Антихрист. Глава 4

Глава 4.

Как только солдат вышел из помещения и закрыл за собой дверь, он тут же очутился на том самом поле боя, которое так скоропостижно оставил. Впрочем, не по своей воле. Казалось, это случилось совсем недавно, всего несколько минут назад, во всяком случае никак не более получаса. Но всё же не покидало ощущение, что между оставлением боя и возвращением в него в судьбе Нестора произошёл весьма значительный эпизод, не поддающийся ни временному, ни логическому измерению. Только эмоциональному. А что в принципе произошло? Да практически ничего существенного: какой-то дом, какой-то дед… Да и был ли он вообще? Не результат ли это контузии, не плод ли временного помутнения рассудка, не бред ли? Солдат инстинктивно оглянулся на дверь, которую только что закрыл за собой и… ничего не увидел. Ни двери, ни дома, ничего даже отдалённо похожего на какое-либо строение. Он стоял один посреди большого поля, изуродованного войной, крепко сжимая в руках потерянный автомат. Потерянный ещё недавно, всего несколько минут назад, и появившийся вновь, будто и не терялся вовсе. Должно быть, в доме старика оружию вообще не было места. «Здесь нет ни москалей, ни ваших, ни автоматов. В моём доме нет войны, у меня мир», - проплыло вдруг в сознании Нестора, и на сей раз, как ему показалось, он понял значение слов незнакомого ему языка.

Ну, это там, у призрачного деда. А тут, сейчас – поле боя снова перед ним во всей своей мертвенной красе, автомат в руках готовый разить и убивать. В данной ситуации надо было куда-то бежать, в кого-то стрелять, что-то от кого-то защищать… Всё это Нестор осознавал чётко, без сомнений и нерешительности, даже без особого страха за жизнь. Но куда? В кого? Что и от кого? Он был один в поле воин. Ни врагов, ни соратников: никаких ориентиров. Только одинокий солдат, изуродованное войной поле и кромешная тишина. В таком положении вещей хочется послать всех в жопу…, ну, раз я тут никому не нужен…, и, отбросив подальше ненужный уже автомат, отправиться домой… опрыскивать виноградники, рожать и воспитывать детей, созидать, творить… одним словом, жить. А какие же ещё мысли и желания могут прийти в голову одинокому витязю на распутье: коня нет, а значит и терять нечего; «убиту быть» - совсем не интересно; «женату»…, так именно там, дома ждёт его та единственная, с кем он желал бы провести всю жизнь до самого конца, и встретить этот конец Нестору совсем не хотелось, ну, разве что в очень уж отдалённой перспективе. По крайней мере не здесь и не сейчас.

Вдруг откуда-то справа, с того места, куда уже начало смещаться к закату солнце, послышался далёкий гул. Потом ещё один, и ещё… И целый рой стремительно надвигающихся гулов, будто стая ракет или артиллерийских снарядов, или ещё какой-нибудь нечисти, почувствовав манящий запах добычи и закусив удила, устремилась к цели. К тому самому месту на поле, где, преисполненный виноградников, детей и созидания, находился он – вольный-невольный свидетель и даже участник всего этого кошмара.

Нестор, не рассуждая вовсе, всецело подчиняясь лишь природному инстинкту самосохранения, нырнул в ближайшую воронку и вжался всем телом в сырую спасительную твердь. В то самое мгновение справа, слева, спереди, сзади… везде, где только можно, забубухали взрывы, поднимая и разбрасывая неистово во все стороны клочья земли и смерти.

Те несколько минут, что длилась артиллерийская атака, показались Нестору вечностью. Во всяком случае он вспомнил всё, что было в его жизни, что будет, что могло бы быть и чему никогда не суждено случиться. Надо же, даже это вспомнил, будто оно уже есть. А когда канонада вдруг закончилась, и с неба на поле боя опять обрушилась глухая, тревожная тишина, Нестор, дабы определиться, жив ли он ещё, пошевелился всем телом и, чуть приподняв голову, оглядел место своего убежища.

Воронка, в которой он находился, оказалась довольно большой и глубокой, во всяком случае справа от него, в той её части, которую солдат мог охватить взглядом. В ней вполне могли бы укрыться человек пять-шесть. Но никого рядом не было, только развороченная взрывом земля, какие-то железяки, тлеющие деревяшки и прочий мусор. Казалось, на поле боя он всё ещё был один, сам себе свой, без помощи, без поддержки, с глазу на глаз с выбором: а что будет дальше, да и будет ли вообще что-то, и как ему в этом «дальше» существовать. А то, что будет непременно, и что ему, Нестору, необходимо как-то обозначить себя во всём этом, почему-то не сомневалось. И неужели вся эта свистопляска с неистовыми бубухалками и бабахалками разыгралась лишь ради него одного? Неужели все эти силы смерти заблаговременно и специально собрались здесь, на этом поле чтобы недвусмысленно и конкретно разобраться именно с ним? А может и не ради него только, возможно и не один он вовсе? Да кто он такой вообще, чтобы вот всё это… ради него. Хотелось верить, что есть ещё кто-то, хоть немного, пусть всего несколько человек. А может и много, возможно целая армия ведёт сейчас непримиримую войну за жизнь… Только почему-то не все вместе, не единым строем, а каждый сам в себе и за себя, как и он теперь. Тогда, где они все? И почему их не видно, не слышно?

Нестор ещё приподнял голову и, повернувшись, посмотрел слева от себя, на ту часть воронки, которую не успел ещё оглядеть. … И неожиданно столкнулся взглядом с парой чистых, голубых глаз. Они смотрели не него в упор, впрочем, не агрессивно, не подозрительно, даже не изучающе, а как-то притягательно, как-бы соединяюще в единое общее две оголённые души, ища помощи и поддержки, как и он сам.

Нестор бегло, но внимательно, с явным облегчением и большим чувством благодарности судьбе оглядел своего соседа по укрытию. То был молодой, примерно одного с ним возраста солдатик весьма субтильного телосложения, отнюдь не богатырь, но с огромной внутренней силой, угадываемой в его очах. Он был одет в форменную зелёную телогрейку с погонами без знаков различия, подпоясан кожаным солдатским ремнём, а голову венчала большая, явно не по размеру, округлая стальная каска с красной звездой. В руках, прижимая к груди как некую драгоценность, воин держал увесистый ППШ . Казалось, он призрачно сошел с экрана какого-то художественного фильма о Великой Отечественной войне, но при этом был абсолютно реальным, живым, настоящим.

- Что, страшно, браток? – улыбаясь доверительной детской улыбкой спросил солдатик. – Конечно, страшно, чего уж… Кому же помирать-то охота? Смерть – не тётка.

Теперь новый случайный знакомый оглядывал Нестора с ног до головы, как-бы пытаясь найти в его облике что-то знакомое, своё, близкое. Улыбка постепенно сошла с его лица, а сильные руки крепче сжали верный ППШ.

- А ты кто такой будешь, браток? Форма у тебя какая-то странная и автомат не наш…, - солдатик заметно насторожился, как-бы соображая, прикидывая, чего ждать от этой встречи. - Ты откудова будешь? Американец что ли? Союзник?

- Да русский я, русский… - отозвался, наконец, Нестор, тоже чувствующий себя не в своей тарелке. – С Урала я… Из спецбатальона… Экипировка у нас другая…, новая… Мы к вам на усиление…

- А, ну, я так и подумал… - несколько успокоился солдатик, - а то смотрю… А я украинец, с Шепетовки… Как в сорок первом призвался, так и воюю вот. И каждый раз перед атакой страшно, а потом ничё, проходит. И ты не боись, Бог милостив. У меня вот за три года ни одной царапины даже.

- Так, я и не боюсь.

- Боишься, браток, боишься. Я же вижу. Только дурак ничего не боится, думает дурьей своей башкой, что он бессмертный, - парень снова улыбался доброй детской улыбкой будто старому фронтовому другу. Война быстро сводит людей. И крепко.

- Спасибо. Я действительно боюсь… немного.

Нестор чувствовал огромное облегчение, общаясь с этим парнем, чего никогда не ощущал в той войне, с которой каким-то чудным образом оказался здесь. Там было всё не так, совсем не так, и почему-то о возвращении в ту свою естественную историческую реальность как-то даже не думалось.

- А я тебе так скажу, браток, - продолжал солдатик, вдруг посерьёзнев и как будто даже повзрослев, - не столько смерть страшна, сколько позор оказаться по ту, другую сторону от правды.

- Правды? А что есть правда? – удивился Нестор, он никак не ожидал от этого провинциального паренька столь простой и мудрой философичности, не образовательной, а природной, коренной.

- Правда – это то, что всегда с тобой, что никогда не покинет тебя, что в тебе самом от рождения и до конца. И пускай меняется всё вокруг: обстоятельства, окружение, приходят и уходят начальники, власти… Но в главном ты всё тот же и несёшь в себе свой внутренний стержень через всю жизнь. И ты, конечно, меняешься, следуя и повинуясь внешней изменчивой шелухе, которая атакует тебя, пытается поломать в тебе тебя, или хоть погнуть малость, попортить. Но если ты остаёшься собой, она неизменно отпадает прочь. Потому что шелуха и только. Вот моя правда в том, что я русский. И ты русский. И нас много, русских. Ведь украинец, белорус, россиянин – это не национальности вовсе, а место рождения и проживания. Это я понял чётко, здесь, на войне понял. А эти вон пришли к нам, сами пришли…, мы ж их не звали…

- Так ведь и мы не звали…, сами ж они… - перебил собеседника Нестор, но вдруг осёкся. Вспомнил, что не совсем дома.

- Да… - продолжил солдатик, не заметив оговорки. – Они пришли, чтобы сломать в нас нашу русскость, сделать из нас разрозненное стадо единоличных особей, не помнящих родства. Но мы не дадим им, мы сейчас встанем, выбьем из них всю их нацистскую нечисть и победим. А иначе нельзя. Иначе нет в нас правды. … Ой, что-то заумное, небось, сказал, сумбурное… Вот всегда у меня так: понимаю, чувствую, а выразить грамотно не умею. Но ты же понял меня, браток? Правда?

Нестор мог бы и хотел было возразить, но вдруг откуда-то в небо взмыла и осветила всё вокруг красная сигнальная ракета. Поле сразу же пришло в движение: отовсюду из воронок, укрытий, ямок и расщелин встали в полный рост, превозмогая страх, и понеслись вперёд, на запад люди – целое море людей, влекомое силой правды и своей русскости. И ведь не только лишь русские, но и украинцы, белорусы, татары, башкиры, грузины, армяне, казахи, киргизы – вся многонациональная семья, населяющая необозримые просторы России, представители разных народов и народностей, искренне считающие не только свой удел, но всю эту огромную землю своей исторической Родиной. Из-за спин солдат, звеня гусеницами и зычно бабахая выстрелами башенных орудий покатили на врага Т-тридцатьчетвёрки… А по небу, над головами воинов пронеслись Яки, МиГи, ЛаГГи с яркими красными звёздами на крыльях… Наконец, разрывая в брызги недавнюю гнетущую тишину и перекрывая собой все звуки боя, взнеслось до самых небес и покрыло бескрайнее поле мощное и основательное, как земная твердь, вездесущее и всепроникающее, как сам воздух, парализующее и поражающее любого врага ещё до действия силы оружия, легендарное русское УРА!!! Попробуй, останови эдакую мощь.

Нестор, заворожённый этой картиной, стоял на краю своей воронки и взирал на развивающийся театр боя не в силах пошевелиться. Это было воистину поразительно, ошеломляюще. В его, той войне такого не было. Конечно, там тоже были атаки, взрывы, танки, авиация… Всё было. Но масштаб… У них там всё как-то мельче, разумнее что ли, осторожнее, наверняка… А тут… Волна. Цунами. Стихия, от которой не укрыться, не противостоять, только либо сдаться на милость, либо погибнуть. Хотя смерть – есть смерть, она в любом виде страшна.

Вдруг солдат вспомнил о своём товарище, с которым ещё несколько минут назад беседовал о правде. Он осмотрелся вокруг и не нашёл его рядом. «Должно быть, бежит теперь вперёд, в атаку, маленькой, но самозначительной капелькой в общей, единой стихии цунами, - подумалось Нестору. – Вот она, его правда в действии – как думает, так и говорит; что сказал, то и сделал. А я что? Моя-то правда где?».
Солдат, повинуясь общей стихии боя, сорвался с места и, набрав полные лёгкие воздуха, сам не ожидая от себя такого, выплеснул из себя громогласное, на сколько был способен, победное «УРА!».

Он бежал неистово, как сумасшедший, но всё соображая, всё понимая: куда, зачем и почему. Пули свистели где-то рядом, но не касались его; взрывы бабахали спереди, сзади, справа, слева, но как-то поодаль, не причиняя ему вреда; страх смерти не покидал его, жил в нём, но заглушённый объявшим всё поле неистовым «УРА!» терял свою силу. Он больше не был «один в поле воин», но всё в одном и един во всём. Он был единицей в общей массе, каплей в необозримом бушующем море, маленьким джоулем в могучей энергии силы, влекущей его вперёд не смотря и вопреки... Но, как известно, дьявол кроется в мелочах, и в той огромности, в которой пребывал солдат, возникла вдруг своя мелочь.

«Куда ты бежишь? Зачем? - услышал Нестор вопрос, но не из вне, а как-бы внутри себя. – Это же не твоя война».

Солдат, всецело увлечённый атакой, поначалу даже не обратил особого внимания на этот «голос». Слова те как-бы пронеслись мимо, но всё-таки чуточку задели его самым краешком своих острых, режущих крыльев. Исстари замечено, что не так страшны громогласные речи, они лишь глушат уши и туманят разум. Гораздо страшнее тихий вкрадчивый шёпот, исподволь, на самое ушко, вроде бы незначительный, слабый, но беспрепятственно проникающий в душу и ранящий её безжалостно, часто смертельно.

«И что ты вообще тут делаешь? Здесь опасно, тебя могут убить».

«Меня уже несколько раз убивало, а я вот всё ещё жив… - как-то невольно, самопроизвольно ответил Нестор. – Бог милостив. Может и на этот раз обойдётся».

О, сколько раз твердили миру не отвечать навязчивым доброжелательным голосам, не вступать с ними в диалог: напоют сладких песен, насоветуют благоразумных идей о мире, о благоденствии, наобещают с три короба всяческих благ… и бросят на погибель. Сколько таких вот по земле-матушке побросано-погублено.

По пути своего стремительного бега солдату попадались трупы бойцов, встретивших на этом поле свой последний миг жизни. Они были и справа, и слева, везде, куда упирался взгляд. И это обстоятельство придавало значения «голосу» и его словам.

«Милостив, но не ко всем, как выясняется… Кого-то хранит… до поры, а потом раз, и всё… Или ты думаешь, что избранный? Ой, не надейся. Сам себя не побережёшь - не убережёшься. Спасись сам, и рядом с тобой спасутся тысячи ».

Последние слова как-то сами, легко влились в душу… и протащили за собой всё остальное. Нестор хотел было ответить и даже согласиться, но тут взгляд его наткнулся на тело, показавшееся знакомым. На земле, крестообразно раскинув руки, лицом, обращённым к небу, лежал красноармеец. Нестор сразу узнал его, то был недавний собеседник, с которым они вместе прятались в воронке перед атакой. Его телогрейка была распахнута почти до пояса, обнажив грудь, по которой из глубокой раны струилась алая, горячая кровь.

Нестор кинулся к телу, пытаясь что-то сделать, как-то помочь, если, конечно, возможно ещё чем-то помочь. На лице красноармейца играла простодушная, блаженная улыбка, а широко открытые глаза устремились вверх, к небесам, как бы устанавливая нерушимый контакт с вечностью. Голубое в голубое, подобное к подобному, образ к первоисточнику. Грудь приподнялась, набрав в лёгкие воздуха… Боец был жив.

- Ты что это тут, браток? Как ты? Ты ранен? – сыпал Нестор вопросами, будто способными что-то изменить. - Сейчас… Потерпи немного… Я перевяжу тебя.

- Не стоит… - не меняя улыбку, тихо ответили уста, - я не ранен… я убит. Вот ведь как… прикинь, три года ни одной царапины, а тут… Крестик… Мама надела, благословив… Три года не снимал… Жарко было… распахнулся… Сшибло, должно быть… Потерял крестик… Как теперь ко Господу без креста…? Узнает ли… своего…

Нестор, не думая вовсе, снял с шеи свой золотой крестик и надел умирающему.

- Благодарю… Вот и побратались…, - еле слышно произнёс боец. - Ты поищи тут мой, может…, Бог даст…, найдёшь. Мама надела… Три года берёг…

Грудь замерла на вдохе, речь пресеклась, а глаза всё так же жадно поглощали небеса. Казалось… всё… смерть пришла.

- И бей фашистов, - вдруг ожил новоявленный брат, будто вернулся договорить нечто важное, чего не успел сказать. – И за меня бей. За всю нашу Русь бей. А я ухожу… ко Господу.

Грудь опустилась, выпустив из тела последний вздох… Всё. Ушёл солдат.

Нестор закрыл ему глаза и поцеловал в лоб, по-братски.

- Ти що? Це ж москаль , – вновь нарисовался навязчивый голос изнутри.

- Який там москаль? Це мій брат-українець. Він із Шепетівки , - ответил Нестор, еле сдерживая слёзы.

- Слухняний прихвостень москалів - сам москаль .

Солдат вдруг осёкся от диалога, задумался… и выдал мнимому собеседнику по-русски.

- Да пошёл ты на …

Он довольно быстро нашёл то, что искал. Простой, незамысловатый оловянный крестик висел на какой-то железяке, торчащей из земли неподалёку. Нестор снял его, поцеловал, надел на шею, и крепко зажав в кулаке, определил под обмундирование, поближе к телу, к сердцу. Может, материнское благословление защитит теперь и его, ведь он тоже солдат, тоже русич, и по преемственности теперь тоже как-бы её сын.