Зелёная тетрадь N13. 2

В холодильнике стояла кастрюля, суп не тронут.
— Серёжа, почему ты не поел обед?
— Я поел, разогрел и налил из кастрюли, что стоит на плите.
— Кастрюля с супом в холодильнике. Я тебе сказала её достать и разогреть. А эта, что на плите — в неё просто налита вода для отмачивания.
— Я забыл... А я ел и думал, почему так невкусно, и вдобавок без соли...
С тех пор Регина оставляла на плите только то, что нужно было разогреть и поесть.

Регина пыталась вернуть прошлое. Иногда, засыпая под тяжёлое дыхание Михаила, она мысленно переносилась в былые дни: запах дыма от костра под Барвихой, совместные походы на выставки. Она цеплялась за эти обрывки, как утопающий за соломинку, пытаясь склеить разбитую чашку их отношений. Внутри пустота. Её тело, лишённое ласки, теперь не знало и насилия. Это был хрупкий, горький мир, но это был её мир.
— Я соскучилась... Ложись спать.
— Регина, — он отрывал от листа бумаги усталые глаза, — не сейчас. Голова занята. Срочная работа, должен доделать к утру обложку книжки. Подвалила халтура.

Исчезли его прикосновения, тёплые объятия просто так, которые и раньше-то были редкими.

— Посмотри, какое красивое платье «выбросили» в магазине, югославское! — Регина замерла на пороге комнаты, и зеркало в ответ замерло вместе с ней, поймав и остановив мгновение. В его глубине стояла не она, а её давнее обещание самой себе — нарядное, дышащее, воплотившееся в атласе и кружеве. Она сделала робкий шаг, и платье отозвалось тихим шёпотом, тысячей невидимых нитей обнимая каждый изгиб. Это был не просто фасон, это была находка — платье, словно помнившее её тело ещё до примерки.
Она осторожно повернулась, и белизна ожила: мягко колыхнулась, поймала солнечный зайчик с подоконника и разбросала его искрящейся пылью по складкам. Это был не цвет, а состояние. Белый цвет стёр все границы между тканью и кожей, между телом и воздухом, превратив её в лёгкое, почти невесомое видение.
Она подняла руку, касаясь линии декольте, и в зеркале это движение повторилось с такой грациозной медлительностью, будто она не поправляла ткань, а благословляла своё отражение. Ткань обнимала изгибы нежно, но уверенно, напоминая не о возрасте, а о чистой, нерушимой гармонии силуэта. Каждая складка ложилась не случайно, а на своё место.

В её глазах, обычно таких внимательных и чуть усталых, теперь горели два спокойных, ясных пламени. Она смотрела на женщину в белом, и та смотрела на неё с тихим, безмолвным пониманием. Это была встреча двух близких незнакомок: той, что стояла сейчас босая на паласе, и той, что могла бы парить над землёй, оставляя за собой шлейф лёгкости и обещаний.

Уголки её гут дрогнули, сложившись в едва уловимую, светлую улыбку. Она не любовалась собой. Она узнавала. Узнавала ту часть своей души, что всегда оставалась нетронутой, чистой и праздничной — как это белое платье, которое не скрывало, а раскрывало. Оно говорило не «посмотрите на меня», а «посмотрите, какая я есть на самом деле». И это откровение было настолько прекрасным, что в груди щемило от нежности и гордости — не за внешность, а за эту найденную, сияющую правду о себе. Узнавала ту девушку, что когда-то примеряла «маленькое чёрное платье» перед походом в музей. Та была кокетливой надеждой. Эта — тихим, белым знаменем капитуляции перед самой собой. Платье для бала, на который её уже никогда не пригласят.

Михаил скривил губы:
— Опять белый цвет — не надоел? На работе халат белый. Вот теперь и платье ещё купила белое.
По лицу Регины пробежала тень, она, глубоко вздохнула и повесила новое платье вглубь шкафа.

«В отношениях в разные периоды совместной жизни всегда нужно задавать два вопроса: «Кто я для него? Кем я становлюсь рядом с ним?» и тогда всё станет ясно».