КОНЬ

 
   Проснувшийся день гривастым конём несётся галопом. Вздымает дорожную пыль, то заслоняя солнце, то позволяя ему заливать своим ярким жгучим светом всё вокруг. Он мощной грудью разгоняет волны вечного движения, а его грива из пламени и облаков трепещет за его спиной. И кажется, что его подхлёстывает сверкающий бич солнечных лучей.
   В больших его глазах — сотни, нет — тысячи, миллионы эмоций! И каждая проживает своё мгновение. То нежный взгляд, а вот уже тревога. Вот решительность и улыбка. Слеза. Добрая морда и неожиданная каменная маска жестокости. Грусть и резкий взгляд вспышкой молнии.
   Большие глаза отражают весь хаос и всю красоту происходящего.
   Весь мир качается в этом ритме галопа.
 Деревья и травы, дома и краны, люди, ч е л о в е к и! тянутся вверх и пытаются попасть в его стремительный шаг, но отстают и остаются тенями в лучах ещё утреннего солнца.
   А этот день, одновременно уже знакомый, но всё ещё чужой, немного измотанный своим бешеным галопом, уже готовый броситься в новый круговорот, чуть сбавляет бег. Самую малость.
   Он приближается к пику торжества, к полудню, который есть момент перелома, а может и истины.
   Полдень — это то мгновение, когда всё становится звенящим. Как колокол. Земля стонет под весом жары, а воздух вибрирует струной.
   Его бешеный галоп сменяется рваным шагом, тяжёлыми, гулкими ударами копыт по пыльной земле. Здесь, в зените, день ломается пополам и сразу лёгкий вздох облегчения. Слышен звенящий звук лопающейся от напряжения струны. Миг тишины и день, всё ещё торопливый и охваченный неистовством неуёмной энергии, уже покатился вниз по склону. Свет, который раньше хлестал бичом, начинает распадаться на длинные лучи, скользящие по земле, которая под его ногами крошится, но опять собирается в нечто новое — в дороги, уходящие к горизонту.
   Краски дня успокаиваются и замечают, что на пороге призрачный, но всё же подступающий вечер.
   Черта. Граница.
   Конь застывает на этой линии, словно боясь сделать следующий шаг. В его глазах появляется новый блеск, но уже от осознания неизбежности. И свет, только что невыносимо яркий, смягчается, становится шёлковым и длинным, будто прощается с миром. Ветер уносит остатки его огненной солнечной гривы, оставляет лишь тонкие нити перистых облаков. Они — предвестники сумерек.
   В нём есть всё — и беспокойство, и энергия, и ярость, но и скрытая усталость, которая готовится к встрече с наступающей ночью.
   Конь медленно растворяется и сливается с горизонтом.
   Его копыта начинают путаться в собственной тени. А мелкие вспышки угасающего света цепляются за кроны деревьев, за рваные крыши домов, за трубы заводов, за спешащих с работы людей. Движение становится более вязким, карамелью вливается в этот ритм, но не останавливается.
   Облака смыкаются, солнце ныряет за горизонт, тающий в сумеречном вихре, где свет утопает во тьме. Это похоже на прыжок в бескрайнее море ночи, которая подхватывает утомлённый день, как лёгкий ветер подхватывает упавший лист и бережно укладывает его на землю.
   Это уход утомленного дня в ночь.
   И в этом уходе есть ожидание.
   Ожидание утра, чтобы вздыбиться новым днём.
   Ночь не враг, ночь — мать, тихая и любящая. Она готова принять этот день, измотанный до седьмого пота. На её груди он засыпает.
   Этот сон, как обещание нового утра, нового галопа, новой вспышки света.
   Где-то там, за горизонтом, уже слышно далёкое, но уверенное ржание нового утра, нового дня.
   День уходит точно зная, что завтра его копыта снова взметнут пыль, и новый свет взорвёт мир.
   Всё повторится сначала.
   И вздыбленный конь, гонимый первыми лучами солнца, понесётся в новый день.