Становление. Отрывок 6

Становление. Отрывок 6.

Моя служба проходила в отдельном взводе саперов, который был прикомандирован к первой роте. Первый год службы пролетел как один день.
Помятый, глянцевый, карманный календарик, который был спрятан у меня в комсомольском билете, таращился вытаращенными на меня пустыми квадратами без чисел, за прошедший год. На нем остались только названия месяцев, а все даты под ними были старательно стерты.

       Теперь пошел второй год службы, и такая же участь грозила следующему глянцевому календарику, на котором нужно было скрупулезно счищать лезвием число за числом, итак, месяц за месяцем, прошедших в пустую дней в моей жизни, так мне тогда казалось.

      Первые восемь месяцев из двенадцати я провел в караульной службе, вооруженный автоматом и штык ножом. Мы охраняли объект с военной техникой.  В караул я ходил через сутки. Сутки нес службу в карауле по охране объекта, следующие двадцать четыре часа жизнь проходила со всей ротой в расположении части по распорядку дня, а на третьи сутки я снова уходил в караул и так на протяжении восьми месяцев.

      Несение наряда в карауле проходило по четкому и ясному сценарию, два часа находишься на посту, где часовому запрещено отвлекаться, разговаривать, сидеть или тем более спать, хотя в начале караульной службы бывало, что и уткнешься лбом в кунг грузового автомобиля, предварительно сграбастав автомат себе под грудь, чтобы никто магазин, снаряженный боевыми патронами, не смог отстегнуть от автомата и так стоишь в полудреме некоторое количество минут. Потом, конечно, адоптировался и все, как бабка от шептала, все два часа находишься в постоянном движении и как заведенный обходишь пост по периметру круг за кругом.
Периметр поста был огорожен колючей проволокой, натянутой по деревянным столбам на высоту не менее двух метров. Ходишь и держишь не только ухо востро, а буквально все поры кожи максимально расширенными, пытаешься запустить в себе уникальный механизм эхолокации, как у летучих мышей или как у представителей отряда чешуйчатые класса пресмыкающихся. Стараешься ощутить любые колебания в воздухе, ведь недаром у кого-то это чувство развито до ощущения холодка, пробегающего по спине, интересно от куда и куда он пробегает. Несомненно, служба в Советской Армии дает уникальную возможность для раскрытия в тебе потенциала изотерических способностей.

     Зачастую дежурные по воинской части из числа старших офицеров от майора и выше прятались с противоположной стороны охраняемого поста в ожидании, когда часовой уйдет на другую сторону и проскальзывали или по крайней мере пытались просочиться на твой пост при условии, если их ловкости и былой грации, не мешал объём их талии. Потому что в Советской Армии, чем больше звезд на погонах, тем шире то место, которое называется талия. И если проверяющему удавалось проникнуть незамеченному на охраняемый тобой пост с целью сорвать пластилин с оттиском печати с двери какой-нибудь техники. Утром, когда новый часовой принимает под охрану пост, а ты сдаешь ему имущество поста и сорванная печать осталось не обнаруженной, то вместо отдыха, будешь участником грандиозного шоу – «Караул в ружье!». Придется защищать пост от нападения условного противника до позднего вечера. Поэтому пока несешь службу на посту, ходишь и прислушиваешься ко всем ночным шорохам и боишься не столько какого-нибудь настоящего нападения на пост с целью завладения автоматом у задремавшего молодого бойца и такие случаи тоже были, а сколько этих самых - учебных проверок от дежурных офицеров.
Вот так курсируешь вдоль и поперек военной техники на охраняемом посту под лучом прожектора, который прорезает ночную мглу по центру поста, а по углам охраняемой территории стоит непоколебимая, густая и кромешная тьма. Только ночные бабочки и мотыльки, изнывая от холода и тоски, упрямо стремятся к свету и теплу прожектора. Долетев до грязного стекла, они с непониманием, но упрямо, как рыба, идущая на нерест против течения из морей в реки, пытаются пробить возникшую перед ними преграду своими хрупкими телами, чтобы долететь до гипнотического, манящего и ослепляющего центра яркого света. Эти крохотные и прекрасные создания в мольбах стучатся своими нежными, разноцветными крылышками в твердое и горячее стекло, при этом обжигаясь и не слышно для человеческого уха в стонах падают в низ, на холодную землю, под тяжелые шаги кирзовых сапог часового. Оставшиеся в живых мотыльки уже больше никогда не смогут взмахнуть обожжёнными, покалеченными своими тонкими крыльями и взлететь. Возможно, и люди также любят, тоскуют, изнывают и как мотыльки сгорают от любви.

      Стоп, не спать, двигаться, говорю я себе вслух и постепенно освобождаясь от окутывающей меня дремы, как от липкой паутины в лесу и продолжаю обход поста.
  Вот так ходишь все два часа и фильтруешь доносящиеся ночные шорохи и звуки на опасные и не очень. А, какофония ночных звуков в подмосковных лесах, — это еще та песня, сложенная из стрекота сверчков и криков ночных птиц, стука падающих сухих веток и все это переплетается с шумом ветра. Урок лесного сольфеджио особенно хорош в предрассветный час. Слева от поста за бетонным забором, разделяющего военную часть от прелестей гражданской жизни был небольшой водоем, из которого лягушки, а скорее всего это были жабы, судя по их поведению, так как они из пруда квакали, издеваясь надомной и дразня, подражая человеческой речи пытались до квакать о том, что они тут живут вольготной и свободной жизнью, а ты ходишь такой большой с автоматом и охраняешь наш сон и покой. И как по мановению дирижёрской палочки неожиданно в один голос старались друг друга переквакать, кто громче, чтобы я их услышал.

     Спереди от поста в метрах десяти начинался лес и в первых рядах его росли стройные, русские березки, которые в предрассветный час, казалось, надевали на себя зеленные косынки и белые юбочки с черными росчерками и начинали водить хоровод.

     Первые, яркие лучи восходящей звезды по имени Солнце приветливо и ласково касались моих холодных щек и усталых глаз. Нежно гладили мое лицо, потом голову и устремлялись вверх к небу.

     А, где-то там среди ветвей в лесу, поселился невзрачный на вид светло-коричневый соловей, очень похожий своим оперением на воробья, только меньше размером, но более изящный и скорее всего имеющий более длинную шею, иначе как объяснить извлекаемые им - чарующие трели.
Соловей исполнял для меня свои лучшие шлягеры, тем самым скрашивая мою нелегкую, но уже привычную службу. Порой он замолкал, но лишь для того, чтобы перевернуть лист в нотной тетради на своем пюпитре среди ветвей, а возможно смочить свое горлышко сверкающей в первых утренних солнечных лучах, прохладной капелькой росы. Я его мысленно благодарил и ждал продолжения концерта, периодически поглядывая на наручные часы моего отца, которые он мне прислал с посылкой, в ожидании, когда же придет новая смена.

      Наконец-то доносятся долгожданные, сначала еле уловимые и пока редкие, порой надолго затихающие звуки, которые через некоторое время начинают ритмично повторяться и постепенно нарастать, превращаясь в отчетливо слышащийся звук от крепких шагов солдат. Потом к звуку прибавляется размытое в утреннем тумане изображение неясного серого пятна, которое постепенно увеличивается в размере и вот уже в нем начинают прорисовываться фигуры в шинелях и с каждым метром приближаясь в этом пятне угадываются знакомые черты фигур и лиц — это новая смена во главе с разводящим. Ну все, еще немного и скоро можно будет возвращаешься на гудящих ногах в караулку, где возможно получиться отдохнуть и расслабиться в течение первых двух часов в бодрствующей смене, а затем если никаких проверок не случиться, то в течении следующих двух часов можно будет прилечь на желанную и ждущую в свои объятия хоть и не удобную скрипучую, холодную, железную солдатскую кровать на котором лежит помятый и расплющенный полосатый матрац, наверное еще с первой гражданской. Матрац за свою долгую, пожизненную службу, ощутил на себе тяжесть не одной тысячи солдатских тел, но всё же всех согрел и убаюкал.
Перед заступлением на суточное дежурство по части, все наряды строились на плацу для проверки внешнего вида и знаний устава тех разделов куда конкретный наряд заступал. Все наряды пытались угадать, кто же заступит дежурным по части, так как именно этот дежурный офицер контролировал все наряды в течение суток. Например, если заступал майор Ефеев, то на отдых можно было и вовсе не рассчитывать, так как он любил развлекаться следующим образом. Часа в четыре ночи приходил на пост к часовому, как проверяющий, звонил с поста по телефону, который висел на столбе постового грибка, под которым часовой, мог укрыться и переждать непогоду, если шел проливной дождь и крутанув ручку радиотелефона, он давал вводную команду в караулку «…- Караул, нападение на пост». Возможно, что в этот самый момент ты только присел на кровать сняв потные и мятые портянки с усталых ног и еще миг и твоя голова погрузилась бы в мягкие объятия хоть и неказистой и куцей подушки, но такой желанной в этот момент. Но звучит команда начальника караула, «… - Караул, в ружье!» и ты моментально подрываешься с кровати и не мотая портянок на босые ноги, бежишь на пост, а там майор стоит с часами и засекает время, за какое ты добежал до поста. Потом следует долгий разбор полетов, потому что проверяющему тоже скучно и он пытается как-то скоротать свое суточное дежурство. Ну и конечно же на десерт, проверка твоих знаний раздела устава о караульной службе. Но все в этом мире конечно, и ты наконец-то возвращаешься в караулку уставший, голодный и злой. Времени остается только зачерпнуть железной кружкой из бочка живительной воды, жадно выпить из нее глотая большими глотками ледяную жидкость, которая тебя напоит, а заодно и насытит. Сожмешь челюсти простонав из-за ломоты в зубах от ледяной воды, вытрешь тыльной стороной ладони холодные капли воды с губ и снова идешь на пост, потому что пришло уже твое время нести службу в течение ближайших двух часов.

     Спать в карауле по уставу гарнизонной и караульной службы разрешается не более четырех часов за сутки. То есть меньше можно, а более, — это уже нарушение устава. Поэтому за сутки в совокупности, если сложить минуты, проведенные в дреме, набиралось на прерывистый, но все же лечебный сон, - часа полтора. Однажды, когда звезды выстроились в какой-то замысловатый и счастливый рисунок для меня, мне удалось за сутки, минутка к минутке насобирать как курочке по зернышку где-то часа три, в связи с чем к завершению суточного наряда, я чувствовал себя исключительно очень бодрым и отдохнувшим.
Начался второй год моей службы в армии. В воинской части к этому времени меня знали все. Шла середина месяца мая. На деревьях стали появляться первые зеленные листочки, а в душе у меня нарастала тоска и желание - воли. Хотелось хоть на минутку вырваться из части, хоть одним глазком взглянуть на гражданскую жизнь. Сделать хоть маленький глоток сладкого воздуха по ту сторону забора. Воля, за большими и железными воротами воинской части меня манила.
Увольнительных у нас не было из-за секретности службы в воинской части. В моей душе зарождалось что-то, пока не понятное для меня. Оно бродило и настаивалось как бражка в алюминиевом бидоне на солнце. И вот однажды у меня созрел план. Я договорился с пацаном, который служил в автовзводе у нас в роте и на уазике возил комбата части. Комбат жил под Москвой в г. Пушкино и боец каждый вечер увозил его домой и конечно же имел возможность зайти в любой магазин по ходу следования.
Я дал ему денег и попросил купить мне и моему другу гражданскую одежду, какую-нибудь футболку, трико и кеды. И мы с Яшкой, который был призван из г. Владимир начали готовиться к самоволке. Я предложил Яшки рискнуть со мной, и он согласился. Мы нашли небольшой провал земли под бетонным забором, расширили его и получился естественный, природный, но всё-таки небольшой подкоп. Лаз мы замаскировали ветками и листвой.

      Через неделю водила комбата отдал нам купленные для нас вещи. Я заверил его, что если нас поймают, то он тут не причем, ну например, я купил шмотки у дембелей, которые уже ушли домой. Мы сложил одежду в пакет и закопал в лесу под деревом, можно было бы, конечно, положить в какое-нибудь дупло в одном из деревьев, там бы и одежда хранилась бы лучше и не промокла бы в дождь, но решили, что лучше ее закопать. Мало ли, кто-нибудь решит засунуть свою ручонку в дупло чтобы проверить, а не лежит ли что в нем интересное и запрещенное? Тогда - здравствуй гауптвахта. Еще где-то через неделю, когда все сложилось удачно и по роте дежурил молодой сержант, а ответственным офицером должен был остаться старший лейтенант замкомандира роты по технике. Этот старлей был тихий алкоголик, который до одиннадцати вечера всегда пил водку в канцелярии роты, а потом до пяти часов тридцати минут спал там же на раскладушке.

      Я подошел к сержанту и сказал ему, чтобы он не суетился и не дергался, а в 23.30 сам встал на тумбочку, а дневального куда-нибудь отправил, чтобы тот не видел, что мы вышли из казармы. После отбоя в этот день мы с Яшкой не спали, а ждали наступления условленного времени. Где-то без пятнадцати минут одиннадцать я увидел, как Яшка маячит мне со своей кровати, я дал ему знак чтобы он вставал и одевался. Тем временем суетящийся сержант отправил куда-то дневального и встал вместо него на тумбочку. Я подошёл к нему и сказал, чтобы он успокоился, вряд ли кто-то из проверяющих будет ходить и вглядываться в каждую кровать в темноте, кто там или что там под одеялом. Сказал и первый вышел из казармы на крыльцо, Яшка вышел следом за мной.

      На улице, согретый за весь теплый день воздух и настоявшийся к ночи, щедро и упруго окатил нас своей теплой волной с головы до ног. Вокруг никого не было. Лишь свет прожекторов беспощадно рассекал ночную темноту над бетонным плацем и скользя по крышам казарм уходил и постепенно рассеивался где-то там, в космической и бездонной дали, посылая солдатский привет собратьям по разуму.
Вокруг было очень темно и тихо, что невольно хотелось совершить преступление. Мы зашли за угол казармы и пригнувшись, бегом побежали в лес. Под нашим деревом раскопали спрятанную одежду, быстро переоделись и в той же ямке прикопали свою военную форму. Когда пролезли в дыру под забором, мы оказались по ту сторону воинской части и закона. Все, рубикон перейден, мосты сожжены….

      Держась кромки леса, быстро побежали на станцию в Софрино на электричку. Наш план был прост, я предварительно собрал информацию у москвичей, которые служили в нашей части и уже знал, что через Софрино в сторону Москвы ходят электрички каждые двадцать минут, ехать до Москвы час езды. Электричка проходит крупные станции такие как Правда, Зеленоградская и Пушкино, и целый ряд других станций поменьше. Прибывает на Ярославский вокзал в Москве. Ехать до Москвы мы, конечно, не собирались, решили в первый раз доехать до первой большой станции или той, которая нам понравится, ну а там как получится. На все воля Божья. Максимум час туда, час обратно и на месте час или полтора чтобы погулять, а если удача улыбнется, то и с кем-нибудь пообщаться... К началу пятого утра мы должны были вернуться в роту, но не позже, потому что в пять часов, просыпался дежурный по части. В пять тридцать - дежурный по роте. В шесть часов - общий подъём по части.
На станции Софрино мы чуть не опоздали на еще стоящую электричку, которая должна была тронуться уже через пару минут. Мы, немного суетясь заскочили в последний вагон, в котором двери уже начинали закрываться. Состав тронулся, а перрон остался позади, провожая нас редкими взлетающими прошлогодними сухими листьями, которые в порывах ветра от тронувшегося состава поезда легко кружились над перроном, а может это было проявление нежелания вокзала расставаться с уезжающими куда-то людьми.

     Мы стояли в тамбуре электрички, и я чувствовал, как мои надпочечники толчками выбрасывают бодрящий адреналин в мою кровь. Мои мышцы получили мгновенно мощный заряд энергии, и я был готов к любым экстремальным ситуациям. Мы громко разговаривали, стараясь перекричать стук колес, гадая, все ли в казарме спокойно. Минут через десять, вдруг Яшка сказал, что, когда мы бежали, ему показалось, будто бы возле казармы связистов кто-то курил, если он не ошибается, то он видел разгорающийся оранжевый уголек сигареты при затяжках. Ну, блин, в таком случае нас скорее всего спалили. Я задал вопрос, почему он сразу не сказал мне об этом? Решили, что рисковать не будем и пусть эта первая самоволка комом, будем считать ее нашей генеральной репетицией на будущее. Разведка так сказать боем, а сейчас решили возвращаться обратно. Первая мысль была дернуть стоп-кран, но потом мы решили не привлекать к себе внимание и по-тихому спрыгнуть из электрички на полном ходу. Яшка открыл дверь и матерясь выпрыгнул из вагона. Я выглянул в открытую дверь пытаясь определить, как он там приземлился, но ничего не увидел в темноте, а из-за металлического и нарастающего стука колес об рельсы ничего и не услышал. Дождавшись, когда промелькнет очередной железный столб я прыгнул в мелькавшую темноту из тамбура вагона.

     Мы бежали по железнодорожным путям в обратную сторону из неудавшейся самоволки. Сизый туман стелился над рельсами, будто бы где-то рядом тлел, сильно дымив костер, разведенный из веток и сучьев мокрых после дождя. Мы бежали и смеялись. Минут через двадцать показалась первая станция Ашукино. От Ашукино через лес на прямую до расположения нашей части не больше километра. Чтобы не терять время оббегая вокзал, мы решили забежать на перрон и сквозь железнодорожный вокзал выбежать из станции прямо на лесную дорожку ведущую в сторону нашей части. Но вбежав на перрон по ступенькам держась за железные перила на платформу железнодорожной станции, выкрашенную в белый цвет и освещенную яркими электрическими лампами с пирона и прожекторами поездов, стоящих в нетерпении, ожидая своего отправления. По станции откуда-то сверху из репродукторов разносился хрипловатый звук голоса, который надрывался, стараясь перекричать шум поездов и устало в очередной раз повторял о прибытии и убытия очередного поезда.

      В этот момент мы чуть не столкнулись лоб в лоб с нарядом милиции, патрулирующим станцию. Мы хоть и были одеты по гражданке, но как говорится и к бабке в гости не ходи, все очевидно - мы переодетые солдаты, которые либо в самоволке, либо дезертиры. Наряд милиции тут же, чуть ли не с низкого старта побежал за нами, непрерывно свистя в свои постовые свистки. Мы с Яшкой вбежали в железнодорожный вокзал на бегу расталкивая замешкавшихся и ожидающих свои поезда пассажиров и выскочили на простор улицы, рванув в сторону своей части. Милиционеры бежали за нами. Погоня, — это пьянящее чувство погони… Но она была не долгой. Победила молодость. Мы бежали рассекаю прохладную, ночную мглу нашими горячими, молодыми телами. А, после года ношения тяжелых кирзовых сапог и ежедневного кросса в любую погоду на дистанцию в шесть километров наши ноги в легких кедах несли нас буквально над землей, как сапоги скороходы.  Мы даже не бежали, а низко летели. Вдыхая полной грудью ночной, свежий воздух, упиваясь пусть и краткой, но волей. Ноги в спортивной обуви не знали усталости. Наряд милиционеров в количестве четырех человек безнадежно начал от нас отставать и только один из них не снижал темпа и пыхтел где-то у меня за спиной. Я оглянулся через плечо и увидел, что он один уже бежит за нами. Я начал замедлять темп специально, через плечо контролируя своего преследователя. Мент тоже начал приостанавливаться, но по-прежнему держал дистанцию, не отставая и не сближаясь со мной. Тогда я, не сбавляя скорости резко остановился и повернулся к нему. Бедолага чуть не упал ко мне под ноги, еле удержавшись на своих ногах гася свою скорость и балансируя. Я быстро пошел к нему на встречу. Возможно, от неожиданности и не предсказуемости для него моих действий, он быстро развернулся и не оглядываясь побежал от меня в обратную сторону, в сторону вокзала. Я крикнул ему, чтобы он свой пистолет не потерял и побежал догонять Яшку.

     Мы бежали через лес, наполненный пьянящими ароматами цветущих диких яблонь, черемухи и тонким шлейфом от запаха полыни. Я как крейсер, рассекающий морские волны и разбивающий их на мелкие брызги бежал, взбивая, смешивая молекулы запахов, хаотично перемешивая и создавая новые сочетания элегантных и изысканных ароматов природного парфюма. Получите, а-ля новая Красная Москва … Я сам пропитывался и пьянел от этих запахов. Порывы ветра возникшие от нашего бега срывали белые лепестки с цветущих деревьев, которые медленно кружась опадали, устилая землю под нашими ногами мягким, нежным, белым ковром из лепестков, от чего наш бег был беззвучен и почти не нарушал покой ночного леса. Мы бежали, перепрыгивая через поваленные стволы старых деревьев, стараясь не переломать ноги о пни и коряги, попадая то в ямы, то спотыкаясь о бугры, часто запутываясь в незаметном в темноте низком кустарнике.

     В воинскую часть мы проникли тем же путем, через лаз под забором. Быстро переоделись в солдатскую форму, закопав в пакете гражданку в углублении под деревом до лучших времен и пошли в казарму. В части было тихо. Значит, возможно все обошлось. Заглянув в казарму через окно, ничего подозрительного мы не увидели. В казарме нас ждал бледный и взъерошенный сержант, который с облегчением выдохнул, увидев нас. Мы быстро разделись и легли в свои кровати. На часах было три часа ночи. Через три часа прозвучит команда, «- Рота подъем!».

     За всю службу в Армии я ни разу молодых бойцов не трогал. Даже были ситуации, когда кто-то из молодых подходил ко мне и просил помощи. Я парой заступался за них. Был случай, когда ко мне подошли старослужащие, так называемые деды и не довольные моим покровительством над молодыми бойцами, просили меня, чтобы я не заступался за них. Дескать, я даже не представляю, как сегодняшние деды в свое время, летали по воинской части в поисках сигарет, спичек, сладкого для своих «дедов», а я не даю им молодых строить. Так неправильно. На что я отвечал, идите, пока не начали опять летать. Молодые солдаты после этого случая, ходили за мной и предано заглядывали мне в глаза. В ответ на показную преданность я рыкал на них, мол отвалите, мне от вас ничего не надо. Но однажды во мне разбудили волка. Это были даже не молодые бойцы, а призыв, который отслужил уже больше полугода.

     Как-то по среди ночи, когда я спал и мне снился сон. Меня кто-то беспардонна тряся выдернул из моих ночных грез. Я резко проснулся. Спросонья зло смотрю вокруг, вижу, что надо мной навис Юрка из моего призыва, но из первого взвода и кричит, что их молодые щемят и сейчас буду бить. Я приподнялся на своей кровати и увидел, что действительно, дальше в расположении роты под первым взводом стоит толпа. Юрка и остальные были хоть и не из моего взвода, но сам факт, что младший призыв попер на мой призыв, это меня разозлило. Я встал с кровати и ринулся в толпу, по пути расталкивая стоящих передо мной бойцов. Ворвавшись в кучу, которая уже была не мола, я одного толкнул с такой силой, что он перелетел через кровать у укатился под вешалку, на которой висели шинели всей роты. Второго я ударил снизу в живот, и он сложился пополам, мне только осталось его толкнуть, и он повалился на пол. Следующий, увидев меня, сам перепрыгнул через кровать и быстро исчез. Толпа расступилась, и я увидел главного зачинщика, которому я нанес удар, он упал. Все отпрянули и попятились, толпа стала редеть и расходиться по своим кроватям. Мы втроем стояли над лежащим бойцом, который не поднимался. Кто-то побежал с железной кружкой в противоположную сторону казармы, в умывальник за водой. Принесли воду. Плеснули ему на лицо. Солдат лежал и не шевелился. Я отправил в санпункт паренька за санитаром. Санитар был моего призыва из Питера. Мы с ним общались, и он меня частенько подкармливал витаминами. Когда прибежал санитар со своей брезентовой сумкой, я вкратце рассказал ему что случилось. Санитар сделал ему какой-то укол и поднес нашатырный спирт к носу. Солдат очнулся и его подняли. Ему помогли на не гнущихся ногах дойти до кровати, куда и уложили его спать.

      Мне всю ночь не спалось. Я понимал, что свидетелями происшествия была вся рота, три взвода, четыре призыва, - сто четыре человека проснулись и все видели. Я ждал утра. В полудреме пытался угадать, чем все это закончится. Хотя чем и так понятно. Наступило утро. Боец на зарядку не поднялся. В роте народ шушукался. Поглядывали на меня, кто-то понимающе и сочувственно, а кто-то злорадно. Мои друзья подходили ко мне, пытались как-то подбодрить, говорили, что возможно все обойдется, ведь он первый собрал свой призыв для разборок ночью.
Постепенно расположение роты заполнялась офицерами подразделения. На мое удивление день прошел спокойно, тихо. Командир роты меня не искал и к себе не вызывал. Я гадал, на долго ли тишина? А, может пронесет? Так прошли первые, нервозные три дня. Затем прошла неделя. Я начал успокаиваться. Как-то утром я возвращался из караула злой, уставший и мокрый, потому что всю ночь шел дождь. На дороге были лужи. Но вдруг, выглянуло солнце, которое озарила все и всех своим ласковым, теплым светом и на душе стало веселее. В лужах как в зеркале отражались проплывающие в небе бело-голубые облака. Они прыгали из лужи в лужу под моими ногами, будто приглашали поиграть с ними в классики. Я старался догнать отражение облаков в лужах, быстро на сколько это было, возможно шагая в строю, пытался наступить на отражение облаков своим сапогом. Они резко ускорялись и еще быстрее перепрыгивали вперед в следующую лужу, убегая от меня. Так я дошел до казармы. В курилки сидел замполит роты и о чем-то разговаривает с Юркой Барбосовым с тем, который разбудил меня той ночью.

      В армии есть несколько аксиом, которые как известно не нуждаются в доказательствах. Первая аксиома для первого года службы - если день прошел, и ты после отбоя лег спать, — значит слава Богу, тебя не убили. Вторая аксиома для второго года службы - если день прошел, и ты после отбоя лег спать, — значит слава Богу, тебя не сдали. Третья аксиома, если пиз..ц прошел мимо, не расслабляйся, он может вернуться. Выстрелила третья аксиома. Прошло время после событий той ночи, и я успокоился, расслабился. Парой даже удивлялся, что никто не сдал. И вот маховик закрутился. Когда я зашел в казарму, ко мне начали подходить один за другим пацаны и рассказывать, что как только утром приехал замполит, он начал всех по одному вызывать и расспрашивать о событиях той ночи.
Я сдал в оружейную комнату закрепленный за мной автомат АК-74 и два магазина снаряженные патронами. Расписался в журнале о сдачи оружия. Выходя из оружейной комнаты, увидел проходящего мимо меня замполита, который со мной не поздоровался. Все, сомнений больше нет...
      
     Весь день замполит по одному вызывал солдат в канцелярию и допрашивал. Они после дачи показаний выходили из канцелярии и шли ко мне. Передавали слово в слово разговор, ну или почти слово в слово. Так потянулись тревожные дни. Меня перестали назначать в караул и в другие наряды. Даже не отправляли на ежедневные работы. Освободили от всех учебных часов и лекций, которые проходили в Ленинской комнате. Изо дня в день замполит вызывал по очереди всех солдат.  Ежедневно приходил к нашему замполиту, замполит батальона. Неделя тянулась мучительно и долго. Пошла вторая. Я перестал писать письма домой, о чем писать? Пришло письмо из дома, от мамы, оно было пропитано страхами и переживаниями, как говориться сердце матери не обманешь. Еще через пару дней замполит опросил и запротоколировал показания всей роты, более ста человек.

      Очередной день я ходил из угла в угол по казарме. Раздался шум бегущих ног. Ко мне подбежал встревоженный дневальный и каким-то извиняющимся тоном сказал, что меня вызывает к себе замполит. Я сначала сходил попить воды, а потом пошел в канцелярию. Дойдя до кабинета под провожающие взгляды друзей, я подумал о том, что вот момент, когда жизнь делится на до и после. Без стука открыл дверь в канцелярию. В кабинете сидел замполит за столом. Что-то писал. Не поднимая головы и не переставая писать, он спросил меня, не хочу ли я служить теперь в Крыму. Я задал ему встречный вопрос, а почему в Крыму? Он ответил, потому что там располагается наш дисбат.

      Продолжение следует.