Каннский фестиваль

               
               
                «КАННСКИЙ  ФЕСТИВАЛЬ»               
               
Я – везунчик! Тьфу-тьфу-тьфу!  Иногда  бывают сбои, но впоследствии  судьба, опомнившись, начинает исправляться…
Вот и сейчас:  нас привезли в  Канскую   детскую колонию, помыли  в  бане и переодели. Выдали новые сапоги, черные  костюмчики  и шапки. Одежда оказалась мне почти впору, а на моих  собратьев  смотреть без улыбки было нельзя. Никто не рассчитывал, что преступный мир так «обмельчает». Все это жалкое сборище  маленьких разбойников  через плац   повели  в отряд. Я невольно согнул ноги в коленях и опустил голову,  ощущая себя  недорослем.  Нас завели  в отряд и сразу заставили  в раздевалке разуться (по отряду ходить в сапогах разрешено было только Совету отряда) В корзине каждый выбрал себе шлепанцы, и мы прошли в отряд.  Забежал  хозяйственник  отряда  и сразу начал кричать и требовать  бирки  с нашими фамилиями. Он обращался только к  мальцам  -  словно меня и не было. Они растерянно  смотрели на него, ведь нас только что привезли, и  где пишутся  бирки  мы не  знали.  Он продолжал орать,  и  я сказал, чтоб  он  не гавкал. Хорошо, что мы не подрались в отряде…( уже потом я узнал, что выяснять отношения в отряде карается - вплоть до лишения досрочного  освобождения) 
 Уходя,  хозяйственник   прошипел: «Борзый».
…Прозвенел звонок   на обед. Все стали одеваться. Мои новые сапоги и шапка уже куда-то «ушли».   Кто-то решил, что новые сапоги мне не по чину, да и  шапка была слишком новая.      На вешалке висел один сапог, а второй валялся на полу рядом с чьей-то  шапкой. 
Выходя из столовой, ко мне пристроился пацан и спросил откуда  я. Он предупредил, что после ужина меня будут «воспитывать».  Процесс воспитания будет за общественным  туалетом.               
             После обеда  я  пришел в школу  сытый и в  « обновках». Еще до начала урока меня записали в журнал десятого класса. Класс  наполнялся не только учениками, но и двумя офицерами и гражданскими  женщинами, которые садились на ряд стульев около стены. Как оказалось, я попал на открытый урок литературы «Писатели и поэты Великой отечественной войны». Молодая  учительница  в строгом костюме с белым воротничком   объявила, что на уроке присутствуют учителя города Канска.  Как всякий открытый урок он ничем не отличался от тысячи других открытых уроков – учитель задает  вопрос, а  заранее   назначенный  ученик  отвечает. 
 Урок приближался к своему завершению. Говорили  о  Мусе   Джалиле.  Я  читал  этого  поэта и  решил тоже сказать несколько слов.  Я  поднял руку, но за спиной  услышал шипение. Меня чем-то тыкали в спину. Все это проделывал Гума – помощник воспитателя, «бугор» отряда, сидящий на последней парте. Учительница несколько раз смотрела   в мою сторону - и сдалась: мне дали слово.  Я  стал рассказывать о подвиге этого поэта и сравнивать  его с сегодняшним подвигом  Виктора Хара,  замученного в застенках стадиона Сантьяго.  Его смерть была тогда у всех на устах. Говорил и чувствовал, что  меня внимательно слушают, а  когда сел – услышал  легкий гул одобрения со стороны учителей. Как только закончился урок, ко мне подошел командир отряда и пожал руку: «Молодец, так держать!». Рядом стоял Гума,  он смущенно хмыкнул : « Я думал -  он  в туалет  просится».  Все улыбались.   
На следующем уроке я сидел уже рядом с Гумой. Вообще-то  сидеть  на  последней парте - это                моя школьная привычка. Дальше – больше: так как  чужие сапоги мне были малы, я снимал            их под партой во время урока.  Он заметил это  - все понял и на перемене позвал хозяйственника. Сам Гума смотрелся  подтянутым  и  даже  элегантным.  Этого он   достиг,  ушивая по фигуре зековскую   форму. Свое совершеннолетие он встретил на  малолетке,  но его не отправили на взрослую  зону – оставили  помощником  воспитателя  и дали закончить  школу.                …Через  пять минут  мои  сапоги «пришли» ко мне. Рыжий, забирая старые, как бы невзначай  спросил : « Гума твой  зёма?»  Я сказал «нет» и  не стал с ним дальше  разговаривать.                Жизни в колонии  привыкать  мне  не пришлось: она  напомнила  интернат, где я прожил  восемь лет .  Каждое утро в колонии начиналось одинаково : подъем, потом  кубарем   все   летят  со второго  этажа  вниз по лестнице, обгоняя друг друга, в последних  летит   табуретка.   На  плацу  делали      зарядку. На нас смотрела луна. Завтракали и шли в цех по деревообработке, сколачивали табуретки.   Когда   я узнал, что Гума раньше  занимался боксом, мы начали  знакомиться  ближе.   В свободное время  на  работе  мы  надевали  толстые рукавицы  и устраивали боксерские  бои.  У нас был договор – не бить по лицу, но это  джентльменство  заканчивалось, когда  кто-нибудь из нас промахивался  и мы срывались - били куда попало.  Для  меня эти боксерские промахи заканчивались печально: часто я выплевывал осколки зубов.                После  занятий в школе  начиналась подготовка  уроков  и «разбор полетов»… Ребят, получивших  двойки,  заводили  в красный уголок,  и староста  « калмычками»  вбивал тягу к знаниям.  Поэтому,  когда родители одного из мальчишек,  после свидания, пожаловались  на поврежденное ухо, старосту сняли, а  ребята  попросили  поставить на эту должность меня, потому что часто вечерами я помогал кому- то  из них делать домашнее задание.   Я вошел в  совет отряда.                Мода на игры Клуба Весёлых  и Находчивых  пришла  и  в колонию.  Весёлых  в колонии  было мало, зато находчивых – каждый второй. Конкурсы,  придуманные администрацией  колонии, имели « оперативно – следственный» привкус.  Так, на задание  для капитанов  вынесли  разрезанные  фотографии лиц, и  нужно было составить одно лицо и отыскать  его в зрительном зале из отряда команды противника. По внешнему виду  назвать  его профессию, черты характера  и  т.д.  Гума  был капитаном, но на конкурс капитанов  он в последнюю минуту  вытолкнул  на сцену меня.  Я собрал « портрет»,  сложился образ  пацана  лет пятнадцати,  которого  я нашел в зале.  Когда мы с ним шли к сцене,  я почувствовал  от него  легкий запах навоза, а на  бирке прочитал его  имя – Никита. Пока мы  шли,  я узнал его место работы.
  -Вот  Никита!  Он самый  счастливый человек в нашей колонии!  Ему каждую ночь снится его деревня.  А  утром,  когда он  приходит на ферму, ¬ ¬¬¬¬¬¬¬¬к нему  бегут поросята,  и он рассказывает им какие  чистые лужи,  какие сочные травы  в его  деревне.  И эти бессовестные  поросята  просят Никиту  устроить им  побег …в его деревню!                В зале стоял шум . Между кулисами сиял Гума. Стало понятно, что мы победили. На следующий день на уроках учителя  напоминали о том, как я их рассмешил.               
                Приближался Новый год. Прошел слух, что в  колонию  приедут   девчонки  из педучилища. Это  будоражило  воображение, все разговоры в свободное время сводились к празднику. Когда меня вызвали в администрацию колонии, я подумал – это по поводу Нового года : знали, что я был один из тех, кто подготовил команду КВН. Разговор с молодым  лейтенантом меня озадачил: он спрашивал о семье, о том, какие книги я люблю читать  и много ли  друзей у меня осталось  на воле. Я не понимал – к чему  он клонит. Лейтенант почувствовал мое напряжение и сказал, что вызвал меня  просто познакомиться. Он улыбнулся  и спросил: « Сколько мотоциклов   ты  угнал?».                …Свою Яву  я заработал после  восьмого класса . Вскоре  познакомился  с Игорем; у него была старая Ява – досталась от отца.  Игорь  был старше меня. Он летал на планере и был для меня таким авторитетом, что на его день рождения  я решил подарить ему что-то необыкновенное. И придумал: с одноклассником по интернату  высмотрели  чужую Яву. Ночью мы ее увели. Подарить не успели … Разбудила нас милиция.                На вопрос  лейтенанта  я  улыбнулся, а когда он спросил  о моих проблемах, я совсем расслабился  и сказал, что для совершенства моего не хватает  просто  нескольких   зубов.   Лейтенант  ответил : «  Подумаем».   Он  открыл папку  и достал конверт : « Марчевская Т. И. тебе знакома?»                Я  сразу вспотел . Татьяна Ивановна …Она открыла мне другой мир – мир книг, поэзии  и замечательных фильмов. Это единственный человек,  перед которым  мне было стыдно. Не знаю, что я буду говорить,  когда ее увижу… Лейтенант  вертел письмом, словно дразнил меня: « Прислала письмо в администрацию  колонии.  Пишет, что ты оступился».                Когда я вернулся  в отряд, Гума с усмешкой спросил: « Ну что теперь, стучать на меня будешь?»                                Прошло  пару недель. Как-то утром меня  оставили в отряде. Когда все ушли  на  работу, командир  отряда сказал, чтобы я собрался  на этап. Уже  в поезде я узнал, что везут в Красноярск. Лейтенант сдержал слово  – меня привезли  на больничку. Заселили  в барак,  где жила хозобслуга, так как мест  не хватало.    На   соседней койке   обитал  старый  одноногий  цыган.    Вечерами  мы  потихоньку  разговаривали  с ним  о  жизни. Когда он узнал, что у меня нет денег  на зубы, не задумываясь  перевел мне на карточку  всю сумму.  Коронки поставили, и  я со всех ног  побежал  к нему, чтобы  он скорее обрадовался вместе со мной! ...(Позже я отыскал его и вернул деньги).  Иногда   меня  звали   помогать  в столовой  чистить картошку.  Я  чистил  и слушал  бывалых  сидельцев.                Неожиданно  « упала»  амнистия для  легких  статей.  Меня  отправили  в Дудинку  к матери. Она огорчила меня  вестью, что  Татьяна Ивановна  переехала  в  Норильск .  Если кто-нибудь из знакомых спрашивал : « Тебя  так долго не видел,  ты где был?», у   меня  был готовый ответ: « Был на Каннском  фестивале, но мне там не понравилось». И старался  закончить разговор.   В конце августа я шел на работу в энерго – силовой цех  порта.  Когда я  проходил  мимо школы, там  была  перекличка. Меня окликнула Галина Васильевна – мой бывший классный руководитель.  В ее лице    судьба  погладила  меня по головке – я  стал учиться в десятом классе.  На одной из перемен  ко мне подошла   учительница литературы Ядвига Витальевна и сказала,  что Марчевская перед  отъездом  просила ее  помочь  мне  в выборе  литературы. Когда мы начали  заниматься, я часто слышал ее  горький  возглас:  « Как много тебе  не  додали!». 
В школе  попросили подготовить  поэтическую  постановку  к  9 мая. Собрались  многие из ребят, кто ходил  в киноклуб  к Татьяне Ивановне. Мы перечитывали  военных   поэтов, и  когда   материала  накопилось    достаточно,  нужно  было  придумать  форму : найти  такое яркое решение, чтобы  стихи « порвали»   завесу  времени.  Каждый из нас приносил  свои идеи. Из всего получилась сцена,  где  солдаты бесконечным  строем  уходили в вечность,  записывая в свои  блокноты  последние  строки…               
                …Мы были высоки, русоволосы
                Вы в книгах прочитаете, как миф,
                О  людях, что  ушли,  не долюбив,
                Не докурив   последней  папиросы,…
…Как – то  рано утром мы   с мамой собирались –  я в школу, она на работу. И надо же было судьбе подстроить  так, что именно в это время услышали голос по радио: «Первое место на конкурсе   
агитбригад    заняла школа № 5 . Постановка  по стихам  павших поэтов «Мы были…»                Осуществил постановку  ученик 10 класса …» Прозвучала моя фамилия!  Мама заплакала, я ее обнял, она сказала: « Лапотонок, сынок, я боялась, что ты покатишься по  наклонной…»      
Весь учебный год я много читал книги по совету  Ядвиги  Витальевны   и начал  готовиться к поступлению в театральный институт.  Одно из требований  при поступлении был разбор  пьесы.  К весне у меня  накопилось  много материала о перевороте в Чили, где одним из героев  был  Виктор  Хара. Написал документальную пьесу  « Виктор». В первый же вечер по приезде  в город Улан-Удэ я поехал  в институт.  Как же я удивился , когда, обходя  серое  здание института, я заглянул во внутренний  двор и увидел готовые декорации моей пьесы!  Там была   часть амфитеатра (как   часть стадиона  в Сантьяго). Огромные  окна  выходили во двор, которые  можно  было использовать   для  теневого театра. На крыше  здания  я почти реально увидел  охранников  с собаками. Чем дольше я стоял  на  сцене  театра, тем больше я осознавал  – судьба ведет меня куда надо.