В магазинах пусто, в холодильниках полно. Часть 6

     Песни над Певческим полем.

 Эстония стремительно менялась с каждым новым днем! Атмосфера в Таллинне конца восьмидесятых накалялась, воздух был буквально пропитан предчувствием колоссальных тектонических сдвигов. В нашем тортовом цеху кафе «Таллинн» я всё чаще стала замечать, как мои эстонские коллеги шептались, собираясь на какие-то таинственные митинги.

— Девочки! Пойдёмте сегодня вечером на Певческое поле! — воодушевленно обратилась к сотрудницам кондитер Айли.

— А что там будет-то? — поинтересовалась я, отрываясь от украшения очередного торта.

— Петь будем! Таня, ну пойдём с нами, это так важно! — зазывала она меня.— «Кыйк коос!» — звенело со всех сторон.

Этот призыв — «K;ik koos!», что по-эстонски означало «Все вместе!» — я замечала тогда повсюду. Эти два слова крупным шрифтом печатали на листовках, расклеивали на дверях магазинов, в автобусах и на фонарных столбах. Город бурлил. Я отчетливо понимала, что надвигается что-то необратимое, совершенно новое, а вот что будет со всеми нами дальше — одному Богу было известно.

Но пойти петь вместе со всем коллективом я не могла. У истории были свои глобальные задачи, а у меня — свои, земные и материнские. Мне нужно было строго по часам забирать маленькую Настёну из детского садика и встречать Сережу со школы. Возвращаясь вечером домой в Ласнамяэ, прямо из окон переполненного автобуса я наблюдала невероятную картину: у огромной ракушки Певческого поля собиралась, казалось, вся Эстония. Людское море колыхалось, заполняя все склоны. И люди действительно пели — мощно, в сотни тысяч голосов. А над этим поющим полем под грохот оваций впервые открыто взлетали в небо запрещенные доселе сине-черно-белые национальные флаги, похожие на крылья свободных ласточек...

Волнение охватывало меня с каждым днем всё сильнее: Господи, да что же нас всех ждет впереди? В воздухе пахло грозой. Многие русские семьи, поддавшись панике и страху перед неизвестностью, спешно собирали чемоданы и уезжали обратно в Россию. Я же приняла твердое решение остаться с детьми в Таллинне. Мне просто некуда было ехать. Возвращаться на родину, где всё вокруг стремительно летело кувырком, означало сознательно обречь себя и детей на беспросветную нищету. Моя мама всю жизнь трудилась честно, не разгибая спины. Она не умела воровать и тащить у государства, чтобы скопить капиталы, на которые мы могли бы сейчас достойно жить на родине. Поэтому ехать назад, на пепелище, было безумием. Я могла рассчитывать только на саму себя, на свои собственные руки, а моя молодость и материнский долг вдохновляли меня не опускать руки перед надвигающимся штормом.

И если в Эстонии эти перемены вели к обретению независимости и отсоединению от Союза, то в моей маленькой Ниновке перемены выглядели страшно и дико. Там, на родине, новая эпоха началась с того, что под корень уничтожили великолепный колхозный сад. Его безжалостно вырубали прямо на глазах у тех самых людей, которые когда-то сажали и бережно лелеяли эти чудо-деревья ради будущего своего потомства. СССР рушился изнутри — беспощадно, глупо и больно. Огромное колесо истории катилось вперед, сминая судьбы миллионов, а прилавки таллиннских магазинов тем временем окончательно опустели.

Талоны в Таллинне ввели практически на всё. Я уже смутно помню их точный вид, но в памяти отчетливо отпечатались длинные зеленые ленты, разделенные на квадраты, похожие на трамвайные билеты. На каждом из них стояло сухое наименование товара и строгое количество. Мы носили эти ленты с собой как самое дорогое сокровище — в те безумные дни от этих бумажных квадратиков напрямую зависела жизнь моей маленькой семьи.

В нашем магазине в Ласнамяэ под эту новую систему открыли особый, закрытый отдел — «Стол заказов». Для измученных очередями людей это была очередная призрачная новинка и робкая надежда на лучшую жизнь. По четвергам туда, предъявляя свои книжки и удостоверения, строго по времени заходили отовариваться ветераны Великой Отечественной войны. Обычным же людям оставалось лишь завороженно дежурить у витрины. Мы прижимались лицами к стеклу, рассматривая скудный, поштучно разложенный на полках дефицит. Там, как музейные экспонаты, лежали ровные ряды сосисок, строго ограниченные куски «Докторской» колбасы, кусковое мыло, пачки стирального порошка, женские колготки, скромная галантерея и редкие заграничные сладости — вроде болгарских сиропов с яркими, красивыми наклейками. При этом среди недели я то и дело замечала, как в этот закрытый отдел с заднего хода шмыгали какие-то непростые люди, поспешно вынося оттуда плотные серые свертки.

Со временем, благодаря моей дружбе с заведующей Зинаидой, заветные двери этого «Стола заказов» открылись и для меня. Поначалу, переступая этот порог в обход общей очереди, я сгорала изнутри. Мне было невыносимо неловко, можно сказать, по-человечески стыдно перед теми, кто часами мерз на улице. Внутри меня отчаянно бунтовало всё то честное, чему меня учили в начальной школе. Но суровая реальность быстро заставила смириться с гордостью: дома меня ждали двое растущих детей, и ради их сытости я обязана была перешагнуть через свои интеллигентные принципы...

— Дочь, ты куда пропала?! — как-то раз при встрече прямо в зале окликнула меня Зинаида и гостеприимно махнула рукой в сторону заветной двери. — Заходи к нам, чего стоишь.

— А разве можно? — почти безнадежно, озираясь по сторонам, поинтересовалась я.

— Всё можно! Только осторожно! — обезоруживающе улыбнулась в ответ хозяйка «Стола заказов».

Я зашла в подсобку, и набравшись смелости, тихо попросила:

— Зина, моя мама из Ниновки очень просит, чтобы я купила ей простые женские чулки. В России их сейчас днем с огнем не сыщешь, дефицит страшный. Там их выдают людям... только на смерть. То есть, когда человека пора в гроб класть, чтобы проводить его не с голыми ногами, а по-христиански, по-человечески...

Услышав это, Зинаида громко расхохоталась своей разбитной торговой улыбкой:

— Ну и дела у вас там! Ладно, дочь, дело поправимое. Зайди ко мне домой сегодня вечером, — она черкнула карандашом на клочке бумаги свой домашний адрес и ловко сунула мне его в руку. — Там всё и решим.

Моей радости в ту секунду просто не было предела! В зажатом талонами, пустеющем Таллинне у меня в кармане лежала записка с адресом человека, который мог открыть любые двери. Я сжимала этот клочок бумаги и понимала: мы не пропадем...


  Продолжение тут:http://proza.ru/2026/06/12/373