Повесть песочных часов

Введение
Сновидения трудно пересказывать так же точно, как события реальной жизни. Тем не менее описанные в этой повести сны о песочных часах не являются авторским вымыслом. Они действительно были увидены, а текст представляет собой попытку литературно осмыслить пережитое.

Глава 1. Дно
Он проснулся от боли в висках. Точнее, с пробуждением эта тупая, тяжёлая боль стала осознанной, словно кто-то медленно сжимал его голову в тисках.

Так часто бывает: в сознании мелькают тревожные, не связанные между собой сюжеты, пронизанные одним и тем же необъяснимым мучением. Во сне ты не понимаешь, откуда берётся это гнетущее напряжение. И только очнувшись, осознаёшь физическую боль, которая всё это время присутствовала в тебе, незримо направляя ход сновидений.

Несколько секунд он смотрел в серую пустоту. Лампочка под потолком дрожала, дёргаясь в такт сквозняку. В комнате было мерзко и холодно. Пахло старым тряпьём, перегаром и сыростью.

Он лежал на полу, на том самом месте, где рухнул прошлой ночью. Рядом, в углу, на куче грязных одеял спал Христа — грек, его друг ещё со школьных времён, а теперь собутыльник и напарник по игле. Христа был «хозяином» этой квартиры, где не было ни воды, ни отопления, ни даже нормальных окон. Все его родственники давно уехали в Грецию, а он по неизвестной причине остался тут спиваться и торчать.

Он медленно сел. Его стошнило. От резкого спазма в груди застряла острая боль. Рука машинально потянулась к бутылке — пустая. Всё выжрали вчера.

Его знобило. Было страшно. Страшно, как никогда.

Обычно сны улетучивались, не оставляя в памяти следа, но две последние ночи он видел запоминающиеся, резкие, ослепительные видения, которые ужасали своей пугающей реальностью. Он потёр лицо ладонями и прошептал:

— Господи… что со мной?

Но ответа не было. Только храп Христы да вой ветра за окном.

Перебравшись на матрас и укутавшись в какую-то ветошь, он снова лёг, пытаясь согреться и связать первый сон с тем, что увидел только что, этой ещё не закончившейся страшной ночью.

Глава 2. Первый сон — Слепой поводырь
В первом сне он стоял у небольшого ручейка. Его поток журчал, живой, прозрачный, словно серебряная нить, струящаяся между камней. Вода звенела: лёгкая, искрящаяся, светлая.

Он наклонился и вдруг с удивлением понял, что видит воду предельно ясно: каждую песчинку на дне, перемежающиеся струи.

Он протянул руку, но в тот же миг ручей сжался, будто испугался касания, и мгновенно замёрз, словно окаменел. Сохранилось всё, даже очертания струй, журчавших ещё мгновение назад, но теперь они были неподвижны.

Воздух вокруг тоже похолодел. Мир стал сумрачным, туманным.

И тут он понял, что он не один. Рядом стоял слепой поводырь.

Глаза его были закрыты недвижимыми, безжизненными веками. Лицо не выражало никаких эмоций. От него исходил запах сырой земли, от которого почему-то становилось страшно.

Поводырь взял его за руку и повёл за собой.

Он шёл за поводырём неуверенно, словно вслепую, хотя видел всё вокруг. А поводырь, слепой, шёл уверенно, как хозяин этого мира.

Они приближались к пропасти. Он чувствовал её по холоду, исходившему от бездны, и по боли в груди, словно там открылась рана — страшная, незаживающая, постоянно кровоточащая.

Впереди была видна широкая река. От нее веяло теплом. По берегам росло много зелени. Она словно звала в объятия, манила, обещала покой.

Он сделал шаг к реке, но поводырь жестоко рванул его назад. Он не дал подойти к воде. Поводырь вёл только к пропасти.

Ручей, который тоже хотел добежать до реки, больше не мог бежать: он окоченел, умер.

И тогда он увидел две огромные параболы, сложенные основанием друг к другу, словно песочные часы.

Одна парабола уходила вверх, её лучи стремились в бесконечность, как искупление, как спасение.

Вторая уходила вниз — в бескрайний мир минуса, где всё было перечёркнуто: минус надежда, минус любовь, минус жизнь.

Он наполнял верхнюю параболу алыми цветами — маленькими, яркими розами. Цветы сыпались вниз, в нижнюю параболу. Быстро. Неотвратимо.

Они превращались в песчинки красного песка или в капли крови.

Звук их падения был страшен — тихий, но от него хотелось кричать.

И когда упал последний цветок, последняя песчинка, превратившаяся в каплю крови, он услышал свой собственный голос:

«Минус песчинка — минус жизнь».

В этих часах больше не было времени. И никто не мог перевернуть их.

Он проснулся. В комнате было холодно, но его всего жгло необъяснимым жаром. Руки дрожали. Сердце бешено колотилось.

Страх смерти охватил его.

«Что со мной? Я умираю?»

Но в ту ночь он не умер.

Глава 3. Город и лестница
Однако после первого сна в нём будто что-то оборвалось. Он боялся уснуть и снова увидеть кошмар. Страх пылал в душе, как раскалённый железный гвоздь. Он сидел у стены, привалившись к облезлой штукатурке, и смотрел, как Христа, шмыгая носом, разливает остатки пойла.

— Ты чего такой белый? — буркнул Христа, косо глянув. — Перебрал, что ли?

— Боюсь спать, — сказал он и сам удивился, каким чужим был его голос: сухим, хриплым. — Я видел сон. Странный. Слишком… настоящий.

— Да брось, — отмахнулся Христа. — У тебя просто отходняк. У меня ещё кукнар остался: сейчас ширнёмся — и тебе похорошеет. Будешь как новый.

Рука сама нашла вену, тело знало, что делать. На миг показалось: сейчас отпустит. Сознание и правда осветилось яркими оттенками, но ноги необычно подкосились, и уставшее тело перестало слушаться его. Он упал прямо на пол, не дойдя до матраса, который служил ему лежанкой.

Он провалился в сон, где стоял посреди незнакомого большого города.

Город был светел. Воздух — чистый, прозрачный, словно вымытый недавним дождём. Перед ним открывалось множество улиц, расходящихся лучами.

Дома были высокие, с огромными окнами, отражающими закатное небо.

Рядом был кто-то. Спутник. Черты его лица расплывались, как будто прикрытые вуалью: он вроде бы знакомый, но вспомнить, кто это, было невозможно.

— Куда нам? — спросил спутник, тревожно глядя по сторонам.
— Они же догоняют… Ты слышишь?

И действительно — где-то позади, по мостовой, гулко отдавались шаги. Тяжёлые, мерные. Шаги преследователей.

— Сюда, — сказал он неожиданно уверенно, сам удивляясь. Рука сама указала направление.
— Нам туда.

Они побежали. Ноги казались лёгкими, тело — почти невесомым. Только сердце стучало так гулко, что его шум заглушал всё остальное.

— Странно, — выдохнул он на бегу. — Я здесь в первый раз, как и ты. Но я знаю, куда бежать.

Они свернули за угол — и увидели реку.

Она текла по городу, внизу, между крутыми берегами. Он вдруг понял: он уже видел её. В другом сне. Когда проходил мимо вместе со слепым поводырюм. Тогда она была широкой, тёплой — он чувствовал её будто кожей.

Он на секунду замедлил шаг.

— Быстрее! — крикнул спутник.
— Они рядом!

Сзади.
В переулках, эхом отдавались шаги преследователей. И в этих шагах было что-то бесчеловечное, жестокое и… слепое. Словно их гнали не люди, а сами его страхи, обретшие ноги.

— Там вход! — Спутник указал вверх.

Прямо перед ними возвышался огромный дом. Высокий, с гладкими стенами и узким входом. Дверь была приоткрыта, и оттуда бил яркий свет.

Они вбежали внутрь.

Лестница круто уходила вверх.

Они полетели по ней, перескакивая через одну, две ступеньки.

Дыхание обжигало грудь, ноги наливались свинцом. Но страх гнал их выше и выше — к свету, который лился сверху, как обещание спасения.

Пришла усталость: теперь бежать было невыносимо тяжело. Но они бежали.

— Я больше не могу… — прохрипел он, хватаясь за перила.

— Можешь! — крикнул спутник.
— Надо выше! Там свет!

Но вдруг всё изменилось.

Свет начал тускнеть. Яркость исчезала, как будто где-то погасили лампу. Стены потемнели, краски стали грязными. В воздухе появился резкий запах сырости, плесени, подземелья.

И лестница больше не вела вверх.

Она теперь шла вниз.

Сначала полого. Потом всё круче и круче. А ноги сами понесли его туда, в глубину, в тень, где не было больше ни шагов преследователей, ни их страшного дыхания.

Бежать стало легче.
Страх уменьшался.
С каждым пролётом ему становилось спокойнее.

— Кажется, мы избавились от них… — выдохнул он и даже усмехнулся.

Света становилось всё меньше.
Мрак сгущался, как тёплое одеяло.
Темнота была приятной — она приносила облегчение. В ней не надо было ничего видеть, ни за что отвечать, ни к кому тянуться.

— Смотри, как тут хорошо… — пробормотал он.

Но спутник не услышал его. Он оказался проворнее, сильнее.

Шаги спутника всё еще были слышны где-то там, внизу. Но догнать его было невозможно.

Наконец лестница кончилась.

Он нащупал рукой холодную стену, потом дверь и дверную ручку. Дверь поддалась с неожиданной лёгкостью.

Снаружи пылал свет — резкий, обжигающий.

Перед ним раскинулось небо, окрашенное в алый цвет. Пылал закат — такой густой, что казалось, будто небо залили расплавленным железом.

И прямо перед ним стоял один из преследователей.

Это был поводырь из прошлого сна. Там он был слеп. А сейчас он смотрел на него жестокими взглядом. В этих глазах не было жалости, только холод долга. Проводник медленно, неотвратимо приближался, протягивая руки, чтобы коснуться его.

Он попытался бежать — но ноги отказались слушаться. Тело было тяжёлым, как свинец. Воздух стал густым, неподатливым, будто он попал в воду или в вязкое масло.

— Нет, подожди, — хрипел он, пятясь. — Мне надо назад. Там дверь.

Ему хотелось вернуться в сумрак лестницы. В сырую темноту, где можно было не видеть этих глаз.

Но было поздно.
Холодные руки преследователя коснулись его плеч.

В этот момент он поднял голову.

На закатном небе, как выжженный знак, висели огромные песочные часы из двух парабол. Они пылали алым пожаром, словно были наполнены не песком, а искрами.

И он увидел, как медленно падает последняя песчинка или капля крови.

Она дрожала, цепляясь за край отверстия в верхней параболе, как за край раны, и всё не могла сорваться в бездну нижней параболы.
Он знал: когда она сорвется, всё кончится.

Песчинка сорвалась.

Смертельный трепет охватил его ... и он проснулся.

Глава 4. Символы и страх
Теперь он лежал в холодной комнате, мучаясь от озноба и тщетно пытаясь согреться злой, мелкой дрожью. Он понял, что лежать бессмысленно. Надо было встать, начать двигаться, делать хоть что-нибудь.

Вот чем он был занят всё последнее время.

Квартира Христы была «банкой» — местом, где такие же, как он, бедолаги отоваривались ханкой. Здесь не задерживались подолгу, сюда приходили перекантоваться, провалиться в забытьё. Христа банчил не сам по себе. Товар ему подвозил барыга покрупнее, а прикрывал смотрящий за районом — так, что к квартире не совались ни соседи, ни менты. Для связи со смотрящими на столе лежал массивный, как кирпич, сотовый телефон с выдвижной антенной — коллективная вещь, к которой без нужды не прикасались.

Сам он был здесь шнырем — не более. Делал всё, что скажут: сходить, передать, принести, постоять на стрёме. Батрачил на Христу за скудную еду, дозу кукнара и право ночевать в этой холодной берлоге. Иногда ему казалось, что он сам стал деталью этой «банки» — такой же вещью, как засаленный матрас или пустая бутылка под столом.

Под пальцами была холодная, шершаво-липкая поверхность пола. Та же комната. Та же вонь. Но внутри всё переменилось. В голове вдруг выстроилась чёткая вертикаль, словно кто-то разложил его жизнь по полочкам.

«Лестница вверх…» — подумал он.
Вспомнился тяжёлый, долгий подъём. Работа по две смены подряд. Съёмная хрущёвка. Ремонт по ночам. Беременность жены. Колики у младенца, бессонные ночи. Он тогда тоже бежал, перескакивая через ступеньки. Трудно, на пределе сил. Но вверх.

«Лестница вниз…» — он почти почувствовал под ногами гладкие, истёртые каменные ступени. По ним бежать было куда проще. Первый раз, когда изменил — «просто так, расслабиться, заслужил же». Первая бутылка «для снятия стресса». Первый раз, когда пришёл домой под утро и нагло соврал. Первый раз, когда поднял голос на жену. Первый раз, когда ударил.
Потом всё покатилось само. Вниз всегда быстрее.

«Слепые преследователи…»
Это были страхи, липкий стыд, долги и обещания, которые он предал. Они гнали его, не видя в нём живого человека — просто как цель.

«А тот, кто не слеп…»
С ним было сложнее. Это был не просто страх. Не просто вина. Это было судейское присутствие, которое видит тебя насквозь. Он не был Богом — слишком холодный. Но был чем-то, что не обманешь: совесть, смерть, голая правда — всё сразу.

Он пошёл по комнате, спотыкаясь. Сердце билось неровно, руки ходили ходуном. Всё, что прежде спасало от реальности — и алкоголь, и игла, — теперь словно заклинило. Сны оказались сильнее наркотиков.

Он сел у стены, обхватив голову руками. В голове вспыхнули оба сна разом: ручеёк, ставший льдом; тёплая река, к которой не пускает слепой поводырь; параболы и песчинки-кровинки; лестница вверх и лестница вниз; преследователь с жестокими глазами.

— Это я. Это всё про меня, — прошептал он одними губами.

Впервые за много лет он не искал оправданий. Не винил жену, не сетовал на начальника и обстоятельства. Он увидел одну простую, ужасную вещь: он бежал вниз сам. Его никто не толкал.

Стало так страшно, что из груди вырвался сиплый шёпот:
— Боже… Если Ты есть… пожалуйста… Я не знаю, что делать… Я не хочу так… Я боюсь…

Слова были корявые. Он никогда особенно не молился. Был крещёным «по привычке», в церковь заходил пару раз в жизни — свечку поставить на Пасху, больше для вида. Но сейчас в этих простых словах было больше правды, чем во всем его вранье за последние годы.

Он сидел, привалившись к стене, и шептал, не замечая, как по щекам текут слёзы. Плакал он тихо, беззвучно. Слёзы жгли, как спирт.

— Господи, помоги. Если можно... если ещё не поздно… переверни мои часы…

Сил больше не было. Он свернулся калачиком на грязном полу — как ребёнок, забившийся в угол. И уснул.

Глава 5. Третья ночь — Встреча
Сон начался там же, где оборвался предыдущий.

Алое небо, как расплавленный металл, висело над ним, тяжёлое, горящее. Рядом по-прежнему стоял преследователь — тот самый, не слепой, с жестокими глазами.

Он уже коснулся его — холодные пальцы всё ещё впивались в плечо. В этих пальцах было что-то ледяное, мертвящее, как прикосновение смерти.

— Ну вот и всё, — прозвучал где-то внутри голос. — Добежался.

Он не сопротивлялся.
Не мог.

И тут что-то изменилось в воздухе.

Как будто на город тихо опустилось другое присутствие. Не ветер, не звук — но всё стало другим: плотность, свет, само ощущение мира.

Преследователь на секунду замер. Его пальцы ослабили хватку.

Герой поднял глаза.

По улице, прямо к ним, шёл Человек.

Без сияющих ореолов. Без небесных труб. Без театральной торжественности. Просто шёл — медленно, уверенно, с каким-то мудрым спокойствием.

Одежда на Нём была простая, светлая. Лицо — открытое. Взгляд — тёплый, но обжигающий. В этих глазах было то, чего герой не видел никогда: одновременно знание о нём всего и любовь, несмотря ни на что.

Он узнал Его прежде, чем додумал мысль.

Иисус.

Этот образ был старым, как детская память о иконах в квартире бабушки. Но тут Он был живой, настоящий, шедший по улице его сна так же естественно, как когда-то шёл по пыльным дорогам.

Рядом с Ним стояли женщина и мальчик.

Он увидел их — и сердце пропустило удар.

Жена.

Та самая, из прежней жизни: немного уставшая, но красивая. В её глазах был страх и боль, но и какая-то неотпущенная любовь, слабая, но всё ещё теплящаяся.

Рядом — сын. Чуть подросший, не такой, как в его памяти, но узнаваемый до боли во всех линиях лица.

Они не говорили.
Просто смотрели.

Иисус шёл прямо на преследователя.

Тот попробовал отступить, но не мог двинуться. В его глазах впервые появилось нечто вроде растерянности, даже ужас.

Когда Иисус подошёл совсем близко, преследователь… начал таять.

Сначала его глаза потускнели. Потом черты лица стали расплываться, как рисунок, размазанный по мокрому стеклу. Тело его превратилось в дым, а дым — в тень.

Через несколько мгновений от него не осталось ничего.

Тишина стала другой. В ней больше не было приговорённости. Воздух словно наполнился чем-то живым, невидимым.

Иисус повернулся к нему. Этот взгляд не отвергал его.

От этого было ещё страшнее.

— Я… — начал он, но голос предал. — Я всё испортил. Я сам… сам себя сюда привёл.
Я не заслуживаю…

Иисус ничего не ответил.
Он просто поднял руку и указал на небо.

Герой поднял глаза.

Те же песочные часы из двух парабол висели над ними. Те же алые огни. Но в них не было прежней безнадёжной жестокости.

Иисус протянул руку к часам.
Пальцы Его будто коснулись невидимой оси.

И часы перевернулись.

Переполненная алым песком нижняя парабола стала подниматься вверх. Песок маленькими алыми цветами полился в верхнюю параболу.

Он почувствовал, как внутри что-то оттаивает. Как будто тот самый замёрзший ручеёк, который превратился в камень льда в первом сне, вдруг начал медленно, осторожно течь.

Тепло пошло из груди, по плечам, к пальцам.
Тело стало лёгким — настолько, что хотелось бежать, прыгать, смеяться, как мальчик.

Иисус опустил руку.

Жена и сын всё ещё стояли рядом. Теперь он видел их яснее, чем когда-либо. Каждую черточку, каждую морщинку, каждый тонкий изгиб губ.

Он бросился к ним.

— Прости! — кричал он, не своим голосом. — Родная, прости! Сынок, я… я всё сделал не так… Я всё испортил, но… если можно… если ещё можно… я буду другим, я клянусь! Я…

Он почти коснулся её рук.

Чувствовал тепло, исходящее от их тел. Видел влажный блеск в глазах жены. Видел, как сын делает шаг навстречу, протягивая к нему маленькие пальцы.

И в этот момент сон оборвался.

Глава 6. Первый шаг
Он проснулся тихо. Не от ужаса — от странного, давно забытого ощущения тепла в груди. Словно там, где годами росло чёрное, холодное дно, затеплилась крохотная искра.

Комната оставалась прежней: серые сырые стены, въевшийся запах дешёвого табака и перегара. На своём матрасе тяжело, с присвистом храпел Христа.

Но мир вокруг уже сдвинулся с места.

Он лежал, уставившись в потрескавшийся потолок, удерживая ускользающие обрывки снов. В них была острая боль, но уже не было прежней безысходности. Он вспоминал их один за другим: ручей и лёд; слепой поводырь; река остановившегося времени; параболы, алые розы и капли крови; лестница вверх и крутой спуск вниз; безжалостный преследователь и, наконец, третья ночь. Иисус, идущий через мостовую; жена и сын, стоящие рядом; тающие тени страха и перевернувшиеся часы.

Он понял главное: ему дали шанс. Не гарантию спасения, не обещание, что всё вернётся, а просто узкую щель в запертой двери. Возможность.

Он сел. Ноги ломило, тело знобило мелкой, злой дрожью начинающейся ломки, но внутри сидело упрямое, новое чувство. В горле стоял тяжёлый ком. Он впервые за несколько лет негромко произнёс имена жены и сына. Они прозвучали дико в этих облезлых стенах, но мгновенно вернули свой настоящий вес.

— Я всё разрушил сам, — глухо сказал он в пустоту.

Слёзы снова подступили к глазам, но теперь они очищали, а не жгли.

Христа заворочался на матрасе, мутно повёл глазами:
— Чё ты там скулишь? С утра пораньше…

Он посмотрел на Христу, затем на стол, где рядом с заляпанными кружками лежал тяжёлый сотовый «кирпич» смотрящих. В этих стенах, завязавшись в узел чужих долгов и доз, он хоронил себя изо дня в день.

— Нет, Христа, — тихо, но твёрдо ответил он. — Я позвоню.

Грек фыркнул, криво ухмыляясь:
— Ты чего? С ума сошел?

Но в его голосе проскользнула растерянность. Христа давно не слышал от него такого тона.

Он поднялся. Ноги держали плохо, мышцы уже начинало выкручивать от подступающей боли, но внутри сидело упрямое, горячее чувство. Прежняя колея вниз была привычной и гладкой, а как карабкаться вверх, он забыл. Он вспомнил тёплую реку из сновидения. Там, в третьем сне, его никто не держал насильно за локти. Спаситель, жена и сын просто смотрели, оставляя выбор за ним.

Шагнув к столу, он протянул руку и взял тяжёлый телефон.

— Ты чё творишь? — Христа даже приподнялся на своём матрасе, испуганно вытаращив глаза. — Положи! Тебе бошку отвинтят!

Но он не слушал. Пальцы сами, на автомате, набрали наизусть знакомый, родной номер. Нажал резиновую кнопку вызова и прижал пластиковый корпус к уху.

Гудки тянулись томительно и тяжело, словно мерное падение песчинок в тишине комнаты.

Христа замер, переводя взгляд со шныря на сотовый, но отбирать не решался — что-то в лице друга его остановило.

На третьем гудке в динамике надсадно щёлкнуло.
— Алло? — раздался её голос. Уставший, настороженный, чуть хриплый от утреннего сна. Голос женщины, которую он предал.

Он глубоко вдохнул гнилой воздух банки. В этот миг перед его глазами снова встали те огромные параболы. Они замерли на небе, до краёв наполненные живыми алыми розами.

Из глаз, не переставая, текли слёзы, оставляя чистые дорожки на грязном, осунувшемся лице.

— Это я… — тихо, срываясь на хрип, произнёс он. — Пожалуйста, не бросай трубку. Я… я ухожу отсюда. Прямо сейчас. Я хочу попросить прощения. Пока только прощения... Не ради чего-то, просто… Прости меня, если сможешь.

Он говорил, глотая слёзы, коряво, беззащитно, напрочь забыв про Христу.

А Христа лежал в своём углу, вжавшись в грязные одеяла, и смотрел на него. Из глаз старого школьного друга, опустившегося грека, который уже много лет ни во что не верил и ни о чём не жалел, тоже беззвучно катились слёзы. Он слушал этот разговор и плакал — от жалости, от зависти, от открывшейся рядом с ним страшной и чистой правды, для которой в его собственной жизни места уже не осталось.

В трубке молчали. Было слышно только прерывистое, тяжёлое дыхание жены. Она не бросила трубку. И это было ответом.

— Я пойду, — тихо сказал он. — Я найду больницу. Я справлюсь.

Он нажал отбой, бережно, как стеклянный, положил «кирпич» обратно на стол и, ни разу не обернувшись, толкнул хлипкую дверь.

Он вышел на улицу. Утро только занималось, дышало сырым, пронзительным холодом нулевых. Настоящего солнца ещё не было видно за серыми пятиэтажками, но бледный рассветный свет уже пробивал тучи. Воздух обжёг лёгкие, прочищая голову лучше любых лекарств.

Он замер на крыльце, едва удерживаясь на ногах от слабости. Он понимал, что сейчас он ещё не стал другим человеком — он был лишь тем, кто отчаянно хочет им стать. Но бледный луч солнца наконец пробился сквозь крыши домов и коснулся его лица. Нежно, едва ощутимо.

Он точно знал главное: его песочные часы перевернули. И пока еще много алых цветов жизни в верхней чаше — у него есть шанс.

Он сделал первый шаг по обледенелой дорожке, прочь от притона. И этого для начала было достаточно.