Мороженое

Я люблю лето не только за тепло, но и за мороженое!

Особенно то, что наш местный городской хладокомбинат отправляет рефрижераторами  по всей стране, и даже в Китай. Это мороженое сделано по ГОСТу, поэтому, как никакое другое, умеет дружить с контрастами. В нём есть что-то сибирски-честное: никакой пустоты, только плотный, маслянистый пломбир, который тает медленно, словно нехотя расстаётся с холодом. Оно не боится ни горячего кофе, ни солёной карамели, ни даже привкуса «копчёных ноток». С ним каждый десерт становится историей — про мороз Сибири и про то, как из простых продуктов рождается настоящая любовь.

Но есть в мороженом ещё кое-что. Память.
Я вспоминаю эскимо на палочке — удобно держать, не пачкаешь руки, только губы чуть-чуть примерзают к тому самому деревянному язычку. Это было гениально: просто, чисто и по-детски радостно. И Ленинградское мороженое в шоколаде — твёрдая глазурь, которая звонко хрустела, а под ней скрывалось нежнейшее нутро. Это был не просто десерт. Это было маленькое счастье.

Моя мама рассказывала, как в послевоенные годы делали мороженое: укладывали нежный пломбир между двумя хрустящими вафельками, сжимали — и получалось то самое, домашнее, честное, без обмана.
Тогда в мирном небе авиамоделисты запускали бесхитростные модели самолётиков, и они кружили над головами, падали в кусты, чтобы взлетать снова и снова.
В парках играл духовой оркестр — и звучала та самая «Рио-рита», как до войны. Кружились пары на танцплощадках.
Прогуливались парочки влюблённых, стеснительно держась за руки.
Папы в белых брюках и рубашках шагали по аллеям за мамами в крепдешиновых платьях, а на отцовских шеях восседали любимые чада, обнимая лбы горячими ладошками.
В небо улетали связки разноцветных воздушных шаров — красных, синих, зелёных, жёлтых. Казалось бы, застывшие на фоне облаков, как отблеск того, послевоенного победного салюта, они на несколько мгновений притягивали к себе и с трудом отпускали  взгляды людей, теряясь в бескрайней глубине неба.

И среди всего этого — мороженое, как главная достопримечательность лета.  Холодный огонь, способный охладить тебя жарким летом.

Мороженое как символ, знак того, что даже после войны всё равно наступает мирное  лето. Жизнь продолжается, дети смеются, снова играет музыка.
Мороженое — как наше общечеловеческое «НЕТ войне!».

Кофе с мороженым по утрам — как пробуждение к жизни.
Мой утренний шаманский ритуал прост. Я варю эспрессо — горький, чёрный, обжигающий. А когда хочется полного счастья — делаю глясе. Беру ложку мороженого. И опускаю в чашку.
В этот момент происходит маленькое чудо. Кислинка кофе врезается в сливочную сладость, мороженое не тонет, а держится на поверхности, медленно проникая в напиток своими молочными ручейками. Получается то самое «спеццо» — домашнее, уютное, без пафоса какой-либо столичной «кофейни на паях».
Или просто отдельную пиалу с пломбиром, посыпанную дымчатой шоколадной крошкой. Это Скимо — лёгкая горчинка, рождающая послевкусие воспоминаний далёкого костра на берегу Байкала. Леденящий холод Байкальского ветра вмерзает в ангарские сливки.

Ложка за ложкой, глоток за глотком — и снова хочется жить!
Я люблю лето не только за тепло, но и за мороженое!

Особенно то, что наш местный городской хладокомбинат отправляет рефрижераторами  по всей стране, и даже в Китай. Это мороженое сделано по ГОСТу, поэтому, как никакое другое, умеет дружить с контрастами. В нём есть что-то сибирски-честное: никакой пустоты, только плотный, маслянистый пломбир, который тает медленно, словно нехотя расстаётся с холодом. Оно не боится ни горячего кофе, ни солёной карамели, ни даже привкуса «копчёных ноток». С ним каждый десерт становится историей — про мороз Сибири и про то, как из простых продуктов рождается настоящая любовь.

Но есть в мороженом ещё кое-что. Память.
Я вспоминаю эскимо на палочке — удобно держать, не пачкаешь руки, только губы чуть-чуть примерзают к тому самому деревянному язычку. Это было гениально: просто, чисто и по-детски радостно. И Ленинградское мороженое в шоколаде — твёрдая глазурь, которая звонко хрустела, а под ней скрывалось нежнейшее нутро. Это был не просто десерт. Это было маленькое счастье.

Моя мама рассказывала, как в послевоенные годы делали мороженое: укладывали нежный пломбир между двумя хрустящими вафельками, сжимали — и получалось то самое, домашнее, честное, без обмана.
Тогда в мирном небе авиамоделисты запускали бесхитростные модели самолётиков, и они кружили над головами, падали в кусты, чтобы взлетать снова и снова.
В парках играл духовой оркестр — и звучала та самая «Рио-Рита», как до войны. Кружились пары на танцплощадках.
Прогуливались парочки влюблённых, стеснительно держась за руки.
Папы в белых брюках и рубашках шагали по аллеям за мамами в крепдешиновых платьях, а на отцовских шеях восседали любимые чада, обнимая папин лоб горячими ладошками.
В небо улетали связки разноцветных воздушных шаров — красных, синих, зелёных, жёлтых. Будто застывшие на фоне облаков, как отблеск того, послевоенного победного салюта, они на несколько мгновений притягивали к себе и с трудом отпускали  взгляды людей, теряясь в бескрайней глубине неба.

И среди всего этого — мороженое, как главная достопримечательность лета.
Мороженое как символ, знак того, что даже после войны жизнь продолжается, дети смеются, снова играет музыка.
Мороженое — как наше общечеловеческое «НЕТ войне!».

Кофе с мороженым по утрам — как пробуждение к жизни.
Мой утренний шаманский ритуал прост. Варю в турке (джезве) «Эспрессо» — горький, чёрный, обжигающий. А когда хочется полного счастья — делаю кофе «Глясе». Беру ложку мороженого (только пломбир, чтобы не забивать вкус кофе) и опускаю в чашку.
В этот момент происходит маленькое чудо.  Кислинка Эспрессо врезается в сливочную сладость, как первая любовь в привычный быт.
Мороженое не тонет, а держится на поверхности, медленно проникая в напиток своими молочными ручейками.  Мороженое в кофе — это северное сияние в чашке, когда получается то самое «Спеццо» (с акцентом на зерно спешелти)  — домашнее, уютное, без пафоса какой-либо столичной «кофейни на паях».
Или просто беру охлаждённую пиалу или креманку с пломбиром и посыпаю его дымчатой шоколадной крошкой. Это «Скимо» — лёгкая горчинка, рождающая послевкусие воспоминаний далёкого костра на берегу Байкала. Леденящий холод байкальского ветра вмерзает в ангарские сливки. Это нежность, которая не боится горечи.

Мои дети любят фруктовое мороженое, а друзья  - посыпанное кедровыми орешками или брусникой.
Зимой для всех нас  мороженое  — это замёрзшее  эхо лета, а вафельный стаканчик — колыбель для молочных облаков.  Когда нам грустно, - мороженое как слепок улыбки, который можно съесть. Это детство, которое держишь в руке и боишься, что оно растает.

Но ложка за ложкой, глоток за глотком — и снова хочется жить!