Глаза художника

     Мама дала последние наставления, попрощалась и уехала до вечера, - в квартире мы остались одни. Мы, это я, мальчик восьми лет, и моя четырехлетняя сестра Ленка. За окном шумел город, измученный июльской жарой, раскалённый, как вынутый из костра булыжник, впереди нас ждал длинный, отданный в наше полное распоряжение день, и чем заполнить этот день, нужно было ещё придумать. Решения на правах старшего брата принимал я и предложил сходить в кино. Ленке предложение понравилось.

      На перекрёстке в угловом доме со шпилем и звездой на макушке кинотеатр «Арс». Афиша извещала: демонстрируется французский фильм. Название, хоть и писано по-русски, звучало   загадочно, о чём фильм – неясно. К тому же внизу имелась короткая, но внятная приписка «Детям до 16-и…» - разумнее было бы отступить. Стоя на раскалённом   тротуаре, не теряя Ленку из поля зрения, я пересчитал монетки – как раз. И я рискнул: крепко держа сестру за руку, шагнул в кассу, просунул руку в полукруглое окошко и высыпал мелочь на блюдце. И   в ответ без звука получил два билета на ближайший сеанс. Второй заградительный кордон был преодолён так же просто – тётя-контролёр при входе молча оторвала билетные корешки и даже не взглянула на нас с Ленкой. Должно быть, так на работников   культуры действовала жара – им всем было всё равно. Так или иначе, мы уселись в кресла, свет в зале погас и начался фильм. Свет погас, начался фильм, и мы, забыв обо всём на свете, очутились в Париже, где жил художник и его возлюбленная. Художник был беден, рисовал картины и продавал их на парижских улицах. Сытые, самодовольные парижане в котелках, с дамами под ручку, картины не покупали. Художник бедствовал, страдал и пил. Его возлюбленная его утешала. Он опять рисовал, опять страдал и опять пил. Всё знакомо – что-что, а пить в нашем городе умели не хуже, чем в Париже. А как из-за пьянства рушатся судьбы, мы с сестрой прекрасно знали сами.

      Но художник отличался от наших алкашей - у него на лице были глаза. Эти глаза, тёмные, как два осенних озера, - их не забыть. Когда он делал брови домиком и смотрел на нас с Ленкой этими глазами в поисках сочувствия, – я был готов зарыдать от жгучего желания помочь. Но как? Ясно как день – художнику нужно бросить пить, иначе - конец. Мы-то знали, любой пьяница в минуты просветления понимает: пьянство - его горе. Но ещё твёрже мы знали, куда большее горе пьянство приносит близким. Вот и возлюбленная художника, отчаявшись, ушла от него. Точно так же, как, отчаявшись, ушла от отца, забрав нас с собой, мама. И теперь отец обретается неизвестно где, может быть, даже, валяется под каким-нибудь забором - пьяный и никому не нужный. А мы живём и дальше будем жить с мамой. И всё у нас будет хорошо…

      А художник из фильма погиб: мыкался, меняя съёмные комнаты, сырые и тёмные, и умер в одной из них на пролёжанной, застеленной дырявым покрывалом кровати - вдалеке от возлюбленной, одинокий, больной и всеми забытый. Отца мне не было жаль, отца я ненавидел - он бил маму. А художника было жаль. Он никому не причинил зла, - больше всего на свете он хотел писать картины, и писал их так, как умел, как чувствовало сердце. И когда он, больной и разбитый, сделав рисунок для продажи, выходил из своей каморки на бульвар и нёс рисунок вдоль столиков уличных кафе и заглядывал в глаза посетителям, - моя душа содрогалась от сострадания к бедному художнику. А посетители – все! - равнодушно отворачивали лица. Рисунок остался непроданным и так и остался лежать на дырявом покрывале рядом с художником – его сердце не вынесло боли, тоски и обиды и разорвалось у нас на глазах.

     Фильм кончился. Я еле сдерживал слёзы, а сестра скучала, ей поскорее хотелось на волю. Мы вышли на улицу, палимую солнцем, ту же самую, что и два часа назад, я взял Ленку за руку, и мы направились к дому. Мы шли по нашей улице – я, восьмилетний мальчик в рубашке и шортах, рядом скакала то на одной, то на другой ножке моя смешная, стриженная под мальчишку сестра, а с неба нас провожали взглядом и желали счастья печальные глаза художника.