Безрубежность

От тюрьмы и от сумы не зарекайся.
Русская пословица
Дима вышел из подъезда многоквартирного дома с пакетом и направился к мусорным бакам. Приостановился возле старенькой «Тойоты», чтобы послушать звук мотора. Машина, которую полгода назад отдал ему отец, в последнее время барахлила. Не всегда заводилась с брелока, иногда постукивала загадочными механизмами, в которых парень по неопытности не разбирался. Дима Богданов, рано связав себя узами брака, вынужден был совмещать работу с учёбой. «Ничего, — успокаивал он себя, — уже пара месяцев осталась до диплома. Прорвёмся!»
Он шёл к контейнерам для отбросов и озабоченно думал о том, что денег катастрофически не хватает, а жене нужны витамины, машине — диагностика, что за квартиру он опять не успел заплатить вовремя.
Вокруг буйствовала весна. Пахло цветущими ранетками, черёмухой. На клумбах, которые высадила неугомонная соседка Валентина Петровна, над маргаритками и гиацинтами танцевали бабочки и вились пчёлы. Двор был наполнен счастливыми голосами детей. Забросив телефоны и планшеты, они устремились навстречу майскому солнцу. А Дима, занятый нерадостными думами, курил возле помойки. Он пытался сосчитать, сколько у него останется денег после платежей за воду и свет. Выходило, что ничего. Молодой мужчина только сейчас заметил, что до сих пор держит в руках пакет с мусором. Он брезгливо перекинул его через борт контейнера. Раздался звон бьющегося стекла.
— Зачем разбил? Отдал бы мне, я бы в приёмку сдал, — обиженно пробурчал кто-то. Дима вздрогнул. Погружённый в свои тяжёлые мысли, он никого не заметил. Бездомное существо, бывшее когда-то человеком мужского пола, ворошило палкой какое-то тряпьё в углу помойного отсека. Парень презрительно посмотрел на фигуру в грязной спортивной мастерке и несусветно больших штанах, которые держались на проволоке. Его возмутило, что этот бомж посмел к нему обратиться. Обычно они безмолвны и передвигаются бесшумно, как тени, чтобы никого не беспокоить.
Сев в машину, Дима ещё раз взглянул на бродягу. Тот уже что-то доставал из контейнера. Молодой человек с негодованием думал о том, как можно настолько низко опуститься, чтобы рыться в отбросах. Он брезгливо представил, что этот вчерашний человек сейчас влезет в его пакет, найдёт среди осколков разбитой бутылки недоеденный беляш и остатки позавчерашнего плова, и ему стало не по себе.
Молодая супруга утром приготовила выпечку, сама же, мучимая токсикозом, не ела. Они вместе позавтракали: Марина творогом и мятным чаем, Дима уплетал сочные беляши и запивал крепким кофе. Потом, когда он пытался дистанционно завести свою подбитую «ласточку», перекусывая на ходу, уронил начинку на пол и, пока не увидела Марина, сунул в мусорный пакет. Мысли о любимой жене отвлекли его от неприязненных чувств. Он представил, как она с аккуратным, недавно ставшим заметным животиком выйдет из подъезда. На ней будет лёгкое платье и белые кеды. Лицо Димы расползлось в блаженной улыбке. Свою будущую жену он встретил два года назад в Ялте и сразу безоглядно влюбился.
Девушка сидела на соседнем шезлонге и увлечённо читала, не замечая ничего вокруг. Ни возни и криков малышни, ни возгласов пляжных продавцов «холодное пиво-раки-рыба», «мороженое-напитки». Ничего! Даже юношу, который был совсем рядом и не мог оторвать от неё восторженного взгляда. Он постоянно терял нить разговора с друзьями, с которыми приехал на курорт, и те уже откровенно подтрунивали над ним. Но его это нисколько не волновало, все мысли сосредоточились на незнакомой девушке. Её длинные ресницы без следа косметики бросали тени на тонкое лицо, умные глаза то скользили по строчкам, то задумчиво устремлялись вдаль. Иногда, читая о чём-то серьёзном, она забавно морщила лоб. По временам ласковая улыбка трогала её губы… В общем, Дима, по верному определению друзей, «залип, втрескался по уши и погиб». Молодой супруг часто вспоминал эти безмятежные дни на берегу Чёрного моря.
— Ялта — город счастья, — привычно думал он.
Когда они познакомились, Марина училась на пятом курсе университета, Дима — на третьем, хотя и был старше. Так вышло, что со своими баллами по математике поступил не на архитектурный факультет, как мечтал, а на автотракторный. Через год пересдал экзамены и смог осуществить задуманное, но отсрочка от армии уже не полагалась. Отслужил в десантных войсках, вернулся из армии и вскоре встретил Марину, любовь к которой не только наполнила жизнь более глубоким смыслом, но и как будто изменила его сущность. Юноша чувствовал, что стал лучшей версией себя: с одной стороны, восприимчивее и уязвимее, с другой — решительнее и сильнее.
После крымских каникул было возвращение домой, звонки каждый день, но Дима чувствовал, что Марина отдаляется от него, и страдал. Учёба больше не лезла в голову. К зимней сессии оброс «хвостами», а к Новому году собрался и поехал к любимой на Дальний Восток. Денег на самолёт не было, поэтому пришлось трястись в плацкартном вагоне с горластыми женщинами, которые сразу же, как заняли свои места, достали из баулов курицу в фольге, яйца, колбасу и пахнущий клопами коньяк.
Только доехав до Владивостока, Дима нашёл силы позвонить Марине. Его худшие опасения не оправдались, она была в восторге от сюрприза. Радовалась и прыгала как ребёнок. Дима понравился родителям девушки. Марина, провожая Диму на вокзал после счастливых дней, которые пролетели незаметно, пообещала:
— Я получу диплом и приеду к тебе в Челябинск. Насовсем. Осталось всего полгода.
Всего! Дни ползли, как улитки, и растянулись на целую вечность. Дима, вдохновлённый обещанием, старался: учился, работал, вертелся-крутился, копил деньги. Ему всё было ясно с собой: без Марины он жить не может, а потому готов к трудностям и лишениям…
Прошло минут десять, а супруга всё не выходила из подъезда. Дима с досадой заглушил мотор.
— И что эти женщины так долго прихорашиваются, — пронеслось в голове молодого супруга с интонацией, которой обычно говорил отец. Парень тут же пресёк такие мысли. Его Марина вовсе не «эта женщина». Она царица морская! Изящная, лёгкая, неземная.
Увидев, что Валентина Петровна с трудом тащит огромные пакеты с продуктами, Дима выскочил из машины и помог ей донести тяжести до подъезда. И тут из дверей вышла его Марина, ласково поздоровалась с соседкой и нежно прильнула к мужу.
Супруги шли до машины, держась за руки. Марина ворковала:
— Дим, красота-то какая! Когда они успели распуститься! Всё так быстро происходит, господи! Глазам не верится! Эх, а у нас окна выходят на теневую сторону, там ещё, по-моему, снег не растаял.
И Дима поразился. Как он ничего не заметил? Когда возникло это благоухающее царство? Неужели Марина своим появлением сотворила волшебство. Он восхищённо смотрел на молодую жену, снова удивляясь её необыкновенной красоте, и думал, как ему, обычному парню с заводской окраины, повезло, что его полюбила такая девушка. А ещё он твёрдо решил, что обязательно заработает на другую квартиру, светлую, просторную, с окнами, выходящими на городской парк в центре города.
Они поехали на обед к родителям Димы, которые тоже были в восторге от Марины. Мама наготовила свои фирменные манты, вкуснее которых Дима ничего не ел. Семейное застолье прошло в радостной обстановке, все предвкушали предстоящее событие, гадали, кто родится. На прошлой неделе УЗИ снова не определило пол: малыш скрестил ножки. Готовил сюрприз.
Приехали домой вечером и сразу легли спать. Марине с утра нужно было идти в больницу. Она встала очень рано, часы показывали 6:30. Дима решил ещё немного полежать. Ему только к 11:00 на консультацию по диплому, а потом на подработку. Учёба и работа без отдыха выматывали молодого человека.
Проснувшись в 9 часов, Дима понял, что Марина ещё не пришла. Он поставил чайник, умылся. Взял чашечку кофе и пошёл на балкон. То, что молодой супруг увидел, потрясло его до глубины души. Его Марина на безлюдном пустыре отбивалась от бродячих собак, которые норовили напасть на неё. Дима от неожиданности и ужаса выронил чашку и что есть силы закричал. Через мгновение, перелетая через несколько ступенек, парень мчался на улицу. Сердце бешено билось, в голову лезли жуткие картины. Ему казалось, что он бежит слишком нерасторопно. Как в замедленной видеосъёмке пересекал двор, а ноги не слушались, отказывались бежать быстрее. Бабушки на скамейках возмущённо кричали вслед:
— Куда несёшься, оглашенный!
— Взбесился, што ль!?
И что-то ещё, но он уже не слышал. Вот угол дома, обогнул, ещё метров пятьдесят, которые, казалось, не закончатся никогда. Наконец, пустырь…
Издали он увидел Марину и какого-то человека, который отгонял от неё двух белых собак. Добежав до них, он схватил палку и тоже кинулся в наступление. Дворняги под таким натиском ретировались. Только после этого Дима разглядел спасителя жены. Им оказался тот самый бездомный, который накануне рылся в мусоре. Молодой человек от всей души пожал ему руку, он даже готов был расцеловать это чумазое, с полосками грязи в морщинах лицо. Марина взволнованным голосом приглашала его на завтрак, но тот только головой мотал в знак протеста. Дима, переборов природную брезгливость, решительно сказал: «Нет, так не пойдёт. Вам непременно нужно умыться и, главное, поесть». А Марина, видимо, от пережитого стресса стала на редкость словоохотлива. Она поддержала Диму целой тирадой: «Мне кажется, у вас с моим мужем один размер, подберём что-нибудь поприличнее. И вам, если честно, нужно не просто умыться, а принять ванну и отмыть себя хозяйственным мылом… или даже дегтярным. Извините за бестактность. И не надо мотать головой, чудесный спаситель… Как вас зовут?» Бездомный, помешкавшись, сказал неуверенно: «Семён». Произнёс так, как будто это чужое имя, не его. При этом в глазах мужчины выразилось недоумение: неужели он и впрямь Семён.
Вместе они под изумлёнными взглядами дворовой разведки — бабушек на лавочках — прошмыгнули в дом и на лифте поднялись в квартиру Богдановых. Семён боялся переступить порог квартиры. Марина скомандовала: «Ну же, смелей!» И мужчина пошёл так, как будто передвигался по канату через пропасть. Взглянув на свои штиблеты, он вдруг испугался и чуть не сбежал, но Дима загородил ему дорогу. Смущаясь, Семён снял с ног то, что когда-то называлось обувью. Вид чёрно-зелёных ног, словно покрытых мхом, вызвал мысли о наличии насекомых. Запах прелого, тухлого, гнилого — всего одновременно — ударил в нос. Марина, и без того страдающая от тошноты, судорожно сдержала рвоту, зажала нос и по-командирски отправила совсем растерявшегося мужчину в ванную.
Действия разворачивались очень быстро. Все трое были озадачены странной ситуацией, но супруги нашли поддержку друг в друге. Чувство благодарности пересилило отвращение.
Дима позвонил своему преподавателю и перенёс консультацию. Потом открыл все окна в доме, чтобы выветрить запах немытого тела, мочи и помойки. Марина уже над чем-то колдовала в кухне. Дима подошёл, обнял и спросил:
— Сильно испугалась? С малышом всё в порядке?
Марина кивнула, глаза её наполнились слезами. Она, несколько раз шмыгнув, взяла себя в руки и улыбнулась:
— Прости, что напугала. Я хотела быстрее домой, чтобы тебя накормить. Сосиски купила, твои любимые, телячьи. А эти учуяли. Ух, зверьё, а глаза у них умные-преумные и совсем не злые. Жутковато как-то стало… Сосиски пришлось в них бросить, чтобы меня не разорвали. Хоть ненадолго отвлеклись, иначе Семён не успел бы.
Дима ужаснулся, представив, что испытала его Марина несколько минут назад. Они ещё постояли, обнявшись. Потом Марина попросила подобрать вещи для Семёна, а старые, едко пахнущие, засунуть в плотный мешок. «А лучше в два, и создать вакуум, — смеясь и зажимая нос, сказала она. — И узнай, пожалуйста, куда можно сообщить о бродячих собаках!»
Мужчина мылся долго. Дима успел сообщить о собаках и выбросить мусор, а Марина приготовить омлет с ветчиной, овсяную кашу и фруктовый салат.
Из ванной вышел совершенно другой человек. Он сконфуженно улыбался, но его голубые глаза светились блаженством. Дима на секунду замер. Внешность мужчины показалось ему знакомой, но он не представлял, где мог пересекаться с ним.
Семён ел и как будто до конца не верил в реальность происходящего. Смаковал каждый кусок. Лицо его выражало удивление: не сон ли это?
Марина попросила рассказать, как он оказался на улице. Семён сморщился так, как будто его зацепили гигантским крюком. Дима, увидев страдание в глазах этого человека, почувствовал боль его души. Он неожиданно для себя сказал:
— У меня дед в деревне совсем один живёт. Старый, ему помощь нужна. Дров наколоть, воды принести. Так-то он боевой, сам всё делает. Подсобить по хозяйству только… Не хочешь пока у него пожить? Это здесь, в пригороде, недалеко.
Семён смутился и, как будто боясь, что Дима передумает, часто-часто закивал. А молодой человек уже сам испугался смелости своего предложения. Но он не привык отказываться от своих намерений, был упрям и прямолинеен. Поэтому, позавтракав, они поехали в посёлок, который находился в 30 километрах от Челябинска. Бездомный мужчина в одежде Димы выглядел моложаво. Джинсовая ветровка подчёркивала цвет глаз. Где же я видел эти глаза?
По дороге Дима аккуратно расспрашивал Семёна о состоянии его дел, боясь снова причинить боль. Выяснилось, что у Семёна нет документов, что он уже года два живёт в подвале.
Дед Егор обрадовался неожиданному визиту. Дима обычно приезжал по выходным, а в будни крутился как белка в колесе. Старик — умные глаза с прищуром из-под лохматых бровей — сразу оценил обстановку:
— А это что за лохмач с тобой? В прошлый раз ты мне шелудивого кота привёз, а теперь до бездомных добрался?
— Это Семён. Он сегодня Марину от бродячих собак спас. На пустыре за домом напали… Можно он у тебя в летнем домике немного поживёт, пока мы придумаем, как ему документы выправить, и работу найдём?
— Марину, говоришь, спас. Другой разговор! Это дело, как говорил Лев Николаевич, «божеское и человеческое». Да пусть живёт в малухе хоть всё лето. Тебе, Дима, сейчас некогда с ним валандаться, у тебя диплом на носу. Вот защитишься — тогда и займёшься этим домовым. К осени и документы ему выправишь, и работу найдёшь. А пока пусть здесь. У меня речка под боком, в лесу грибы-ягоды, да и помощника уже сколь ищу! За садом ухаживать надо, а я раз копну, два копну — и устал. Работать-то хоть умеешь? На печи я не дам лежать…
— Умею!
— То-то же! И это гнездо на голове надо под машинку убрать. Я порядок люблю! Меня Егор Степаныч зовут.
— Семёнов Семён Аркадьевич. Был когда-то…
Дима в очередной раз удивился мудрости деда и тому, как всё успешно сложилось. Он по обыкновению пошёл проверить, всё ли в порядке у него в хозяйстве, готов ли обед, не прохудилось ли ничего за те дни, пока его здесь не было. На плите кипел бульон. Дед собирался варить суп. Как и ожидалось, всё было в полном порядке. Восьмидесятилетний дед Егор был человеком старой закалки, советской. До пенсии трудился главным агрономом. И сейчас к нему обращались селяне за советом, а иногда и за помощью.
Дима быстро начистил картошку, лук. Вышел во двор, чтоб спросить, чем ещё заправить бульон. Сначала с удовольствием отметил, что мужчины увлечённо разговаривают, а потом уловил обрывки беседы. Удивлению не было предела: дед жаловался на боль в суставах, а Семён давал рекомендации. Голос его звучал твёрдо, уверенно. Егор Степанович, видимо, не желая отрываться от содержательной беседы, ответил внуку быстро, вскользь:
— Макарошки добавь. Как их там… мммм, вермишель в банке трёхлитровой. Там, в шкапу.
И с интересом продолжил диалог.
Дима заправил суп и встревоженно посмотрел на часы: надо было спешить на подработку. Он не мог терять этот источник дохода.
— Дед, я суп заправил. Поеду?
— Ехай давай! Мы тут без тебя разберёмся, добрая душа. Эх, богдановская порода. Весь в отца!
Дима всю обратную дорогу не находил себе места. А вдруг бездомный окажется бандитом. Вот возьмёт и прирежет деда. Тут же упрекал себя в мнительности и в отсутствии логики: бандиты такими не бывают. Всё же четверг, пятницу и половину субботнего дня молодой человек прожил в беспокойстве. Сначала часто звонил, но дед, не любивший телефонные разговоры, быстро отвадил его от этого. Поэтому Дима скрепя сердце терпел до пятничного вечера. Позвонил якобы для того, чтобы узнать, что нужно привезти.
— Себя вези и Маринку. Ехай давай шустрей, неча там по магазинам бегать! — скомандовал дед.
После обеда в субботу они с Мариной поехали навестить деда и Семёна. Издали увидели дым из трубы бани. В саду под яблоней был накрыт стол. Семён, опрятно постриженный, улыбчивый, выглядел моложе, чем показалось в день знакомства. Видимо, ему было не больше 50 лет.
— Мать-то с отцом не приедут? К себе в сад, на шесть соток, укатили? — презрительно протянул дед.
Дима лишь кивнул. Его родители не любили ездить в деревню. Мать считала себя горожанкой и предпочитала не вспоминать о своих крестьянских корнях.
— Что за люди, Аркадич? Тут у меня, можно сказать, фазенда, почти сорок соток родовой земли, а эти куркули себе купили скворечник в километре от города и рады-радёшеньки. Там ещё трасса проходит недалеча. Клубничка, подёрнутая выхлопными газами, яблочки с пылью. Ковыряются в шести сотках, как навозные жуки, а тут поле непаханое.
Дима удивился: как быстро, всего за два дня, Семён, он же бездомный, он же лохмач, он же домовой, стал Аркадичем. Пообедали на открытом воздухе, потом мужчины до вечера работали в саду, Марина мыла посуду и готовила ужин. Старая банька топилась. Ветерок доносил до мужчин аромат угольков, от которого в душе каждого из них разливалось тепло. Семён время от времени проверял, как горят дрова, добавлял новые. Он деловито отмечал, что надо бы новую печь поставить. Эта уже медленно топит и небезопасна.
Дима впервые видел на лице Семёна улыбку. Он удивлялся, откуда у человека, живущего на улице и добывающего пропитание в мусорных баках, такие здоровые, красивые зубы. Где же я видел этого человека?!
Вечерняя заря расползлась по небу, когда мужчины, попарившись в бане, сели в саду под яблоней. Марина приготовила борщ, азу из говядины и сочные рыбные расстегаи. Она накрыла на стол и тактично удалилась. Несмотря на молодость, женским чутьём понимала, что мужчины должны поговорить. Дед, хитро улыбаясь, поставил на стол бутылку водки и банку солёных огурцов. Семён замахал руками: мол, он пить не будет ни за что. Дед сурово пресёк:
— Ты тут крыльями не маши, соколик. Мужик должен уметь пить и знать меру. Али не мужик ты? Никто не собирается напиваться. Три рюмки после бани — положено.
Сказал как отрезал. Семён послушно выпил с ними. За два дня успел понять, что с дедом спорить бесполезно. Немного захмелев, он поведал мужчинам:
— Я же не всегда бомжевал, как вы понимаете. Врачом был, хирургом. Потом главным врачом назначили. Симпозиумы, конференции, всё такое. Зарабатывал! По курортам — каждые новогодние праздники, каждое лето. И вот мы с женой, отдавая много времени и сил работе, как-то не заметили, как наша шестнадцатилетняя дочь, ни в чём не знавшая отказа, стала наркоманить. Спрашивается: почему мы ей ни в чём не отказывали. Я потом много об этом думал. Да, единственная дочь, одна отрада. Но не только это. Знаете, мы сами так тяжело жили в 90-е годы. Как раз на этот период пришлась молодость, вечно голодное студенчество в меде. Подработки, постоянная нехватка денег, макароны, приправленные кетчупом, на завтрак, обед и ужин. Я решил, что моя-то дочь ни в чём нуждаться не будет! Да лучше бы она так же, как мы, жила и ела эти несчастные макароны. Жила, понимаете! — Семён с трудом взял себя в руки и продолжил: — Передозировка… Не откачали, да и некому было. Они на даче у подруги тусили. Подруге — ничего, а наша доченька…
Семён почти задохнулся от переполнявших его чувств и мучительно закашлялся. То, что давно утрамбовалось в истерзанной душе, стало отходить. Дед понимающе подлил ещё. Мужчины выпили. Семён продолжил, ему нужно было непременно выговориться:
— И вы знаете, как-то так незаметно, желая заглушить горе, я стал выпивать. Коньяк дорогой у меня всегда в баре стоял, я его раньше только по праздникам открывал. А тут пристрастился. Как-то это незаметно произошло. Но началось всё гораздо раньше, наверное, в студенчестве. По вечерам бутылочка пива — снять напряжение. Ведь, кажется, что бутылочка хорошего пива — это ведь даже полезно… В общем, сам не заметил, как перешёл на крепкое, потом уже не мог остановиться. Вчерашний успешный хирург в одночасье превратился в горе-пропойцу. Перестал практиковать, конечно. Руки тряслись. Ладно, хоть никого на операционном столе не прирезал. Остался я без должности, без работы. Молодой, амбициозный быстро меня подвинул. Как пешку переставил. Я сам не понял, как окончательно спился. Да, Дима, это именно так резко и происходит. И с пивного ручейка начинается река. На своей шкуре испытал. Ррраз — и всё, не соскочить, а границы между переходом нет. Такая, знаешь, безрубежность… Это я потом обдумал, а тогда надеялся, что завтра брошу. Да-да. Вот завтра обязательно прекращу пьянку. Естественно, ничего не получилось. На уговоры жены, Любочки моей, я не реагировал. Она умоляла закодироваться. Один раз даже почти уговорила, но я сбежал. Пока не пил, был компетентным, уважаемым людьми, сильным, волевым. А тут превратился в тряпку, в ветошь. Конечно, на ипотеку в элитной многоэтажке уже не хватало. Жена крутилась как могла, она медсестрой работала, но разве с её зарплатой справишься?! Брала подработки, занимала деньги, всё золото, вся техника оказались заложены в ломбарде. Она билась до конца, взывала к моей совести — всё бесполезно. Одна она нас не вытащила. А я всё видел сквозь пьяный угар и не жалел её. Я даже хотел, чтобы нам плохо было. Честное слово! Чувствовал, что жена не простила меня, что она меня винит в том, что Ксюша умерла. Да и сам я себя винил. Ненавидел, корчился от душевной боли, хотел умереть и не мог ничего с собой сделать. Слабак! В конце концов мы с Любой совсем перестали разговаривать. Из квартиры на Лесопарковой оказались в разбитой полуторке на окраине. За три года уничтожилось всё, к чему шли с молодости: семья, статус, благополучие. Да что там! Главное, доченьку, Ксюшеньку нашу, не уберегли!
Голос Семёна точно треснул. Он помолчал с полминуты, выпил кваса и продолжил:
— Однажды я, как обычно, надрался по-свински и сам не заметил, как заснул. Жена была у сестры, она стала часто уезжать. В общем, проснулся я оттого, что вся квартира в дыму. Скорее всего, окурок мимо пепельницы бросил. Я так жалел потом, что не в постель он упал. Сгорел бы тогда — и конец всему. Пытался потушить огонь, да куда там! Кинулся за документами, а стенка уже полыхает, стёкла на ней лопаются. Моментально вспыхнули шторы. Пока бежал до ванной, языки пламени были со всех сторон и над головой. Набрал воды в ведро, а коридор уже наполнен едким дымом. Я тогда резко отрезвел, хотя до этого напился в хлам, по обыкновению. Понял, что бессмысленно всё это. Вылил на себя воду и выбежал в тапочках на лестничную клетку. Там вызвал пожарных, а они не едут. Стучал всем соседям. Они мне: «Тварь, алкаш, доигрался, урод! Бедную Любу совсем замучил!» Запинали меня мужики, как паршивую собаку. Поделом мне! Эх, жаль, что не добили тогда… Я же натуральный паразит стал. Людям жизнь портил. Ненавидел себя, презирал, а ничего поделать с собой не мог!
Услышал, как приехали пожарные. Началась беготня со шлангами. Огонь отступал, никто не пострадал. Кроме Любочки. Я уже не был человеком и ничего не чувствовал, а Любоньку мою ждал очередной удар. И понял я тогда, что нет у меня сил смотреть ей в глаза. Ушёл. Трус, трус, трус! Потом приходил, наблюдал издали. Видел, что сестра с ней, что квартиру только через полгода восстановили. Но до сих пор там следы копоти над окном. Я хотел только издохнуть, как бродячая шавка, жрал из мусорки с остервенением, ликуя от степени своего падения. Меня никто не узнавал. Родная б мать не узнала! Я стал тенью. Ох, и хохотал я над собой… ха-ха-ха!
И он совершенно не по-человечески, жутко рассмеялся. У Димы пошёл мороз по коже. Семён, выплеснув эмоции, продолжил совершенно другим тоном:
— А вы знаете, она мне снится в последнее время, доченька моя. Красивая такая! Улыбается мне, солнышко. Не уберёг я её, хотя это была моя главная миссия в жизни. Дима, когда я вашу девочку от собак загородил, только тогда и почувствовал, что ещё жив, что я ещё человек, понимаешь! Впервые за несколько лет!
— Семён, я так благодарен, что ты спас мою Марину! Я твой должник на всю жизнь, помогу всем, чем смогу!
Семён замотал головой и сказал:
— Да нет, Дима, ты не понимаешь. Это Марина меня из этого состояния скотского тогда, на пустыре, вывела. И девочка, ваша доченька. Доча у тебя будет, точно знаю! Да вы, наверное, и сами знаете — УЗИ было ведь. У моей жены такой же чуть заострённый животик был, когда она беременная Ксюшей ходила… Моя доченька жалеет меня во сне. Говорит, вернись к маме. А я не могу, стыдно мне на глаза показываться. Да и нашла жена себе кого-то, конечно. Она у меня знаете какая!
Дима и дед, ошеломлённые поворотами судьбы этого человека, не могли вымолвить ни слова. Дед уверенно вставил пробку в бутылку. Посидели в тишине. Марина выглянула с крыльца и крикнула:
— Мужики, холодает уже, заносите всё в дом, будем чай с расстегаями пить!
Диме долго не спалось. Он обдумывал слова Семёна. «Безрубежность — неизбежность», — повторял он про себя.
На следующий день Дима торопился вернуться домой. Он явно был чем-то обеспокоен. Задумчиво помогал старикам поправить плетень, время от времени бросая на Семёна пронзительный взгляд. После обеда Дима быстро засобирался. Он суетился и подгонял супругу. Когда они были в пути, Марина, встревоженная его странным поведением, спросила:
— Дима, с тобой всё в порядке? Семён что-то страшное рассказал, как я понимаю…
Дима, погружённый в свои мысли, поспешно ответил:
— Да-да, страшная судьба.
Не доезжая до своей улицы, Дима повернул направо, в переулок у озера. Марина удивлённо посмотрела на него, но не стала нарушать сосредоточенное молчание. Судя по всему, её муж точно знал, куда ехать. Остановились у серого панельного дома. Дима сказал:
— Я знаю, где жил Семён. Он вчера нам всё рассказал. Говорил, что у него квартира сгорела два года назад. Вон она.
Дима указал на окна пятого этажа, над которыми были следы чёрной копоти.
— Новости тогда по всем каналам показывали. Даже в криминальной хронике. Искали мужчину, который пропал во время пожара. Я думал, откуда мне его лицо знакомо. Ночью сегодня понял, что тот мужчина и есть наш Семён! Пойдёшь со мной к его жене?
Марина воскликнула:
— Конечно, я с тобой. Спрашивает ещё!
Позвонили в новую дверь. Открыла красивая женщина лет 50 с мягкими чертами лица и очень грустными глазами.
— Вы Любовь, жена Семёна?
— Сёма! Где он, что с ним!
— С ним уже всё хорошо, успокойтесь. Он у моего деда в деревне.
Женщина сползла по дверному косяку. Дима подхватил её, Марина вбежала в квартиру, налила в кружку воды из-под крана и вернулась на лестничную площадку. Она осторожно тронула руку женщины, по щекам которой текли крупные слёзы, и уговаривала, как ребёнка:
— Попейте водички, вот так. Молодец! Не плачьте, милая, мы сейчас к нему поедем… И всё будет хорошо! Семён очень хороший, он настрадался.
— Я же думала, он умер уже! Все глаза выплакала за два года. Думаю, убили его где-то в вонючей канаве.
Дима, который при виде обморока женщины растерялся и до сих пор молчал, сказал:
— Семён и был в вонючей канаве. Сломался он, Люба. Ему нужна ваша помощь, ваше тепло. Мы его тоже не бросим!
— Да-да, знаю, что сломался. Он давно потерял себя, а я из-за обид не видела этого. Спасибо, ребята!


На ветке, утопающей в бело-розовом яблоневом цвету, сидели два белокрылых ангела и наблюдали за происходящим в подъездное окно.
— Ну вот, хорошо ведь всё вышло. А ты: не пугай Марину, не пугай Ксюшу. А девочка-то сама так хотела! Может, мы бы её и в прошлый раз смогли спасти, а ты заладил: «Нельзя вмешиваться, нельзя вмешиваться!» Не видишь, они как малые дети, направлять их надо!
— Ксюша тогда никого бы и не услышала, её родители не на ту дорожку завели. Так что не упрекай, пожалуйста! Вот сейчас у неё есть шанс. Когда она появится?
— Аккурат к Троице.
— Хорошо! Ладно, мы своё дело выполнили. Отлетаем.

Когда Дима, Марина и Любовь ехали по трассе, каждому из них казалось, что по вечернему небу, расцвеченному ярким розовым заревом, летят два полупрозрачных ангела. Но они не сказали об этом друг другу.