Надувной чел на заправке

Надувной человек у «Пятёрочки» машет. Он машет, потому как больше ничего не умеет — длинный, нескладно-цветастый, с лицом, нарисованным будто в последний момент; компрессор гонит в него воздух, он валится, выпрямляется, валится опять, бесконечно приветствуя автобус, в котором я опаздываю на работу. Я как-то от скуки сочинил ему биографию: некогда аниматор детских праздников, сокращённый и переведённый в чистую функцию.

Автобусов нет примерно всегда, когда я опаздываю. Опаздываю я примерно всегда.

Летом я хожу в белом — белая рубашка, бледно-бежевые брюки, белые, но уже подёрнутые серым по канту ботинки Camelot (и дырочка в замше, ухаживать за ними не привык). На белизне есть красный акцент: косичка красных ниток на запястье, остаток каптала, которым на минувших выходных я прошивал очередной блок. Хобби такое: переплетаю вручную книги, шилом и костяной гладилкой, по ночам, на кухне. Женщина, с которой я ючусь в белостенной квартире на окраине ближней области, давно перестала спрашивать, зачем взрослому человеку пресс из двух разделочных досок и прочее ремесленное барахло. В этой красной нитке на белом есть, конечно, поза — мол, никакой я не офисник, я лишь притворяюсь, у меня под кожей форзацы, ляссе и твёрдый, как гранит, переплёт. Впрочем, наверное, притворяются все — вся тонкость в контрасте, горяч ты на самом деле или холоден. Или еле тёпл — если так, то контраст и не удастся.

Наушники в ушах ещё с порога дома. В электричке тоже они; я не слушаю ничего особенного — подкаст, который не запомню, треки десяти-и-меньше-летней давности. Нужны они, чтобы между мной и вагоном стояла невидимая, но всеми признаваемая перегородка. Наушники — единственная социальная граница, которая негласно уважается. Хотя, надо полагать, я льщу и наушникам, и завсегдатаям общественного транспорта.

Между Лианозово и Бескудниково проплывают новостройки с синими бабочками на фасадах — гигантскими, плоскими, миловидными. Некто в проектном бюро решил, что человеку, взявшему ипотеку на двадцать лет, не обойтись без бабочек. Не ошибся, наверное, — красота в нагрузку к долгу это по-прежнему красота. Я ловлю себя на том, что афоризм в прошлом предложении получился стерильным и неуклюжим.

Петровско-Разумовская перекопана. Она перекопана столько, сколько я здесь езжу, не меньше двух лет. В этом зрелище есть что-то спокойное: алюминиевые листы ограждений, экскаваторы, застывшие с поднятым ковшом, временные блоки вахтовых домиков. Город вечно оперирует себя без наркоза, позабыв анамнез и без диагноза, просто чтобы было, чем заняться. Спуск в метро — самое до боли физическое место маршрута: толпа сжимает, несёт, ритмично топчется на месте, как в языческом трансе. У турникета я на долю секунды пугаюсь, что проездной всё, что кошелёк куда-нибудь выпал. Но всё на месте, а река течёт дальше.

К одиннадцати я опаздываю. Я опаздываю к одиннадцати каждый день — минут на двенадцать, на пятнадцать, на полчаса иной раз. Опоздание зашито в меня, как красная нитка в блок, и держит конструкцию не хуже клея; появление вовремя стало бы нарушением переплёта.

У выхода из метро грудятся старички. Они собираются здесь ежедневно, к ним выходит один и тот же экскурсовод — сухопарая дама в чёрной шали и соломенной панамке. Я никогда не видел, куда они идут после общего сбора и о чём вообще экскурсия, потому что каждый раз неприлично опаздываю. Но я и ей сочинил биографию: преподавательница истории в областном вузе, вышла на пенсию. Теперь тихонько и понемногу продаёт свой кругозор любопытным.

Она машет, наверное, не мне — и я, проходя мимо в своём белом с красной ниткой, пробую отделаться от мысли, что между ней, мной и надувным человеком у «Пятёрочки» разницы меньше, чем мы втроём хотели бы. Нас надувает чем-то извне — воздухом, историей, какими-нибудь текстами — а поток взамен прощает нам неподвижность.

Машу ей в ответ на всякий случай и просто опаздываю дальше.