Тоська

               
               
       Надо было что-то решать. Тоська лежала на коврике в прихожей и смотрела на нас глазами больного, усталого человека.
       — Был? — спросила жена.
       Я кивнул головой:
       — Только что ушёл.
       — Что сказал?
       — То же, что и вчерашний: только продлим мучения. Можно попытаться, есть всякие способы, но всё, на что можно рассчитывать, — ещё несколько месяцев, в лучшем случае, полгода. И стоить это будет тысяч двадцать-тридцать. Тоже в лучшем случае.
       Жена вздохнула:
       — Может, попробовать?
       Я рассердился:
       — У тебя есть лишние тридцать тысяч? Да и не в этом дело. Ты представь, как всё будет... Если даже она встанет, по ступенькам уже не спустится, на улицу придётся выносить на руках, тебе это не под силу. И ты, и я по целым дням дома не бываем. Работу бросать? А главное — мы её будем только мучить. Ну да, мы благородные, а ей каково? Давай прежде всего о ней думать.
       — Делай, как хочешь. — жена заплакала. — Я всю жизнь виноватой себя буду чувствовать.
       — Вот видишь: опять о себе... На неё погляди.
       Мы обернулись — Тоська смотрела на нас чёрными влажными глазами и как будто понимала, о чём мы говорим.
       Я присел на корточки:
       — Тося, иди ко мне!
       Тоська слабо улыбнулась, два раза вильнула хвостом, но не сделала даже попытки приподняться. В глазах читалось: «Я тебя люблю, я готова для тебя на всё, но ты же сам видишь: это выше моих сил...»
       Я подошёл к ней и погладил за ушами, она ещё раз вильнула хвостом, но позы не изменила. «Наверное, так ей покойнее всего. Но ведь где-то всё равно болит!» — подумал я.
       — Ладно! — я поднялся, — Завтра прямо с утра позвоню.
       — Вадик, прошу, пожалуйста, сделай это без меня!
       — Хорошо. Когда ты вернёшься... — я запнулся.
       Жена снова заплакала и обняла собаку:
       — Прости нас, Тосенька!
       Я развернулся и ушёл в кабинет.

                * * *               

       Жена ушла рано утром. Пыталась перед уходом дать Тоське вкусняшку — не прокатило. Когда за ней захлопнулась дверь, я сел рядом с Тоськой и в последний раз стал взвешивать все «за» и «против». Я гладил её по голове, вспоминал её щенком, какая она была в лучшие свои годы, и решимость моя таяла. «Ну хорошо, оставим как есть, а дальше что? — подумал я. — Я ведь жалею сейчас не Тоську, а себя». И пошёл звонить...
       Через два часа пришёл хмурый дяденька. Бросил беглый взгляд на Тоську, не снимая обуви, прошёл на кухню и стал заполнять документы.
       — С кремированием? — спросил он.
       Я почувствовал, как комок подкатывается к горлу, и едва смог выговорить:
       — А если без, тогда что?
       — На свалку. Кремация — две тысячи.
       — Да, конечно!
       Невыносимо было представить, как дядька выйдет на улицу и просто выбросит Тоську в ближайший мусорный бак с объедками и всякой рухлядью. Я сжал зубы, но не смог сдержать рыданий, прорвался то ли стон, то ли всхлип.
Дяденька поднял голову, внимательно посмотрел на меня, хмыкнул и продолжал писать, а я уже ни о чём не мог думать, кроме одного: скорей бы всё закончилось. В глубине души я уже знал, что это не кончится никогда — то, что произойдёт, так и останется во мне, вернее, отрежет от меня порядочный кусок. Но хотя бы уже скорее!
       — Вот здесь подпись и здесь...
       Я, не глядя, чиркнул в двух местах. Дяденька встал:
       — Ну что ж, приступим...  — и стал доставать из сумки свой инструмент. — Вначале снотворное.
       Он неторопливо надел перчатки, набрал в шприц желтоватой жидкости и, как бы между прочим, спросил:
       — Ещё заводить будешь?
       Я замотал головой не в силах ничего сказать, потому что из меня рвались рыдания. Было стыдно, горько, гадко... Я отвернулся, закрыл глаза руками, хотел успокоиться, но меня вдруг затрясло, и я зарыдал каким-то чужим, грубым голосом, не сдерживаясь и не стесняясь — какое значение имеет, что обо мне подумает этот ветеринар! Собак у меня больше не будет — это я знал уже точно.
       Дядька невозмутимо смотрел в окно, дожидаясь, пока я возьму себя в руки — наверное, он к такому привык — а потом направился в прихожую.    
       Пока дядька вводил снотворное, я гладил Тоську от головы до хвоста, а она так и лежала, положив голову на лапы, только поднимала глаза кверху, когда я касался её лба.
       — Через несколько минут заснёт, потом ещё один укол — для остановки сердца.            
       Дядька ушёл на кухню, сел и стал что-то смотреть в телефоне.
       — Тося, прости меня! — прошептал я и наклонился, чтобы посмотреть ей в глаза — в последний раз…
       Моя рука оказалась рядом с её мордой, и она начала её лизать, да так старательно, словно я был её щенок. Она будто бы утешала меня. Я снова зарыдал. Это было уже слишком. Я её убиваю — да, да! не инсульт и не хмурый дяденька; я её приговорил и убиваю я — а она лижет мне руку, любит по-прежнему и верит мне, как верила и любила всю жизнь... Мне словно выжигали что-то внутри паяльной лампой, старательно, навсегда. Я твердил сам себе: «Прости, Тося, прости! Собак у меня больше не будет. Клянусь! Это всё, что я могу теперь для тебя сделать».
       Тоська закрыла глаза, обмякла и захрапела. Через несколько минут явился дядька, пощупал её шею, завернул веко, потом принёс ещё один шприц, поменьше…
Ещё через пять минут Тоськи не стало. Я расплатился, дядька достал чёрный пластиковый мешок, опустил в него Тоську, взвалил мешок на плечо и вышел в коридор. Я смотрел ему вслед, через пластик виды были контуры тела Тоськи, согнутого уже не по-живому, и это было последнее, что моя собака оставила мне на память. Надеюсь, её всё-таки сожгут, а не выбросят на помойку в этом мешке. Ей уже всё равно, а мне нет.
       Было не грустно, не больно, а как-то мертво и пусто в душе. Я убрал с виду всё, что могла как-то напомнить о Тоське. Вылез кот, который до этих пор сидел в шкафу. Я сказал ему: «Ну что, теперь ты тут полный хозяин, владей!» Кот внимательно посмотрел на меня и ушёл обратно. А я нашёл совсем последнее, что осталось от Тоськи — клочок её чёрной шерсти. Ещё раз укололо в сердце. Ну что ж, теперь с этим жить, надо привыкать…
   
                * * *

       Жена купила Тоську по объявлению как русского спаниеля. Когда она принесла её домой и вынула из-за пазухи (дело было зимой) Тоська была величиной с рукавичку — такая чёрная рукавичка с белой полоской на лбу, в белых же носочках, и с белым кончиком хвоста. Скоро выяснилось, что от русского спаниеля у неё только масть и размер, остальное бог весть от кого. Но нам лучше и не надо было: умная, ласковая, весёлая, игривая, играла даже совсем взрослая. И очень красивая, все на неё заглядывались. А как она бегала! Стелилась над травой, когда мы играли во дворе, убежать от неё было невозможно.

       Наверное, Тоська была бы прекрасной матерью. Но нам пришлось её стерлизовать — случилось какое-то воспаление внутри. А она время от времени «сочиняла» себе ребёнка — это была то одна, то другая мягкая игрушка (последним был, помнится, плюшевый ослик), — и возилась с ним, как с настоящим щенком: вылизывала его, скрывала от чужих глаз, пыталась кормить. Иногда мы прятали игрушку. Делали мы это от доброты душевной, чтобы избавить Тоську от хлопот — уж больно она переживала за «сыночка». Но когда «сыночек» исчезал, переживания усиливались кратно. Она скулила, искала его, в общем по-настоящему страдала. Приходилось отдавать.

       Однажды Тоська доказала, что в ней течёт кровь настоящего русского спаниеля. Недалеко от нас есть небольшой лиственный лесок, созданный словно специально для лыжников зимой, а для собачников круглый год. Как-то, гуляя по нему, мы наткнулись на крупную дохлую птицу. Не успели мы и глазом моргнуть, как Тоська принялась кататься по этой дохлятине, словно смазывая себя тем, во что превратилась к тому моменту птица. Пока мы опомнились, она вся была в этой субстанции и, судя по всему, счастлива. Позже мы узнали, что так она готовилась к охоте, маскировала свой резкий собачий запах. Отмывать охотницу пришлось несколько раз...

       Главным в Тоське была её преданность и любовь к нам. Когда любой из нашей семьи возвращался домой, радости её не было предела. Надо было видеть её прекрасные глаза, которые говорили: я — счастлива, я — счастлива! Счастье есть, и оно в том, что ты — снова со мной! Иногда она хватала первый попавшийся тапок и носилась с ним по комнате, выражая этим даже не радость — восторг. А когда родной человек возвращался после долгого отсутствия, её восторг надо было умножать в несколько раз. Она визжала, скулила, лизала лицо, хватала руку и удерживала зубами, словно боясь, что дорогой и любимый снова исчезнет... Люди не умеют так любить.

       Ещё об одном должен написать. Как будто ничего особенного, но терзало меня, даже когда Тоська была жива, а теперь терзает пуще прежнего. Как-то днём ни с того, ни с сего Тоська сделала большую лужу прямо посередине комнаты. Не знаю, что на неё нашло, со щенячьей поры такого не было. Но что-то нашло и на меня. Я вдруг обозлился, стал орать на бедную собаку, тыкать мордой в пол, ударил по морде, даже пнул пару раз, словом, буквально озверел! Где сидела во мне эта злость, почему она вырвалась, до сих пор не понимаю. Чёрт попутал, не иначе. Я понимал, что неправ, что происходит ужасное, но не мог остановиться. Длился этот припадок всего пару минут, а когда прошёл и я увидел, как смотрит на меня Тоська, у меня сжалось сердце. Её всю трясло, а в налитых кровью глазах было выражение, которое мне трудно описать словами. Ни страха там не было, ни вины, ни укоризны, только мольба: бей, ругай — не понимаю, за что, и не хочу понимать — только скорее стань прежним и люби меня по-прежнему… скорее! — долго я не выдержу.
       Господи, как мне стало стыдно! Я сел рядом с ней, стал гладить, целовать, просить прощенья, и она, всё еще дрожа, стала, как обычно, хватать мою руку, лизать лицо, а хвост её молотил дверцу шкафа. Это значило, что Тоська счастлива. Она могла убежать от меня, хоть как-то защититься, укусить, в конце концов. Укусить-то она могла ого как! Ничего она не сделала, приняла и вытерпела меня и такого. Что это как не любовь?! 

                * * *

       Четырнадцать лет для собаки — это срок. Конечно, за два последние года Тоська отяжелела, стала припадать на задние ноги, но я даже представить себе не мог, что её когда-нибудь не станет. А что её уход будет таким и что я в нём сыграю такую роль, мне бы даже в страшном сне не приснилось. Я очень надеялся, что время залечит, но прошёл год, а мало что изменилось. Я, конечно, не плачу по ночам, живу, как обычно, смеюсь, шучу, по возможности получаю удовольствие от жизни, но что-то из меня ушло в тот день. Хмурый дяденька унес в чёрном пакете часть моей души, а воспоминание о том, как Тоська лижет мою предательскую руку, убивающую её, до сих пор меня терзает. Как ни объясняй, как ни оправдывайся, мой поступок — это преднамеренное убийство. Жить с этим можно, но как раньше — нет. И другую собаку я категорически не хочу, хотя все уверяют, что новый щенок быстро утешит. Я точно знаю — Тоську он не заменит, а кроме того, и у него ведь через 10-12 лет может быть инсульт или диабет… уж не знаю, что там бывает у собак. Второй раз проходить через такое я категорически не хочу. 
       На собачников я теперь смотрю с сожалением — у них всё впереди. За эту хвостатую и ушастую милоту, за радость, даже счастье, которое она им сейчас дарит, придётся платить. Хорошо, если не той монетой, которой заплатил я. Только теперь я вспомнил, как несколько лет назад почти каждый день из нашего окна был виден мужчина на аллейке, стоявший возле дряхлого пса. Пёс, видимо, уже не ходил. Он просто лежал на подстилке, почти не двигаясь. Через некоторое время хозяин с трудом поднимал и уносил его, пес был крупный, что-то вроде лабрадора. Надеюсь, этот мужчина был лучшим другом пса, чем я, и не стал торопить события. За это ему, совершенно точно, уготован рай. А меня туда совершенно точно не примут…