La Cigale Ля Сигаль

                La Cigale (Ля Сигаль)

                * * *
Мисс Абигайль – старая одинокая богатая старуха, обхаживаемая поджидающими её смерти родичами всех мастей. Льстивых, угодливых, нашёптывающих гадости друг про друга.
Её наперстница и молчаливая собеседница, выслушивающая откровения своей патронессы, сносящая её истерики и капризы, плачущая в уголке, потому что деться-то ей от этой ситуации некуда. Ей, в случае смерти благодетельницы, всего скорее придётся собирать нищенские свои пожитки в узелок и выметаться на улицу. И она – единственная кто реально сопереживает своей патронессе. И она – единственная кто знает, что у миллионщицы из квартирки в старинной мансарде, тесной квартирки похожей на шкатулку, не то что миллионов –  гроша ломанного за душой не осталось, всё она прокутила да по ветру пустила не заглядывая наперёд.
Мисс Абигайль… – Когда-то у неё было милое прозвище, – La Cigale (Ля Сигаль – Цикада), прозвище, оказавшееся пророческим. (Ну кто не знает лафонтеновской басни?)

– «Достойная старость?!»-- прошипела мисс Абигайль. – «Достойная старость!» – всхлипнула она прикрыв глаза скрюченной артритом рукой. – «Достойна старость!» – прошептала она почти неслышно сухими бесцветными губами. –  О, кто бы знал, как я ненавижу это своё неповоротливое тело. Эту пергаментную, покрытую морщинами и пятнами кожу. Эту старческую кожу, похожую на шкуру черепахи, этот черепаший панцирь, стягивающий мои плечи.

Я не выбрасываю это зеркало. Зеркало, видевшую ту прекрасную и юную Абигайль, только чтобы сказать своему отражению: – Ну что, дорогая, как там говорят в чужой северной сказке: – «Тепло ли тебе девица, тепло ли тебе милая?» Так что не ной, глупое насекомое, говори всем, что тебе тепло.

                * * *
Селестина:
– Ну а я, что значу я в этом раскладе? Кто помнит моё имя? Я ещё здесь, я ещё не ушла за порог, но я стёрта из памяти.  И стёрты из памяти звуки челесты –  небесные, нездешние звуки. И стёрт из памяти горячий шёпот, звавший, обещавший, тревожащий душу.
Нет той Селестины, а может и не было  никогда. А есть старая нахлебница при чужой судьбе, наперстница такой же никому не нужной старухи.
Я гоню эти мысли, мне и без них несладко, но порою вдруг станет настолько невмоготу, порою нахлынет такая тоска!.. И голос оттуда, из несбывшегося позовёт: – «Селестина! Нежная моя, единственная!..» – и заплачет душа. –
Всё! Всё! Надо зажать себя в кулак. Нельзя-нельзя-нельзя расслабляться. Все забыли и ты забудь! Доиграем эту партию до конца. Спрячемся в убогие поношенные тряпки словно в кокон.
Да что же никак он не умолкнет, тот голос! Отчего вновь прорвался он сквозь забытьё? Зачем снова, как в былые времена, он зовёт свою Селестину куда-то за горизонт, туда, где её непременно ожидает счастье?
И сердце, как тогда, хочет верить наивным обещаниям, да только язвительный внутренний собеседник отрезвляет: – Горизонт? Но ты уже дошла до этого самого горизонта. Дошла до вроде бы условной, вроде бы несуществующей черты. Вот сейчас перешагнёшь и навсегда растворишься, так и не сумевшая поумнеть, доверчивая девочка Селестина.