Чепуха Глава 21

21

   Кащей  некоторое  время  чувствовал  себя  ущербным,  пока  я  не  разъяснил  ему,  что  человек  он  не  конченный,  что  чувство  некоторого  раскаяния  по  утрам  пятницы  это  явный  показатель  зарождения  у  него  нравственного  чувства,  именуемого   совестью.  Оно  пока  не  такое  мощное,  как  у  курочки  Рябы,  которая  вначале  всем  известной  трагедии  снесла  никому  ненужное  золотое  яйцо,  но,  как  говорится,  чтобы  пройти  путь  в  тысячу  лье,  надо  сделать  первый  шаг,  и  ты  его  сделал.
    Вот  теперь  всем  понятно,  почему  ему  (Кащею)  непременно  нужно  было  как-то  взбодриться,  И  поэтому  такой  вот  ритуал  по  утрам  пятницы  уже  многие  десятилетия,  а  может,  и  столетия – точно  неизвестно.
    Портрета  самой  Ёжки  у  Кащея  не  было,  зато  был  портрет  ее  матери  в  образе  Юдифи,  но  если  поставить  рядом  Ягу  и  Ёжку,  можно  в  очередной  раз  восхититься  состоянием  науки  в  древности  и  усомниться  в  том,  что  первое  клонирование  является  достижением  двадцатого  столетия  со  дня  рождества  Христова.
  И  вот  стоял  он (Кащей)  перед  ненаглядной  своей  Юдифью  и  вспоминал  их  первую  встречу (смотри  выше).
  Он  мог  бы  стоять  еще  долго,  но расписание  главы  государства  неумолимо,  протокол  есть  протокол,  и  ничего  здесь  не  попишешь.  Подошел  Бармалей  и  сообщил,  что  завтрак  ждет  Кащея  у  его  постели.  Кащею  не  очень-то  хотелось  опять  ложиться  в  постель,  но  спорить  по  пустякам   не  стал,  только  сказал:
  -  Овсянку  выброси  сам,  а  в  глазунью  добавь  перца,  да  побольше.
  -  Я  все  уже  сделал,  сир.  Сегодня  же  пятница,  я  хорошо  помню.
  Кащей  вернулся  к  постели,  рядом  с  ней  стояли  две  новенькие  свеженькие   секретарши.  Их  взгляды  были  наполнены  искренним,  неподдельным  восхищением  (тем,  кто  не  испытывал  на  себе  таких  взглядов  и  не  знает,   что  это  такое,  рекомендую  нажать  кнопку  телевизора  и  глянуть  на  журналисток,  берущих  интервью  у  олигарха   или  у  человека   из  очень  и  очень  высоких  палат).  Кащей  даже  читать  не  стал  их  мысли,   без  этого  понятно,  обеим  до  озноба  хотелось  ему  понравиться.  Он  мог  бы,  как  любой  повелитель,  остудить  их  взглядом,  давая  понять,  кто  они  такие  на  самом  деле  вблизи  трона,  но  пятница,  и  ему  хотелось  сегодня  выглядеть  просто,  по-свойски.  Молча  уселся  на  кровать  перед  столиком,  на  котором  стояла  черная  замызганная  сковородка  с  жареными  яйцами  и  салом,  щедро  приправленными  луком  и  перцем  чили.  Тут  же  лежала  вилка,  несколько  кусков  свежего  ржаного  хлеба  и  большая  серебряная  тарелка  производства   умельцев  из  аула  Кубачи.   Кащей  движением  глаз  указал  на  тарелку,  она  тут  же  исчезла.  Он  еще  раз  повел  взглядом,  и  на  месте  тарелки  оказался  пузатенький  графинчик,  по  стеклу  которого  холодным  слоем  лежала  испарина.
  Бармалей  взял  графинчик,  осторожно  (не  дай  Бог  расплескать)  наполнил  граненую  стопку.  Водка  выглядела   слегка  густоватой,  как  раз  такой,  какую  любил  Кащей.   Он  поднял  стопку,  поднес  ее  к  носу,  вдохнул  в  себя  запах,  водка  как  и  положено  распространяла  вокруг  себя  легкий  запах  свежих  яблок.
 -  Все-таки  молодец  он,  наш  Вильям  Похлебкин!  Ты  выпиши  ему  что-нибудь  за  заслуги  перед  отечеством.  По  справедливости,  а  то  у  нас  как  бывает,  вякнет  певичка   со  сцены  песенку  одну  и  глядишь,  она  уже  заслуженная  и  тут  же  в  очередь  на  народную.  А  Вильям  – умница,  трудяга,  а  мы  ему  ничего.  Пора  вспомнить  о  человеке.
  Секретарши  записали,  Бармалей  кивнул,  запомнил.  Кащей  опрокинул  стопку  в  себя,  закрыл  глаза,  отклонил  голову,  прислушиваясь,  как  жидкость  мягко  прошла  по  горлу  и  пищеводу  и оседает  в  желудке.  Крякнул  от  удовольствия,  и  по  обычаю  нашему,  надломил  кусок  хлеба,  понюхал,  придвинул  к  себе  сковородку,  начал  вкушать.  Вкушал  молча  до  половины  сковородки,  потом  остановился,  посмотрел  на  Бармалея:
  -  Слушай!  А  принеси-ка  мне  Ницше!
  Бармалей  развернулся  и  побежал,  но  сделав  несколько  шагов  остановился:
  -  Самого  принести  или  книжку?
  -  Да  нет,  сам  он  сейчас  на  водах,  пусть  лечится  мужик.  Книжку  давай.
Кащей  снова  склонился  над  яйцами  и  снова  вкушал  теперь  уже  до  конца  без  остановки.  Потом  вытер  губы  вологодской  салфеткой,  запил  завтрак  свежевыжатым  морковным  соком,  разбавленным  молоком  и  наконец  взял  из  рук  Бармалея  книгу.  Посмотрел,  подумал,  потом  протянул  ее  ближе  стоящей  секретарше:
  -  Открой  на  любой  странице,  поставь  палец  в  любом  месте,  прочти  что  он  про  день  наш  скажет.
  Царевна  исполнила,  певучим  среднерусским  говором  прочла:
  -  Даже  у  Бога  есть  ад  -  это  его  любовь  к  людям.
  -  Странно  слышать  такую  фразу  от  человека,  у  которого  своя  жизнь  была  адом.  А  ведь  прав!  Сто  тысяч  раз  прав!  И  не  зря,  значит,  считал  он  себя  великим.  Пустой  человек,  не  знающий,  что  значит  быть  здоровым  хотя бы  иногда,  будет  жаловаться  Богу,  будет  жаловаться  на  Бога,  его  собственная  боль  закроет  для  него  страдания  Бога.
   Но  почему  эта  фраза  сегодня,  сейчас?  Живем  без  какого-то  там  ада,  праздники,  фейерверки,  счастливые  развлекающиеся  звезды.  Назначили  себя  звездами  и  строят  себе  замки  и  не  из  песка,  а  из  денег.  А  всякие  там  олигархи  только  пухнут  и  пухнут,  а  если  и  голодают,  то  только  потому,  что  врач  личный  прописал.  А  детушки  их  совсем  берега  попутали,  девочки  из  платьев  рвутся,  мальчики  из  штанов,  доказывая  всем,  что  это  они  земли  хозяева,  а  все  остальные  рождены  пылью,  прилипающей  грязью  к  их  чистым  ботинкам.  А  еще  блогеры,  кумиры  миллионов –  чем  грязнее  душонка,  тем  кумирнее.  Может,  еще?  Хватит  пока.  И  где  же  здесь  ад?  По-моему,  весьма  недурно,  вполне  симпатично  живем.  Ницше,  разумеется,  гений,  оспаривать  не  буду,  но  сегодня  он  как-то  невпопад  выступил.  Вот  вернется  надо  будет  спросить  у  него.
   -  Вернулся  он,  сидит  в  парке  на  скамейке,  ждет,  может  пройдет  по  аллее  Лу,  -  сообщил  Бармалей
   -  Я  тут  мучаюсь,  понять  ничего  не  могу,  а  он,  видите  ли,  на  скамеечке  сидит,  прохлаждается,  тащи  его  сюда.  У  нас  тут  какое-то  странное пристанище  страдальцев,  в  одном  углу  парка  Бетховен  страдает  по  Джульетте,  в  другом  страдалец  по  Луизе.  А  ведь  умные  люди!  И  кто  как  не  сам  Ницше  говорил: «Если  долго  смотреть  в  бездну,  то  со  временем  бездна  начнет  смотреть  в  тебя»?   Остановиться  пора,  ребята,  вам  не  кажется  что  она  уже  смотрит  на  вас? Глядя  на  вас,  невольно  начнешь  думать,  что  безумие  любви – необходимый  толчок  к  гениальности.
   Царевна,  умеющая  читать,  вдруг  произнесла:
 -  Тогда  между  гениями  обоих  полов  руку  в  трамвае  просунуть  будет  нельзя,  -  и  испугалась,  и закрыла  рот  рукой.
  Кащей  даже  вздрогнул  от  неожиданности,  вспомнил  вчерашнюю  Любаву  и  начал  раздуваться  и  краснеть,  вот-вот  взорвется  страшным  гневом  и  что  тогда  произойдет,  даже  ему  самому  неизвестно.  Но  так  уж  бывает,  что  это  в  сказке  дело  долго  делается,  а  у  нас  все  быстро,  через  несколько  минут  Ницше  уже  сидел  перед  Кащеем  на  стуле.  Другой  бы  стоял,  но  людям  больным  разрешалось  сесть,  милосерден  наш  Кащей  к  больным  и  убогим.   
   -  Доброе  утро,  Господарь!  -  почтительно  приветствовал  Кащея  бледный,  с  утра  уже  уставший  Ницше.
  -  Здравствуй,  Федор!  Как  дела,  как  здоровье?  - для  порядка  поинтересовался  Кащей.
   -  Не  Федор  я,  -  привычно,  но  как-то  без  обычного  противления  возразил  Фридрих.
  -  Опять  ты!  Ну  говорю  же  тебе,  не  нравится  мне  твоё  немецкое ФридрИх,  если  уж  ты  славянин,  то  давай  будешь  по  нашему,  Федор.
  Ницше  человек  упрямый,  снова  заартачился: 
  -  А  если  я  тоже…
  -  Но-но,  ты  границы  то  знай,  парень  ты  храбрый,  но  палач  из  Лилля  грустит  без  дела  с  тех  пор  как  отрубил  голову  Миледи  Винтер.  Донимает,  работу  просит.  Мне  все-таки  привычнее,  когда  ты  с  головой.  Как  я  с  тобой  буду  разговаривать,  если  ее  не  будет?  Не  люблю  я  неудобства  эти.  Давай  лучше  поговорим  о  деле.