Чужая песня

Лето 1920 года.

Ночной выпас лошадей - это было обычным делом. Парни подростки, а иногда и взрослые мужики, после рабочего дня,  отгоняли, каждый  своих лошадей на выпас.
Вот и в это ночное из деревни Палужская Рудня собралось около десяти человек. Отогнали лошадей на дальний луг за болотцем, стреножили, чтобы далеко не уходили, но могли переступать, щипать траву и дремать стоя. Развели костерок, для того чтобы испечь картошку, вскипятить чаю. Июньская ночь тёплая, пахучая, полная звёзд.

В кругу у огня мужики и парни постарше курили и вели разговоры о жизни, о  политике, о войне. Младший ребята с интересом слушали их рассказы о мире, который был далёк от их деревни и полон загадок.

Мужики долго молчали. Тимофей, бывалый мужик, в семнадцатом году вернулся с фронта, каким-то хитрым манером уклонился от мобилизации, закурил самосад, затянувшись, сказал.
— Слыхали новость? В волость отряд ЧК приехал. Чекисты.
— Ну и что? — лениво отозвался Архип.
— А то, — Тимофей выпустил дым в звёзды, — что половина бойцов — китайцы. Своими глазами видел. В будёновках, с винтовками. Только морды плоские, глаза узкие. Едут на телегах, молчат. Наши на них глядят и не знают, то ли бояться, то ли смеяться.
— Китайцы? — удивился Колька Новиков. — В ЧК? Откуда они тут взялись?
— А кто их разберёт. Война была, — пожал плечами Тимофей. — Шлялись по стране, кто их нанимал — за того и воевали. Сначала за царя, сейчас за красных.
Петро Ляхов, который до этого молчал, глядя в огонь, вдруг поднял голову.
— А я китайцев видел, — сказал он негромко. — Только не в ЧК, а на германской. В шестнадцатом году.
Все повернулись к нему.
Мы под Ковелем сидел в окопах. Справа от нас стояла какая-то часть. Китайцы. Кто их набрал — бог весть. Наших всё в них удивляло. Спокойные до жути. Не матерятся, не крестятся, не плачут. Едят какую-то траву, улыбаются. Смерти, кажется, вовсе не чуют.
— А как же они воевали? — спросил Федька, самый молодой и тут же прикусил язык.
— Никак, — ответил Петро. — Не умели. Или не хотели. Грязь в окопах по колено, хлеб с землёй пополам. Спали урывками: чуть задремал — немец осветительную пускает. А тоска по дому  страшнее пули. Сам знаешь, Тимофей, когда в поле работаешь — спина болит, а душа поёт. А там и тело болит и  душа воет.
Петро помолчал, глядя в костёр.
— Был случай. Тихая ночь. Тёплая, как сейчас. Вдруг один китаец вылез на бруствер. Не ползком, а вымахнул наверх. Сел по-своему, ноги скрестил, винтовку на колени. И запел.
— Запел? — переспросил Архип.
— Запел. Тонко, тягуче, слов не разобрать. То ли молитву, то ли песню про дом. Потом приложил винтовку к плечу и начал стрелять в сторону немцев. Не целясь. Просто так — бах-бах-бах! А сам сидит и поёт.
— Дурак, что ли? — вырвалось у Федьки.
— Наши из траншеи повысовывались, смотрят — не понимают. Кто смеётся, кто матерится. Немцы, видать, тоже обалдели,  минуты две не стреляли. А потом щёлк. Опытный стрелок видать. Китаец всхлипнул  не по-нашему, по-своему и покатился вниз, в траншею. Пуля в грудь. В костре лопнул сучок. Лошади за спиной вздохнули.
— Это ещё не всё, — сказал Петро. — На следующую ночь — опять тишина. И снова китаец лезет на бруствер. Другой. Старше. Морда сморщенная, как курага. Он даже не посмотрел на то место, где вчера убитый лежал. Сел на ту же насыпь. Запел ту же песню. И начал стрелять не целясь. Немцы подождали и выстрелили. Второй упал там же где первый.
Долго молчали. Потом Архип сказал негромко:
— А ведь жалко их, китайцев.
— Чего жалко? Чужие, не нашей веры.
— А того, — Архип почесал бороду. — Вы подумайте: каково им здесь было? За тридевять земель от дома. Ни языка, ни обычая. Воевать за кого? Им-то что наша война? А домой не вернёшься — либо убьют, либо сгинешь. Вот они и сидели в своих траншеях как звери в клетке. Ни будущего, ни надежды.
Петро кивнул:
— Мы с мужиками то же так думали: они смерти искали, они её как избавление ждали. Потому и вылезали на бруствер. Спеть напоследок — и всё. Словно говорили: «Господи, забери меня отсюда, хоть на небо, хоть в землю».
— А стреляли-то зачем? — спросил Федька.
— Затем, — вздохнул Тимофей. — Чтобы немцы ответили. Не самим же в грудь стрелять — грех, поди. А так — пусть враг убьёт. Всё честнее.
Федька сидел, обхватив колени. Губы у него дрожали.
— Дядь Петро, а они… тосковали, да? Как мы по дому тоскуем, когда в поле далеко? Только сильнее?
— Сильнее, Федя, — сказал Петро. — Наша тоска — она с надеждой: завтра домой вернёмся. А их тоска — безвыходная. Чужая земля, чужие люди, чужая война. Вот они и пели. Потому что больше им нечего было делать.
Тимофей встал, отряхнул штаны.
— Ладно. Ночь короткая ложитесь спать пацаны. Завтра на покос с рассветом.
Подростки поднялись, отошли от костра. Расстелили на траве подстилки, у кого какая была, и легли спать.  Лошади невдалеке изредко переступали,  фыркали. Где-то далеко за лесом кричал коростель. Федька смотрел на звёзды и всё думал о чужой песне. О китайцах, которых давно нет, и никто не знает их слов. Только ветер в траве да эти же звёзды.
Мужики ещё по курили у дымных угольев. Говорили об урожае, о ценах, о том, пора ли косить отаву. Про китайцев больше не вспоминали. Один эпизод из множества — поговорили и хватит. Ночь длинная, рассказов много.

Р.С.
Это литературно обработанный рассказ моего отца, о его детских впечатлениях. Его поразил трагизм китайцев. Их продали в чужую страну. По некоторым оценкам в Россию было завезено от ста до трёхсот тысяч китайцев.  Началась революция. Русская армия распалась, большинство солдат просто разошлось по домам. А китайцы оказались в чужой, непонятной, агрессивной среде. Белые всех оттенков, зелёные, бандиты - все убивали китайцев.

Спасение было в одном держаться друг за друга и за Советскую власть, которая в своей идеологи объявила лозунг «пролетарии всех стран соединяйтесь». Китайцы, как и латышские стрелки, которых лишили Родина немецкие оккупанты, были самыми надёжными, стойкими частями Красной Армии