Травма на всю жизнь

     Со времён девяностых сегодня уже почти никто не помнит запаха зубной пасты с мятой и алюминиевой крошкой от тюбика, лопнувшего на сгибе. Но я помню.
В 1992 году пионерский лагерь «Юность Прииртышья» под Семипалатинском дожевывал свои галстуки. Говорили, что история пионерии кончилась. Нет, она просто сделала паузу — закурила и огляделась, куда идти дальше. А мы остались. Вожатые, дети, костровые песни, футбольное поле с вытравленными воротами и запах Иртыша, в котором уже никто давно не проверяет дно.
     Вожатский стаж у меня был солидный. Отработал восемь смен. А это много. Зато опыту поднабрался. Восемь смен — это когда уже перестаёшь различать голоса, но начинаешь понимать детишек по дыханию. Но к концу последней смены нервы сдали и у меня. А причина-то была смешная: обычная зубная паста.
      Ребята из моего отряда — одиннадцать-двенадцать лет, возраст страшный, потому что голова уже варит, а совести ещё нет — открыли новый ночной спорт. Они мазали друг друга пастой во сне. Мятной — звезду на лоб, фторной — усики над губой. Просыпались белые, с орущей физиономией, и бежали ко мне.
    — Вожатый! Меня опять измазали!
    Я так терпел три ночи подряд. На четвёртую — собрал двадцать четыре тюбика. Три пустых, один лопнувший. Всё сложил под кровать в свою «боковушку» — крохотную комнату между спальными корпусами, которая полагалась вожатому по праву бессонницы. Лёг спать.
   Но они не смирились, нет. Они придумали операцию «Возвращение фтора», но об этом я узнал много позже, уже будучи на пенсии, когда встретил одного такого «пионера» в Урджаре.
     Итак, днём, пока я был на планерке у старшей пионервожатой (женщины, которая свято верила, что если громко говорить, то порядок установится как бы сам собой), они просочились в мою комнату.
     Там было темно. Они долго шарили, искали шкаф. И тут заметили кровать. Покрывало сползло набок, а под ним лежал человек в кепке. С застывшим взглядом. Небольшой, но основательный. С бородкой. Накрытый простынёй до плеч. Владимир Ильич Ленин. Да–да, вождь пролетариата, собственной персоной. Бюст из гипса. Его притащил вожатый первого отряда Борисенко — длинный, вечно смеющийся человек, который считал, что хорошая шутка посильнее устава будет.
      Он положил Ильича мне в кровать, чтобы я ночью откинул одеяло и обмер. Не угадал. Я только крякнул, поставил бюст на пол и лёг спать. Борисенко я решил прибить утром, но утром забыл — закрутился. А вот дети — нет.
     — Смотрите! Это... тот самый? — якобы прошептал самый смелый.
     А дальше они заорали все разом и вылетели в коридор, сшибая друг друга локтями. Зубную пасту они так и не нашли.
      До конца смены мои пионеры чистили зубы водой и зубным порошком — розовой жёсткой крошкой, похожей на толчёный мел.
     Прошло тридцать пять лет. Лагеря давно нет, да и страны, в которой стоял лагерь, тоже больше нет. Нет пионерской комнаты, нет флагов, нет горна, в который Борисенко так и не научился дудеть. Но есть Урджар — мои детские края, куда я приехал на встречу одноклассников.
     И на этой встрече ко мне подошёл мужчина лет сорока. Серьёзный такой дядька, с двумя детьми. Посмотрел внимательно и сказал:
     — Вы меня не помните, наверное? Саша я. Ну из вашего отряда, девяносто второй год.
     Я начал быстро перебирать в уме: кого я запер в сортире? Кто не хотел есть манную кашу с комками и вечно хныкал? Саша отрицательно качал головой.
    — А вы ведь тогда нанесли мне, можно сказать, психологическую травму. На всю жизнь. Вы украли нашу зубную пасту. А мы пошли искать в вашу комнату. И увидели Ленина в кепке на постели. Я до сих пор боюсь этих кепок. В музеях даже закрываю глаза. И детей учу: не ходите по чужим комнатам. Вдруг и там Ильич.
    Мы выпили граммов по сто, а может и больше. Я шутливо извинялся, предлагал даже вернуть ему эту чертову пасту. Саша, смеясь, ответил:
    — Да ничего. Дети теперь пасту не крадут, у них другие игры. А это наша история. Мы её уже не перепишем.
    Вечером я сидел на веранде съёмного коттеджа, где мы заселились с одноклассниками и смотрел в небо. Звёзды над Урджаром стояли такие же, как над «Юностью Прииртышья» в девяносто втором. И всё так же пахло костром и полынью. И где-то там, в прошлом, спит под одеялом гипсовый Ильич.
     Бывает, что в жизни мы травмируем друг друга не со зла. А потом через полжизни встречаемся, вспоминаем всё и смеёмся. И это, наверное, и есть главное, что остается.