Гений места

     Я живу в Петербурге и это всё объясняет, – я его, конечно же, люблю. Одна моя знакомая побывала в Вене и обнаружила там копии коней Клодта с Аничкова моста – я расстроился. Мне стало обидно. Потому, что Петербург – уникален. Не могут существовать в Вене дубликаты наших родных коней с Аничкова моста. Не могут - потому, что за венскими конями истории такой, как за нашими, нет. Потому, что в Вене мимо них в 1917-м году не ходили демонстранты с плакатами в поддержку Февраля, их не снимали с постаментов в 41-м, не перетаскивали всем миром в парк Аничкова дворца, не закапывали в землю, укрывая досками и мешками с песком. Потому что рядом с венскими конями не взрывались снаряды, выгрызая из постаментов куски гранитного мяса. Целенькие постаменты у них. Вот почему венские кони – миф, фикция, мираж!

     Но это к слову - я хотел о другом. О том, что сколько не изучай Петербург, сколько не броди по его улицам - он всякий раз предстаёт перед твоими глазами новым и неразгаданным.

     Я работаю недалеко от улицы Замшина и часто хожу, чаще езжу, по ней. Со временем, не сразу, а приглядевшись, понял - замечательная улица.

     Во-первых, она старинная - дачная, усадебная, хотя и перестроенная вся в 60-е годы. И названа не по фамилии комиссара, как думается, а сохранила в названии память о хозяине здешней богатой дачи - профессоре клиники Отто Замшине. От старины здесь осталось что-то неуловимо легкое - сладкое, как дымок из трубы деревенской печки. Вдруг набредёшь во дворах на старую-престарую   яблоню - остатки здешних садов – и до сих пор цветёт по весне; или обнаружишь зажатый хрущёвками деревенский домик в три окна с огородом за деревянным заборчиком. Как уцелел? – непостижимо! Здесь была городская окраина, её сравняли с землей бульдозерами в 60-е и застроили хрущёвками. Выстояли Железнодорожная больница, Богословское кладбище, да этот деревенский домик замечательный.

     Во-вторых, это не просто улица, а воплощение градостроительных идей 60-х годов. Тогда думали об озеленении. Посреди улицы - широкий бульвар, - в современных но-востройках такое редкость. Если идти по бульвару от Железнодорожной больницы, то первое, что видишь - тоже редкость – аллею дубов на бульваре, - молодые, пятидесятилетние, только вошедшие в силу. Они укрывают, как сенью, своими мускулистыми ветвями и улицу, и бульвар. Идешь, точно под оберегом высших сил – так легко и свободно дышится под покровом дубовой листвы. Дальше по бульвару высажены лиственницы – ещё большая редкость – красавицы! Пенсионеры так и шныряют между ними в свой любимый универсам «Сезон», так и кидаются под колёса. Хрущевки к бульвару поставлены по чьей-то гениальной идее не параллельно, не перпендикулярно, а «ёлочкой». От этого дворы объединяются с улицей, становятся общим пространством, одним обжитым и уютным миром.  Внутри кварталов зелено, широко, свободно. Дома соразмерны человеку, не давят, не выпячиваются.  Это - работа ленинградских архитекторов, это они вдохнули жизнь в типовые кварталы, располагая на листах ватмана прямоугольники домов, квадратики школ, линии тротуаров и улиц, и условные   кружки будущего озеленение. И главное, здесь, на улице Замшина, есть своя атмосфера: миролюбивая атмосфера спокойной, размеренной, человеческой жизни.

     В ленинградской архитектуре бывали удивительно яркие периоды - конструктивизм, например.  Время романтиков - молодые архитекторы, вдохновлённые идеей будущей светлой жизни, самозабвенно проектировали и строили удивительные здания для новой жизни: дворцы культуры, школы, комплексы для рабочих. Рабочие, живя в них, просто обязаны были стать счастливыми, так по крайней мере думалось. Казалось, ещё чуть-чуть и настанет прекрасное коммунистическое завтра.

     Но, не тут-то было. Одно время я, увлёкшись конструктивизмом, специально ездил по конструктивистским объектам – посмотреть на них живьём. И столкнулся вот с чем.  Я – сегодняшний – сейчас находился в том самом конструктивистском коммунистическом «завтра», о котором мечтали архитекторы, и мог сравнить замысел с результатом.  Жил-массив рабочих-текстильщиков на улице Ткачей. Вошел во дворы - на плечи будто мешок цемента бросили – такая навалилась тяжесть гнетущая. Будний день, во дворах пустынно, а в воздухе будто висит тоска и безнадежность. Счастья, о котором мечталось молодым архитекторам, здесь не было и в помине.  Казалось, я слышу из окон плач детей, чьих матерей дубасят своими тяжёлыми кулаками те самые ткачи.

     В чем ошиблись молодые романтики?  Почему прекрасная архитектура породила лишь тоску, безысходность и беспробудное пьянство?  Дело не в конструктивизме, ведь не возникают же у меня подобные чувства возле ДК имени Ильича или у Кировского уни-вермага. Дело в жителях, в ткачах. Кто такие эти ткачи? Вчерашние деревенские парни, которых погнала в город на заработки нужда. Что им этот город? Или, может быть, они чувствовали фальшь идей коммунизма и пили в знак протеста? Неизвестно. В хрущевские новостройки переезжали, покидая центр, жители питерских коммуналок. Они увозили с собой образ прекрасного города., города, пережившего блокаду, но сохранившего свой уникальный «строгий, стройный вид». А что хранили в своих душах ткачи? Потому и атмосфера на улице Замшина светлая и доброжелательная.  Получается, не конструктивизм воспитал ткачей, а ткачи одолели конструктивизм.

      И вот, глядя на застроенные бетонными джунглями совхозные поля вдоль кольцевой автодороги, я думаю: какая судьба в будущем ждёт людей, которые сейчас живут здесь? Они молоды и потому счастливы. Какая судьба ожидает их детей или детей их детей?  Судьба ли это благословенной улицы Замшина или здесь появится призрак улицы Ткачей? Скорее всего, это будет что-то третье, никому пока неизвестное.

      В Петербурге много разных улиц. Они прекрасны потому, что хранят в себе дух города, его биополе, его «гений места». Это биополе город распространяет и на людей, и на их жилища, и в центре, и на окраинах.  Надо только уметь его почувствовать. И хранить, насколько возможно.   В жилмассиве на улице Ткачей «гений места» не прижился, в Мурино – тем более. Значит, буду и дальше гулять по улице Замшина.