В сумраке мглистом. 34. Расскажи о мыши

Башкин и Ольга шли вдоль длинного забора из сборного железобетона, за которым между черными стволами стройных сосен, увенчанных величественными кронами с искусно вплетенными в них корявыми веточками с торчащими иголками, виднелись аккуратные домики кожвендиспансера, там же паслись беззаботные бараны.

Ольга одета подчеркнуто просто: на ней белая льняная блузка-распашонка с короткими рукавами, которые то поднимались, то опускались, как крылышки белой моли, и когда она убирала с глаз волосы, он видел молочно-белые со стрижеными волосиками подмышки, длинная кремовая юбка из плотной ткани и завершали ее наряд грубые кожаные сандалии коричневого цвета. Она говорила, что любит все простое, народное и из всех идей ей ближе всего народническая идея, для нее это даже не идея, а смысл жизни.

-Что это? - теребя рукой льняную нить с какой-то вещицей на шее, спросила Ольга Башкина.

-Не знаю,- взглянув в ее сторону, признался Башкин.

-Ты не смотришь. Посмотри,- она поднесла деревяшку размером в пол мизинца к своим глазам, и сама посмотрела на нее.

Он опять повернул голову:
-Щепка.

-А вот и не отгадал. Это миниатюрная прялка, - сказала она, поправляя ее на груди.

-Что?- удивился Башкин.

-Прялка,- повторила она.

-А похоже на щепку, - иронично заметил Башкин.

-Не щепка, а прялка. Ты знаешь, что такое прялка?

-Конечно, знаю. Это…

-Тебе нравится моя блузка? – не дала договорить Башкину Ольга.

-Нравится.

У нее пухлые с мягкой шелковистой кожей щечки, чуть подрумяненные, от них веяло влагой утренних осенних туманов и морозной свежестью инея. Губы краснее и ярче алой зари. Над верхней губой, справа, – родинка. Она не то, чтобы делала ее лицо красивее, привлекая внимание, но волновала, звала, выделяя маленькую женщину среди других женщин. Хотя, хотя, конечно же, делала ее еще красивее. Ветер, который гудел в вышине, опустившись к земле, дул ей в лицо, заставляя ее щурить глаза, и тогда Башкину казалось, что он, еще мгновение, и сможет назвать то настроение, которое охватывало ее в эту минуту, мгновение могло длиться бесконечно долго, а он не мог подыскать нужное слово. Для Башкина она всегда в центре, в отличие от него, который даже на фотографиях запечатлен с левого края; он объяснял это тем, что она младший ребенок в семье и прочее и прочее, не догадываясь о том, что именно он ставит ее в центр, потому что любит ее. И сейчас, когда они оставили за спиной серый железобетонный забор и вошли в лес, он шел слева, а она по принципу зеркальности должна бы быть справа, но для влюбленного юноши она была в центре.

Она шла очень быстро, размахивая модной легкой плетеной сумочкой, ни на минуту не умолкая.

Ее движения естественные и простые, черты лица полны вдохновения, ее голос проникает в душу, волнуя ее. Нередко, когда он на нее смотрит, у него начинает учащенно биться сердце, и, кажется, сейчас выскочит, нетерпеливое, как лошадь в загоне, истосковавшаяся по полю, и любит и страдает.

-В институте меня не понимают,- продолжала она, - говорят обо мне, что я обманщица. Но я никого не обманываю. Наоборот, я всегда говорю правду. Да, я приветлива со всеми, но не потому, что хочу расположить к себе, не из корыстных побуждений, а потому, что я такая от природы. Они решили, что я плохая, и теперь ласковое слово в моих устах для них не что иное, как лесть. Мне рта нельзя открыть – они переиначат все сказанное мной на свой лад. Я сделаю шаг – они уже обсуждают мой поступок, усматривая в нем какой-то криминал. Я вся на виду. Мне некуда спрятаться от них.

-Меня тоже часто принимают за кого-то другого. И мне невыносимо тяжело, когда обо мне думают плохо.

-Да? Бедняжка. Но ты не расстраивайся. Если по каждому поводу плакать, то не хватит слез.

Башкину было стыдно за тот случай, когда он расплакался перед Ольгой. Каждый раз, когда он вспоминал, как она ему сказала, что не выйдет за него замуж, его начинала душить обида.

-И все из-за тебя.

-Почему из-за меня? – удивился Башкин.

-Потому. Они знают о нас с тобой и считают, что я тебя обманываю. Я тебя обманываю?

-Не обманываешь.

-Я тоже так думаю.

-Странно. Я и не предполагал, что там обо мне еще помнят.

-Не о тебе. Обо мне. Хотя, ну их всех. Долго нам еще идти?
 
-Сейчас перейдем железную дорогу и мы в лесу.

Он сбежал по узкой тропинке, которую протоптали в траве вперемешку с простыми цветами, к железной дороге, и ее приглашая за собой. Вверху жгло солнце. Воздух был сухим. Пахло полынью. Он пожалел, что выбрал неудобную дорогу. Когда они перебрались через насыпь, он помог ей взобраться на пригорок. Там уже был лес.

-Как хорошо!- уже на пригорке, вдохнув воздух, воскликнула Ольга.

Дальше они пошли кривой тропинкой, виляющей между кустиков и тощих строгих сосен.

-А звери здесь есть?- запинаясь, спросила его Ольга.

-Волков, медведей нет, разве что белки,- ответил он.

-Где же они?- обследовав зеленые верхушки, забеспокоилась Ольга.

-Где-то есть,- пожал плечами учитель.

Ольга замешкалась, подбирая шишки с земли. Он стоял и терпеливо ждал ее, не сразу сообразив, зачем ей они.

-Ты скоро?

-Уже иду. Вот только наберу шишек.

-Зачем они тебе?

-Сейчас увидишь,- догнав Башкина, сказала Ольга.

Она остановилась:
-Подожди минутку. Сейчас мы их позовем.

-Кого?

-Белок, конечно.

-У тебя ничего не выйдет,- не скрывая досады, сказал он, когда Ольга начала стучать шишками.

От молодых сосенок, скучившихся в низине, тянуло холодом и прелью. Хорошо прогрелись только ровные поляны, уже заполненные гуляющими. Не только Ольга и Башкин решили последние теплые дни осени провести на природе, были и другие. Женщины хлопотали возле кастрюль. Мужчины, обсуждая последние известия, курили. То там, то здесь раздавались звонкие детские голоса.

-Вон-вон. Смотри же,- показывала Ольга рукою в сторону поваленной сосны.

-Что там?

-Белка.

-Где?

-Прямо перед тобой.

Да. Так и есть. Рыжая красавица осторожно спустилась по стволу и замерла вниз головой, изучая Башкина и Ольгу.

-Иди сюда. Иди, глупая. Я дам тебе булочку,- ласково подзывала ее Ольга.- Как ты думаешь, они едят булочки?

-Наверное, едят.

-Иди же,- устало вздохнув, пригласила белку Ольга.

-Ты ей брось. Брось булку. Да не всю,- говорил Башкин, загоревшись желанием приручить пугливого зверька.

Ольга отломила половину и бросила. Булочка не долетела, упала далеко от места, где была белка.

-Ну же,- не унималась Ольга.

Зверек оторвал тельце от дерева и, оказавшись на земле, сел. Восхитительно рыжий хвост вспыхнул, как факел. Ольга пришла в неописуемый восторг:
-Только посмотри. Разве она не чудо! Чудо! Какое чудо!

-Молчи. Ты спугнешь ее, - зашипел Башкин.

Женщина, присев на корточки, протянула на розовой ладошке булочку:
-На. Бери. Бери же.

Затем она приподнялась и, размахнувшись, кинула булку. Прошла минута. Зверек распрямился, вытянувшись в линию, в три прыжка долетел до булочки и воровато схватил ее.

-Может, здесь остановимся? – спросил Башкин.

-Здесь. Конечно, здесь,- согласилась Ольга.

Они оставили свой выбор на узкой прогалине, как раз возле тропинки, в том месте, где они остановились. Рядом проходила дорога с разбитой колеей, которую еще весной проложил грузовик, который, ко всему прочему, еще застрял здесь, и долго буксовал, вырыв яму.

Ольга села на поваленную ветром сосну, предусмотрительно поставив сумочку между собою и Башкиным.

-Зачем тебе сумка?- улыбаясь, спросил Сергей Юрьевич.

-Нужна. Здесь коньяк и бутерброды,- растеряно ответила Ольга.

-Коньяк,- протянул Башкин.

-Да, коньяк. Я немного отлила его из бутылки дома,- справившись с собой, объяснила она.

Она поставила сумочку на землю, рядом с собою, и достала из нее вначале салфетку, а затем уже бутылку, оплетенную тоненькими ивовыми веточками, две коньячные рюмки и булочки с твердым сыром.

-Ты когда-нибудь пил коньяк? Знаешь, как его пить?

-Один раз. Когда меня угостил Сафарян.
 
-Ну и как? Понравился?

-Что значит – понравился? Не знаю.- Он хотел сказать, что может нравиться женщина, ему, например, нравится Ольга, но не коньяк, но не сказал, потому что не хотел показаться пошлым.- Тогда у меня все лицо обсыпало прыщами.

-А что ты вообще знаешь?- вздохнула Ольга.

-Знаю, что ты мне нравишься,- обнял ее Башкин.

-Хитрый,- сверкнув глазками, отодвинулась Ольга.

Она попросила его разлить коньяк по рюмкам, что он тут же и сделал.

-Не спеши. Вначале коньяк надо подогреть. Вот так,- она положила рюмку в ладошку. Подогрев темно-коричневую жидкость, поднесла ее к губам, и, уловив еле слышные запахи фиалки, сделала небольшой глоток. Затем еще после того, как подогрела ее одну-две минуты, сделала глоток. Еще и еще с небольшими перерывами.

Ольга пила понемногу и с перерывами. Башкин сделал несколько торопливых глотков и осушил рюмку до дна.

Почему бы тебе не сесть ближе?- насмешливо спросил он Ольгу и обхватил рукою тонкую женскую талию.

-Ого! На тебя уже действует коньяк.

-Это ты на меня так действуешь. Я не могу возле тебя сидеть спокойно.

-Так не сиди.

Башкин не знал, как понимать ее слова: как разрешение или же наоборот, как запрет. Он уже не мог сдержать обиды:
-Выходит, я никогда не смогу тебя поцеловать?

-А ты очень хочешь?

Башкин не знал, что сказать: «Еще бы, не хотеть. Понятно, что хочу! Зачем же я здесь? Томлюсь ожиданием и страдаю».

-Да. Очень, - взяв ее ручку в свою руку, вздохнул он.

-Опять руки!- стараясь казаться строгой, сказала Ольга.- Ладно. Ты можешь меня поцеловать. Только один раз. И в щечку!

Она подставила щечку для поцелуя. Башкин прикоснулся пересохшими губами к нежной коже, ощутив только холод, и никаких чувств, ничего, что было бы похоже на любовь.

-Спасибо,- сказал он.

-За это не благодарят.- И разочаровано добавила,- так быстро, что я ничего не успела почувствовать.
 
-А как надо?

-Медленно и очень нежно.

-Можно еще раз?

-Нет, не надо. Хватит и одного раза.

У нее вновь возникли мучительные сомнения насчет ее романа с Башкиным.  Зачем ей муж-мальчик, который требует внимания? «Откуда этот «муж-мальчик»? Из Добролюбова. Боже, я рассуждаю, как учительница на уроке»,-  подумала Ольга. Это открытие подействовало на нее удручающе. Она уже не была такой уверенной, как пять минут назад, когда позволила ему ее поцеловать.  «Зачем мне этот мальчик? Сейчас я становлюсь похожей на старшую сестру»,- опять подумала Ольга. Зачем ей этот мальчик? От него одни неприятности. Уже сейчас из-за него ее считают неискренней. А если их любовная история ничем не закончится?

Ольга решила пока не торопиться: лучше оставить все, как есть. «А там будет, что будет, то будет», - подумала она.

-Вот видишь, ты опять обиделся. Какой же ты обидчивый!

-Я не обиделся. Просто соринка попала в глаз,- солгал Башкин.

-Дай посмотреть. Никакой соринки здесь нет. А глаза у тебя зеленые, как у кошки. И много веснушек,- говорила Ольга, продолжая рассматривать его лицо. – Никогда раньше не видела, чтобы были черные волосы и веснушки. А это что?

-Где?

-Возле переносицы. Похоже на след от очков. Ты носишь очки?

-Очки я не ношу.

-А я носила, когда училась в институте. Я их надевала на лекции. Так что это?

-Это шрам.

-И вообще, я больная женщина, - не дала договорить ему Ольга.- Зачем тебе такая жена?

-Я тебя вылечу.

-Еще у меня скверный характер. Я очень крикливая. И если что не по мне, то дерусь.

-Можешь бить.

-Правда?- удивилась Ольга.

-Можешь хоть сейчас. Бей меня. Бей!

-Прекрати. Слышишь, сейчас же прекрати.

В октябре темнеет рано и очень быстро. Лес вдруг опустел. Уже не оглашали его звуки нестройного разноголосого хора. Последняя компания ушла, оставив на вытоптанной траве смятую газету. Он не казался уже таким родным, как родной дом, добрым и милым.

-Пора домой,- после минутного молчания  сказала Ольга.

Они пошли напрямик, чтобы быстрее выйти из леса. Ольга пыхтела, тяжело взбираясь по косогору следом за Башкиным на холм, за которым, если пройти черничник, кончался лес. Лицо ее горело. Волосы растрепались, спутались, потеряли форму. Она устала. У нее не было никакого желания говорить. Башкин тоже отмалчивался, думая о своем. Он думал об Ольге.

-Сейчас ты еще красивее,- наконец, с восхищением сказал он.

-Тебе так кажется. Я самая обыкновенная.

-Ты мне очень нравишься.

-Наша песня хороша, начинай сначала. Опять ты за свое. Почему мы не можем быть просто друзьями?

-Потому.

-Почему потому?

-Пойми, я устала. Не в том смысле, что сейчас устала. Мне все надоело: признания в любви и любовь... Извини. Ты здесь ни при чем. (Опять не то говорю.) Ты не виноват. Нельзя ли оставить все как есть. Чтобы прогулки были только прогулками. Чтобы пожатие руки – только пожатием, без намека на отношения. Ты постоянно молчишь. Сережа, расскажи что-нибудь, например, о работе в школе.

-Ты меня не любишь.

-Ну, зачем же сразу об этом. Я буду к тебе приезжать, в твое село. Мы будем вместе пить чай. Ты один в комнате?

-Один.

-Тебе там не понравится.

-Не понравится.

-Неужели все так плохо.

-Не так, чтобы сильно плохо. Но неважно. Неуютно. Под полом скребется мышь.

-Мышь? Как интересно! Мышь! Мышь! Расскажи о мыши.

-Ничего интересного.

-Интересно. Расскажи, - погладив его по руке, попросила она.

-Хорошо. Когда после уроков, вернувшись в сырую комнату, я читаю книжку или пишу, она просовывает мягкую лапку с загнутыми черными, отполированными до блеска, коготками в щель между половицами и начинает скрести. Я вздрагиваю. Затем, представив, как она скребет, начинаю тяжело дышать. Я не боюсь мышей, но так, видно, я устроен, что достаточно мне услышать этот звук, как мной овладевает панический страх. Преодолев, даже не страх, а брезгливость, я осторожно, на цыпочках, чтоб не скрипеть досками, подхожу к тому месту, где она скребет, и уже расширила щель, и наблюдаю за ее работой. Она тычет мордочкой, проверяя, можно ли протиснуться в щель. Нос у нее вроде большой бородавки с жесткими волосиками. Опять просовывает лапку. И такое она, и лапка, и мышь, вдруг вызовет у меня омерзение, что я хлоп ее книжкой.

-Почему ты не поставишь мышеловку?

-Разве в мышеловке дело.

-А в чем? Есть же там еще кто-то, кто живет рядом. Наверняка есть, раз это общежитие. Ты можешь ходить в гости и так коротать вечерами время.

-Я был на именинах у нашей учительницы. Все веселились. Меня вначале приглашали потанцевать. Со мной заговаривали. А я отвечал «да», «нет». По сути, я весь вечер промолчал и ушел оттуда со стесненным сердцем. После того случая в гости меня никто не зовет. А без приглашения  идти  я не могу, да и не хочу.

-Надо было и тебе веселиться. Нельзя все время сидеть взаперти и читать книжки. Надо радоваться жизни. Сколько лет твоей учительнице?

-Какой?

-Той, у которой был день рождения.

-Двадцать пять. А почему ты спрашиваешь?

-Из любопытства. Какая она? Красивая?

-Как тебе сказать.

-Видишь, не обязательно куда-то ездить, чтобы встречаться с женщиной.

-Ты что? Да у нее кто-то есть. Кажется, директор магазина.
 
-Из тебя все клещами надо вытягивать. Еще кто? Сережа, вокруг тебя так много людей, которые тобой интересуются.

-Что ты. Я никому не интересен. А что касается того, что много людей, так людей, действительно, много, но вот беда, они мне  не нужны -  среди них  я не нахожу своих единомышленников.

Это было в воскресенье, а в понедельник он увидел Лелю - уже после того, как приехал в село, после уроков, когда вернулся в общежитие, где, как всегда, пахло сыростью, и голые стены действовали на него угнетающе, на что он, обычно, не обращал внимания, а когда обращал, то на душе у него вдруг становилось тяжело, и он думал, куда бы пойти, чтоб развеяться. Так вот, войдя в комнату, он швырнул на стол коспекты и выбежал во двор.

Леля каталась на велосипеде.

Она была не одна. Возле нее, как всегда, находилась Мочалкина. Казалось бы, плохо, что была Мочалкина, которая всегда стояла между учителем и влюбленной в него ученицей, но, в то же время, и хорошо: Башкину не надо было думать, о чем говорить с Лелей и прочее, прочее: он пригласил бы ее на свидание, но куда, как, и это, наверное, неправильно.

Леля не умела ездить на велосипеде, это было видно по тому, как, следя за ногами, неуверенно, она крутила педали, или же, как резко выворачивала в сторону руль, тогда к ней подбегал мальчишка, видно, хозяин велосипеда, и помогал ей удержать равновесие. Здесь же Мочалкина, но она не вмешивалась в процесс обучения, а, хохоча над начинающей велосипедисткой, бегала за ней, а когда та должна была упасть, кричала ей: «Лелька! Ты – сумасшешая. Слазь, пока не свалилась». Когда не надо было поворачивать, у нее все получалось. Тогда Леля радовалась: «Смотри, еду. У меня получается. Я умею». Лицо сияло. Распущенные волосы трепал несильный ветер. Она была в летнем платье, которое сползло с коленок, на которые не удержался и засмотрелся Башкин, забывший в эту минуту о том, как неделю назад объяснял Зинаиде Павловне, что не женится на Леле, потому что не любит ее, и еще умничал, подведя под свой отказ ее теорию любви.