Якубович на Красной площади

Вот вы замечали, как незаметно и неумолимо меняется структура нашего повседневного раздражения после пятидесяти?

В тридцать лет тебя бесит мировая несправедливость, глобальное потепление и то, что бывшая жена забрала любимый проигрыватель виниловых пластинок. В сорок ты начинаешь тихо ненавидеть налоговое законодательство, соседа с перфоратором и слишком громкие звуки в ресторанах. Но когда тебе переваливает за полтинник, фокус твоего экзистенциального гнева сужается до совершенно микроскопических, казалось бы, вещей. Ты можешь полчаса с благородной яростью рассматривать этикетку на бутылке кефира, пытаясь понять, почему шрифт уменьшился до размеров бактерии, или искренне, до хрипоты в горле, спорить с близкими друзьями о правилах употребления деепричастных оборотов в утренних новостях.

Мы сидели в небольшом, полутемном ресторанчике на Покровке. Место было из тех, где полумрак призван скрывать не только возраст посетителей, но и истинную свежесть предлагаемой дорады, а цены в меню написаны таким изящным курсивом, что цифра «восемь» легко маскируется под цифру «три», пока тебе не принесут финальный счет. У меня слегка ныло левое колено — верный признак того, что завтра погода в Москве окончательно испортится, а мой приятель Вадим, профессиональный лингвист и человек, способный впасть в глубокую депрессию из-за неправильно поставленного ударения в слове «йогурт», нервно крутил в руках пустой бокал из-под пино-нуар.

— Нет, вы понимаете, в чем главный ужас нашего времени? — спросил Вадим, обращаясь к пустоте между мной и нашим общим знакомым, рекламщиком Сережей. Сережа в этот момент увлеченно пытался рассмотреть в темноте состав своего салата из рукколы и вяленых томатов, подозревая, что повара опять сэкономили на кедровых орехах. — Ужас не в том, что нами правят циники. Циники хотя бы предсказуемы. Ужас в том, что авторитетами в этой стране стали люди, чей уровень интеллектуального развития застрял где-то между третьим классом церковно-приходской школы и инструкцией к советскому пылесосу «Вихрь». Причем ладно бы они просто тихо сидели со своей глупостью в углу. Нет! Они вещают. Они учат нацию говорить и думать.

— Ты опять пересмотрел ночные ток-шоу? — лениво поинтересовался Сережа, наконец отыскав один-единственный кедровый орех и с триумфом водрузив его на вилку. — Я же говорил тебе: выкинь телевизор. Или хотя бы заблокируй каналы дальше пятого. Это вредно для сосудов головного мозга и общей кармы.

— Если бы! — Вадим горько вздохнул и вытащил из кармана пиджака свой огромный планшет. Экран вспыхнул холодным синеватым светом, отразившись в его очках. — Я вчера случайно наткнулся на фрагмент интервью Леонида Аркадьевича Якубовича. Да-да, того самого. Бессменного жреца нашего главного национального культа — крутящегося деревянного барабана и банок с маринованными огурцами. Человека, который тридцать лет принимает в дар вязаные свитера, копченый омуль и детские чепчики, попутно целуя в лоб испуганных первоклассников. Так вот, этот почтенный муж, этот кавалер орденов и народный артист, вдруг решил порассуждать о филологии. О русском и английском языках. И вы знаете... у меня до сих пор дергается левый глаз.

Я придвинул к себе чашку с эспрессо. Кофе был горьким и дорогим, как сама жизнь.

— И что же изрек наш усатый оракул? — спросил я. — Неужели предложил реформировать орфографию и убрать букву «Ы» за ненадобностью?

— Хуже, — трагическим шепотом произнес Вадим. — Он выдал лингвистическую теорию, которая разом перечеркивает весь академический курс синтаксиса, начиная со времен Ломоносова, и отправляет всю англосаксонскую языковую традицию в глубокий нокаут. Слушайте внимательно. Леонид Аркадьевич на полном серьезе, с лицом человека, только что открывшего закон всемирного тяготения, заявляет следующее. Цитирую почти дословно: «В русском предложении "Я пришел на Красную площадь" самым главным словом является слово "площадь". Потому что это — суть! Это место! А все остальное — так, шелуха».

В нашем углу повисла короткая пауза. С соседнего столика донесся заливистый девичий смех — там кто-то обсуждал покупку новой сумочки, и эта тема казалась бесконечно более интеллектуальной, чем то, во что нас сейчас втягивал Вадим.

— Подожди, — Сережа отложил вилку. — То есть он считает, что существительное в роли обстоятельства места — это главный член предложения?

— Именно! — Вадим торжествующе хлопнул ладонью по столу, отчего наши бокалы согласно звякнули. — Он считает, что главное слово — это «площадь». Не «Я» — подлежащее, выраженное личным местоимением, определяющее субъект действия, саму личность, основу любого высказывания! И даже не глагол «пришел», который несет в себе предикативную основу, действие, саму жизнь предложения! Нет! Для Якубовича главное — это «площадь». Вы понимаете, какая бездна невежества тут открывается? Это же не просто отсутствие школьных знаний. Это глубокая, концептуальная, я бы сказал, экзистенциальная глупость. Человек тридцать лет стоит у барабана, где крутятся буквы, и за это время он так и не понял, как эти буквы соединяются в смыслы!

Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как внутри начинает зарождаться то самое специфическое чувство саркастического удовлетворения, которое так помогает выживать в нашей реальности.

— А ведь в этом есть своя, глубоко патриотическая логика, — заметил я. — Подумай сам, Вадим. Зачем нашему человеку «Я»? «Я» — это же индивидуализм, эгоизм, тлетворное влияние Запада. Слишком много «Я» в предложении ведет к либерализму, расшатыванию устоев и несанкционированным митингам. Государство десятилетиями пытается стереть это дурацкое, выскоченое «Я» из сознания граждан. А тут приходит Леонид Аркадьевич и авторитетно объясняет: «Я» — это шелуха. Главное — это «площадь». Желательно Красная. Место, где нужно стоять, маршировать или, в крайнем случае, крутить барабан. Субъект действия не важен. Важна территория. Локация. Пространство, на котором тебя можно построить и пересчитать.

— Да, — подхватил Сережа, его глаза заблестели от предвкушения хорошей словесной дуэли. — «Я пришел» — это вообще слишком активная жизненная позиция. Куда пришел? Зачем? Кто тебе разрешил приходить? А вот «площадь» — это стабильность. Она лежит, никуда не двигается, мостится брусчаткой и покорно ждет, пока по ней проедут танки или пройдут плачущие от счастья участники капитал-шоу. Якубович просто озвучил главную грамматическую скрепу: подлежащее в России должно быть безличным, сказуемое — пассивным, а все предложение должно сводиться к существительному, обозначающему казенное имущество.

Вадим сморщился так, словно вместо пино-нуар ему налили теплого пива с сиропом шиповника.

— Вы все шутите, — мрачно сказал он. — Вам бы только иронизировать. А я, как филолог, вижу здесь абсолютную, стерильную безграмотность. Человек путает семантический акцент, который у каждого свой в зависимости от контекста, с грамматической основой предложения. Если я скажу «Я пришел на Красную площадь», и для меня главным будет факт моего прихода, то главным словом в моем сознании будет «пришел». Если я хочу подчеркнуть, что именно я туда явился, а не дворник Сидоров, то главным будет «Я». Но грамматически, синтаксически — это неразрывная связь подлежащего и сказуемого! Это ось, на которой держится вся конструкция. Без «Я пришел» твоя «площадь» просто повиснет в воздухе как бессмысленный топоним. Но Леониду Аркадьевичу недосуг заниматься такими мелочами, как синтаксис. У него в голове крутится сектор «Приз», и мозг, видимо, давно работает в режиме выдачи бесплатных пылесосов.

— Хорошо, — улыбнулся я. — С русским языком все понятно. Тут у нас своя специфика, обусловленная многовековым крепостным правом и привычкой ходить строем. Но ты говорил, что он еще и на английский язык покушался?

Вадим сделал глубокий вдох, словно ныряльщик перед погружением в мутную воду, и снова уткнулся в планшет.

— О, английский язык в исполнении Якубовича — это отдельная песня. Это триумф советской школы преподавания иностранных языков для глухонемых. Слушайте дальше. Леонид Аркадьевич, желая продемонстрировать свою невероятную эрудицию, заявляет, что в английском предложении глагол — внимание! — всегда стоит на последнем месте.

Мы с Сережей переглянулись. На этот раз даже Сережа перестал ковыряться в салате.

— На последнем? — переспросил он. — Ты не ослышался? Не в немецком?

— Именно в английском! — Вадим едва не сорвался на крик, но вовремя вспомнил, что мы находимся в приличном заведении, и понизил голос до шипящего шепота. — Он утверждает, что если англичанин хочет сказать «Я пришел на Красную площадь», то он скажет: "I to the Red Square came". Понимаете? "Came" у него на конце! Он уверяет, что такова жесткая структура английского синтаксиса, и все, кто учит по-другому — жертвы западной пропаганды и плохих учебников!

Я не выдержал и тихо рассмеялся, уткнувшись лбом в ладони. Представился величественный образ Леонида Аркадьевича, который приезжает в Лондон, заходит в дорогой отель и с порога заявляет портье: "I key from room number five want". Портье, воспитанный в лучших традициях британского хладнокровия, вероятно, медленно сползает под стойку, пытаясь понять, из какой именно галактики к нему прилетел этот усатый гуманоид, говорящий на языке древних магистров ордена Йоды.

— Это потрясающе, — выдохнул я. — Это просто великолепно. Человек умудрился перепутать английский язык с немецким, латынью и, возможно, с языком суахили одновременно. Но при этом сохранил ту самую непоколебимую, железобетонную уверенность в собственной правоте, которая дается только полным отсутствием каких-либо знаний. Ведь английский язык — это же классический пример аналитического языка с жестким, фиксированным порядком слов! Subject - Verb - Object. Подлежащее - Сказуемое - Дополнение. Это проходят в первом полугодии первого класса любой мало-мальски приличной школы! "I came to Red Square". И никак иначе! Если ты засунешь глагол в конец английского предложения, оно не просто станет безграмотным — оно превратится в словесный винегрет, в бессмысленное бормотание пьяного матроса.

— Вот! — Вадим торжествующе поднял указательный палец. — Вот именно! Но Леонид Аркадьевич не таков, чтобы пасовать перед правилами грамматики. Зачем ему правила? Он сам — ходячее правило. Он тридцать лет живет в ситуации, когда любое его слово, даже самое глупое, встречается восторженными аплодисментами студии. Ему привозят пироги, его обнимают женщины трудной судьбы, ему дарят картины, написанные маслом по холсту, где он изображен в виде гусара или римского императора. В такой атмосфере очень легко поверить, что ты не просто ведешь развлекательную передачу, а являешься носителем высшей истины. И если ты решил, что в английском языке глагол стоит в конце — значит, английской королеве пора переписывать конституцию и учебники для Оксфорда.

— А мне кажется, — задумчиво произнес Сережа, наливая себе минеральной воды, — что тут дело в глубоком психологическом вытеснении. Смотрите: глагол — это действие. Это перемены. Это движение вперед. А Леонид Аркадьевич — символ абсолютного, замороженного безвременья. В его студии время остановилось примерно в 1993 году. Те же декорации, те же шутки, тот же запах квашеной капусты и дешевой парфюмерии. Для него действие — это угроза стабильности. Поэтому глагол нужно отодвинуть как можно дальше. В самый конец. Туда, куда нормальный человек даже не дочитает. Пусть сначала будут существительные, местоимения, предлоги, вся эта бесконечная, вязкая экспозиция, а само действие... ну, может быть, когда-нибудь потом, в самом конце, если останется экранное время. Это же идеальная модель нашей государственной телефилософии!

Мы снова посмеялись, но смех этот, как всегда бывает в таких случаях, быстро оставил во рту горьковатый привкус.

Ведь если вдуматься, Леонид Якубович — это не просто пожилой ведущий популярного шоу. Это важнейший культурный архетип современной России. Это такой коллективный дедушка всей страны, добрый, лукавый, немного ворчливый, который всегда погладит по голове, подарит банку консервированных персиков и разрешит передать привет тете Гале из Житомира. Он — плоть от плоти нашего глубинного народа, его ментальное зеркало. И то, что это зеркало оказывается кривым, мутным и треснутым с филологической точки зрения — это не его личная беда. Это наш общий диагноз.

— Знаете, — сказал я, глядя на то, как за окном ресторана начинают падать первые, тяжелые капли дождя. — Я ведь помню, как все это начиналось. В начале девяностых «Поле чудес» было глотком свежего воздуха. Там играли в ассоциации, там были какие-то сложные, почти интеллигентные вопросы, которые придумывал еще Влад Листьев. Это было шоу для людей, которые читали книги. А потом пришел Леонид Аркадьевич. И постепенно, год за годом, шаг за шагом, передача превратилась в грандиозный, бесконечный сеанс коллективного самоодурманивания. Вопросы стали проще пареной репы, буквы угадываются наугад, а главным смыслом происходящего стал процесс передачи жратвы ведущему. Интеллектуальное шоу превратилось в ярмарку тщеславия провинциальных кулинаров. И Якубович возглавил этот процесс деградации. Он стал его лицом, его усами, его главным идеологом.

— Да, — согласился Вадим. — И его лингвистические откровения — это просто логичный итог этого тридцатилетнего пути вниз. Когда ты тридцать лет общаешься исключительно на уровне: «Откуда приехали? Что привезли? Крутите барабан!», твой собственный синтаксис неизбежно упрощается до состояния одноклеточной амебы. Ты начинаешь искренне верить, что язык — это не сложнейшая знаковая система, отражающая структуру человеческого мышления, а просто набор звуков, которыми можно жонглировать как угодно, лишь бы публике нравилось. И если тебе кажется, что слово «площадь» — главное, то ты с легкостью готов отменить и «Я», и здравый смысл, и всю мировую культуру в придачу.

— А самое смешное, — добавил Сережа, — что ведь никто в студии ему не возразил. Представляете эту сцену? Сидит какая-нибудь учительница русского языка из Урюпинска, которая всю жизнь учила детей, что подлежащее и сказуемое — это основа предложения. Она слышит этот бред от Якубовича, но молчит. Почему? Потому что он — Великий и Ужасный Гудвин из телевизора. У нее в сумке лежит банка соленых грибов, которую ей кровь из носу нужно ему вручить, чтобы не опозорить родной район. И ради этой банки грибов, ради этих пяти минут сомнительной славы на федеральном канале она готова предать и Ломоносова, и Розенталя, и всю свою профессиональную гордость. Она будет согласно кивать головой и улыбаться, когда он будет нести эту чушь. Вот это и есть самое страшное.

Мы замолчали. Плотная, тяжелая тишина снова накрыла наш столик. Официант бесшумно убрал пустые тарелки и поставил перед нами счет, который, как мы и ожидали, оказался написан весьма неразборчиво, но очень убедительно.

Я смотрел на экран планшета Вадима, где на стоп-кадре Леонид Аркадьевич Якубович, широко улыбаясь, указывал пальцем куда-то в сторону зрительного зала. Его глаза светились той самой безмятежной, чистой радостью, которая бывает только у людей, абсолютно уверенных в своей непогрешимости и в том, что мир устроен чрезвычайно просто: крути колесо, называй буквы, получай подарки.

И мне вдруг стало очень грустно.

Мы ведь действительно живем в стране, где правила грамматики и правила жизни пишутся людьми, которые не знают ни тех, ни других. Мы пытаемся строить сложные синтаксические конструкции, рассуждаем о свободе, о праве выбора, о роли личности в истории — то есть о том самом «Я», которое должно стоять в начале любого осмысленного предложения. А государственная машина, ведомая усатыми ведущими из телевизора, упорно твердит нам, что главное — это «площадь». Место, куда нас всех привели, чтобы мы стояли, молчали и радовались очередной раздаче бесплатных сувениров.

И если мы соглашаемся с этой грамматикой, если мы покорно убираем свое «Я» на задворки сознания, а глагол действия задвигаем в самый конец, туда, где он окончательно теряет всякий смысл — то не стоит удивляться, что наше общее предложение в итоге получается глупым, безграмотным и абсолютно нечитаемым для остального цивилизованного мира.

— Ну что, — сказал Сережа, доставая банковскую карту. — Пойдемте на улицу? Дождь, кажется, утих.

— Пойдемте, — вздохнул Вадим, пряча планшет в карман. — Только давайте не через Красную площадь. А то мало ли что. Вдруг там сейчас стоит Леонид Аркадьевич с гигантским синтаксическим словарем нового образца и лично проверяет у прохожих правильное расположение глаголов в предложениях.

Мы вышли из ресторана. Москва дышала прохладной сыростью, асфальт блестел от дождя, отражая неоновые вывески дорогих бутиков и тусклые огни проезжающих мимо автомобилей. Город казался огромным, живым и почти настоящим. Но где-то там, в глубине телецентра «Останкино», в студии под софитами, продолжал свой бесконечный, гипнотический бег раскрашенный деревянный барабан. И миллионы людей, прильнув к экранам, затаив дыхание, ждали, какая буква откроется следующей, даже не подозревая, что слова, которые они из этих букв складывают, уже давно потеряли всякий смысл.