. У неё перед глазами мелькал один и тот же кадр: Антон, упрямо тряхнув головой, ошеломлённый тем, что она ему наговорила, уходит с другими добровольцами. Теперь Анна не могла простить себе тот нервный срыв, после которого пообещала кому-то всесильному, в которого раньше не особо верила, что никогда не будет вести себя истерично. Только бы вернулся Антон, только бы кошмар закончился!
Ночью чуткий сон Анны прервало тревожное гоготание гусей. Женщина накинула шаль и хотела было выйти во двор, но в дверь грубо постучались, и она, отпрянув, побежала к узкому кухонному окошку. Анна смутно видела незнакомцев в одинаковой одежде, похожей на военную форму. Один из них подставил что-то к стене и пытался заглянуть внутрь дома. Анну от посторонних глаз скрывала старая герань, разросшаяся на пол-окна, но она замерла от ужаса. Солдат не удержался и упал, видимо, под ним сломалась шаткая садовая скамейка. Он громко выругался на незнакомом цокающем языке.
Это были нелюди, обезумевшая свора. Пытая и убивая военных и мирных граждан, они перестали чувствовать что-либо, кроме жажды чужой крови. В них, рождённых и любовно взращённых матерями, непонятно откуда взялась ненависть к женщинам и детям. Орда продвигалась в глубь чужой страны и, презирая всех и всё в ней, несла смерть и разруху. Анна слышала об этом от соседей и уловила теперь в звуках их разнузданных голосов. В горле женщины застыл крик, ведь она не имела права кричать. У неё дети! Она подбежала к Артуру и сказала: «Сынок, без звука! Тихо буди Еву, прячьтесь в подпол, я возьму вещи».
«Нас тут нет, дом нежилой», — шептала она полубессознательно от панического страха, дрожащими руками скидывая в холодный подвал тёплые вещи. Заставляя себя не реагировать на звон разбитого стекла и удары в дверь, тенью прошмыгнула в кухню, вытащила из выдвижного шкафа самый большой кухонный нож и механический фонарик. Кровь прилила к лицу, а сердце, казалось, подпрыгивало до самого горла, затрудняя дыхание. В этих неровных скачках Анна улавливала ритм «Танца рыцарей» Сергея Прокофьева.
Когда Анна юркнула в тёмный подвал, услышала неприятный хруст и короткий вскрик. Было похоже на то, что проникший в дом через окно порезался разбитым стеклом, застрявшим в раме. Анна, закрывая массивную задвижку, чувствовала биение сердца в ушах. Она почти не могла дышать. Женщина сползла по перилам лестницы. Сверху раздался глухой топот. Анна напряжённо думала.
Их будут искать, но в тёмном доме найдут не сразу. Сможет ли она лишить жизни себя и детей, чтобы не попасть в руки варварам? В сарае корова и гуси, никого не обмануть. Они поймут, что люди здесь, и будут искать!
Анна слышала движение сверху в разных уголках дома, потом был сильный стук. Через какое-то время раздался дьявольски-ликующий смех, и шум шагов над головой прекратился. Анна уловила запах гари. Их дом подожгли. Трясясь всем телом, женщина крепко обняла детей и приготовилась принять смерть.
Артур быстро оправился от шока и освободился от объятий матери. Он заговорил спокойно и уверенно: «Мама, мы с папой нашли лаз из этого подвала. Папа просил тебе не говорить. Только ты, пожалуйста, не кричи… Обещаешь вести себя нормально? Ева, закрой уши. Похоже, здесь в боковой комнатке раньше было что-то вроде морга. Тихо! Это было давно, ещё в прошлом веке, когда здесь размещалась больница… Но не в этом дело! А в том, что оттуда есть выход на улицу. Только мы подождём пока. Они ещё рядом, надо продержаться. Главное — без паники». Анна удивилась: неужели этот рассудительный мужчина её сын. Совсем недавно она пела ему колыбельные песни, только вчера отчитывала за шалости, а сейчас, в минуту смертельной опасности, Артур взял ответственность за мать и сестрёнку на себя.
Втроём они шли к дальнему концу подвала, куда раньше Анна боялась ходить. Женщина смахивала рукой огромные паутины, они больше не пугали её. Под дрожащим светом фонаря Артур с трудом открыл массивную пыльную дверь, почти не отличимую от стены. Анна разглядела боковое помещение. Они вошли и почувствовали, что в нём холодно как в склепе. Запах дыма почти не проникал сюда.
Артур сказал: «Вон там целый коридор и выход на улицу, к глухому переулку. Отец говорил, что это сделали для того, чтобы не тревожить людей, которые живут по соседству. Нам повезло, наш дом — настоящая крепость. А вот что теперь с нашими соседями и ребятами, мама? Если бы я только знал, что так случится, то не оставил бы их там».
Анна с детьми прошли по коридору и услышали снаружи какофонию звуков. Оградить от неё и запаха пожарищ не могли даже толстые стены и массивные металлические двери. Когда всё утихло, они очень тихо и медленно поднялись по каменной лестнице и выглянули из подвала. Разросшийся тальник надёжно скрывал вход в их укрытие. Вдали что-то полыхало, их дом, без крыши и деревянной веранды, всё ещё дымился, каменное основание его почернело, но было целым. Ближайшие дома и постройки сгорели дотла.
Орда, опустошив бедное селение, ушла, чтобы дальше сеять смерть на их земле.
Анна сидела на пыльной дорожке переулка. Она обречённо думала о том, что люди, которых принимала на божий свет прабабушка её детей, мучительно умерли, дома для них не стали защитой. Женщина шептала: «Впустую прожила, впустую, носилась со своими эмоциями, носилась с собой. А ведь мне было видение».
Васюша вновь возник из ниоткуда и сел рядом, чтобы утешить её: «Не рви ты душу, Анна, нас с тобой бы никто не послушал. Я дурачок, а ты тоже для них сумасшедшая. Только не обижайся. Они теперь все очистились и сейчас у Христа за пазухой, а тебя мне жалко. Пойдёшь по миру, ведь от сумы не уберечься. Ею и очистишься, освободишься от неведения, и будет в душе твоей музыка… Они сняли печати. Да-да, Васюша всё знает!»
Только теперь, слушая Васюшу, Анна поняла, кого видела накануне в поле. Это были всадники Апокалипсиса.