Повесть Хроника пикирующего глянца

Первую свою повесть я посвящается моим тетушкам,
одна научила меня читать,
а вторая одна из первых прочла этот текст:
Спасибо вам дорогие
Людмила Николаевна
и Светлана Николаевна.

Сочельник

Я иногда с тобой говорю,
грея слова улыбкой.
Облако шкодит в углу —
гибкой серебряной рыбкой.

Вечер,  мырлыкает кот,
греясь у абажура.
Снег по перилам ведёт
крохотного Амура…..
Коля Мерзляков.

Пролог.
Битва на поле Куру…

Прими мой поклон, мой пытливый читатель.

Прошу тебя не судить строго первый опыт сложения букв в тексты.

Девять лет меня просили об этом уважаемые и любимые мной люди — писатель, вице-министр Нурай-ага и вернувший мне большую часть зрения профессор-невропатолог Руслан-эфенди.

После прочтения тебя будет мучить важный вопрос: почему, собственно, «Хроника пикирующего глянца»? Ведь про глянец там всего-навсего один рассказ, очерк, фельетон, эссе, как назвал это досточтимый Нурай-ага… Бог один знает, что я написал…

Начнём от печки.

В 2007 году я был вынужден покинуть любимую кафедру религиоведения.

Когда-то мой большой друг, уникальный учёный и дипломат Айгуль-ханум сказала:

— Я открываю новую специальность, ты мне нужен!

И я пришёл.

Для меня было честью стоять у истоков специальности и вести некоторые курсы, особенно курс «История буддизма». Предмет уже вели до меня, и в этом возникла некая сложность.

…Я зашёл в аудиторию и спросил:

— Кто такой Будда?

Ответом были три ненавидящих меня и Будду лица третьекурсников и одно лицо, готовившееся стать кнбистом. Ему было поровну, что там со мной и что там с Буддой…

— Так почему же, друзья мои, у вас такие «свежие лица»?

И выяснилось, что Будда — это скотина, тварь, подонок, изменщик, альфонс. Только что не алкоголик и бонвиван, как их новый препод.

В их живейшем представлении Будда не был человеком, создавшим великое учение. Он был паскудой, который бросил жену и ребёнка и сбежал от ответственности в первородный индийский лес.

Знаешь, луноликий мой читатель, на третьем курсе я спонтанно прочитал свою первую полноценную лекцию — аккурат по буддизму. Спасибо за это прекрасному человеку и религиоведу профессору Майсюку.

Я тогда здорово кайфанул и от возможности высказаться, и от внимания очень красивой девушки. Принц наверняка гордился мной за лекцию в Кунаева.

Но вернёмся к нашим маленьким, но верным фанатам Будды.

Выслушал. Понял их пещерное видение и начал его гибко и жёстко менять.

Вкратце нарисовал, что Будда полностью прожил жизнь индуиста, как она и предполагается, — со всеми этапами, заповедями и переходами. Был хорошим сыном и отцом, ну а уж муж был — куда там нашим нынешним «царькам».

И главное — когда он ушёл в лес, к нему не было никаких претензий, и из добровольного отшельничества его не вынимали с ОМОНом и прокурорскими ксивами.

И знаешь, сработало. Где-то на третьем занятии ко мне и Шакьямуни три студента уже испытывали симпатию…

В сентябре 2007 года, по выходе из отпуска, меня лишили моей любимой работы.

Ректор попросил заведующую уйти…

А что же я? Я все эти годы браваировал тем, что я её самурай и подамся в вольные ронины, если её уволят или она уйдёт.

Вот я и написал заявление.

Вот я и стал ронином…

Меня уговаривали остаться, обещали повышение…

Я ушёл.

Стал искать работу.

Друзья пристроили меня заместителем по связям с общественностью в строительную компанию.

Мне там не глянулось.

И тогда мой студент предложил попробовать исполнить ещё один гештальт — ещё одну мечту детства — стать ресторанным критиком…

Так я и попал в глупый и безжалостный сетевой глянец…

Там я чуть не спился, там у меня были первые отношения с девушкой на шестнадцать лет младше меня…

И вот, когда весь этот морок спал, я как-то сел и закурил. И вместе с дымком в голову вплелась мысль:

«Это же охренительная история…»

А у меня ещё и название есть:

«Хроника пикирующего глянца».

Но, как говорил один из великих писателей, когда берёшь в руку перо, на лист порою выходит не то, что планировал…

Так и вышло: я написал первый эпизод, а потом уже писал не я — писала моя недобитая память.

Эпизод первый.
Хруст французской булки.
Всё это произошло со мной 18 декабря во второй половине нулевых, в самый Крещенский сочельник. Пришло очередное редакционное задание сварганить материал о бессмертной и безграничной русской кухне, что таится в ресторациях и мелких едальнях. Так исторически сложилось, что одна из точек обзора притаилась в городе Первого Президента. И вот там-то неожиданно и появилась возможность реализовать мечту моего больного советского детства и окунуться в заправдашнюю прорубь — и что ни есть в самую, самую холодину, в тридцатиградусный мороз.
 
Я спросил об этой счастливой возможности у подавальщицы. И получил ответ:

— Только быстро. Хозяин не любит, когда в его прорубь лазают чужие.

Какие именно «чужие», не уточнили: были ли это не дружащие с головой хронические СДВГшники, как я, или пьяные-пряные хари, которые в такую погоду рискнут окунуться, — не представлялось в имеющейся феминологии выяснить.

Я разоблачился до исподнего и почапал босыми ноженьками по хрустящему снежку. Скарб мой остался лежать в баре, возникло стойкое желание послать всё подальше и рвануть пить водку и кофе просто так, не мотивируя простату подвигом.

…Дошёл, выматерился, влез — что скажу, это было ожидаемо отвратительно.

К слову, я не понимаю, что люди в этом находят. Какое удовольствие. Даже сейчас, когда вспоминаю, у меня холодеют ноги, плечи и старенький моторчик.

Тогда-то я особенно и полюбил анекдот о том, что все люди на Крещение делятся на две категории: одни собираются в прорубь, а другие собираются успешно продолжать половую жизнь.

…сижу я в проруби, натурально с миной его высокородия Эраста Фандорина, и чувствую себя всё гаже и гаже. Замечаю, как голова начинает кружиться от холода, и даже маленько тошнит. Бр-р-р…

Фотограф скачет рядом, как чисто Илья Сохатый перед похмельным Прошкой Громовым, и причитает:

— Вот так повернись!
— Вот так!
— Худись! Худись!

Говорю наконец:

— Так, всё, баста…

Выпархиваю, значит, из проруби, обтекая и паря, шествую в помещение. Барменша растерянно и жалостливо смотрит на меня:

— Чем я могу вам помочь?

…стою и в прямом смысле слова кукожусь.

— Дайте мне стакан водки, добрая женщина.

Она зарделась, метнулась к стойке. Думаю — жизнь-то налаживается. Даме меня как минимум жалко. Опять-таки водка…

Тут водитель бьёт себя по лбу и орёт:

— Сейчас!

…убегает.

Я подумал: хорошо, сейчас он, верно, принесёт плед, куртку, детское одеяло — что они там с собой на пленэры возят… В общем и целом, хоть что-то тёплое.

А у меня даже обычного кашемирового пальто с собой не было. Только хороший кожаный плащ — настоящий, турецкий, дорогой, демисезонный. Я его очень любил, но прекрасно понимал, что согреться в нём невозможно. Весь этот межсезонный анализ напрягал…

И была ещё одна пикантная деталь, о которой стоит упомянуть: печка в машине не работала. А я как на свидание собрался: костюм, шёлковая рубашка — жених, как говорит Дмитрий Аманыч. Не дать не взять специальный представитель воспаления лёгких по Караганде и Карагандинской области…

Вносят водку. С перепугу подавальщица даже огурец не предложила. Что делать — пью…

Фотограф вдруг смотрит жалостливо и молвит человеческим голосом:

— Не допивай.

— В смысле?

— Ну оставь мне немного.

— Ты не заслужил. Иди сам в прорубь — купим тебе стакан.

— Стакан не хочу. Не допивай.

— Да ты у меня, получается, водку медицинскую отбираешь.

Спорить с больным ребёнком немилосердно. Ладно, оставил ему немного.

И тут появляется водитель. Акт, собака-самочка, третий, те же и граф Нулин… С торжественным, чуть заискивающим видом протягивает мне грязноватое, мокрое вафельное полотенчико.

Мацка Бoжа…

Последний раз вафельное полотенце я видел лет за десять до этого — на похоронах.

И водитель с радостью, скатывающейся в восторг, чешет:

— Ой, как удачно. Я вчера как раз на похоронах был. Там раздавали!

После этого я уже просто начал шуметь на них матом, подспудно одеваясь и извиняясь перед барменшей и подавальщицей. Резюмируем наш сказочный коллектив: один принёс похоронное полотенце, некромант-хренов, второй допил мою лечебную водку, вампир-надомник.

Извиняясь перед девушками ещё раз, отказываюсь от кофе.

Оглядываю глянцевую похоронную команду — ну что же, в путь, друзья… В путь. Надеюсь, не последний.

Где-то через час в промёрзшем авто вернулись в Караганду.

— Крути, — говорю, — в то-то и то-то кафе.

Спорят: его нет в редакционном задании.

Сатанею:

— Ничего, будет бонус нашему кефирному изданию. Окропим снежок беленькой…

Наконец-то с боями штурмую очередную едальню. Не тая шила в мешке, представляюсь ресторанным критиком. Что сказать — не дать не взять халиф на почасовой натуральной оплате.

— Дама, несите водку. Холодец. Соленья. Ферментированные овощи — ненавижу это выражение, но пусть будут. Чёрный хлеб, горчицу, сало. Всё несите. Мы это сфотографируем, съедим, выпьем, а я потом напишу про вас материал в наш вечно пикирующий глянец. Уи, мон ами?

Женщина смотрит на меня взглядом прожжённой общепитовской волчицы и человеческим голосом молвит:

— Какое горячее будете?

Эпизод второй. Книга.

Огромная благодарность невероятно красивой и умной Алие...

Мне случился тогда 21 год, и я не помню, каким точно образом попала ко мне эта потрёпанная энциклопедия: море рисунков — сотни асан, а главное — описание к ним, ценная информация, какая поза лечит какую хворь.

Я полюбил её, только раскрыв, но ещё в течение года я пил и как-то не планировал стать серьёзным йогином.

В 22 года я был прилично развит, этому помогли ежедневные отжимания — 400 раз в два подхода и жим гири сто раз на сторону.

Как-то летом мы хорошенько загуляли по ресторациям областного центра. Кончилась экспедиция глубокой ночью в сауне на территории местного РОВД.

До сих пор не пойму, почему нас не приняли погонные метры, ну или даже не заругали.

Под утро друг, желая освежить меня, бросил в бассейн. За четыре часа пьянки мы так и не поняли, что в бассейне не было ни капли воды. Я сбил колени, в полёте сердобольный товарищ поймал меня за трусы, но физика пьяного тела и сила притяжения оказались сильнее.

Чудом не разбив башку и не получив значительных увечий, я вспоминал, запахивая порванные трусы, слова Жаната: какая-то Херобора хранит тебя 48 часов в сутки.

Вернулся домой, поспал. Будучи ещё, конечно, с дымком в голове, решил: пьянка не причина пропуска нагрузки… на двенадцатом качке лицом распластался по дереву пола.

Далее впал в анализ произошедшего и уже вечером осознал, что отжимания и алкоголь сочетаются только если отжимания будут один раз в год, а алкоголь — всё остальное время. Или наоборот.

Так я впервые остановил свою алкоголизацию на восемь тревожных, но счастливых зим.

Какое-то время меня, конечно же, помучило, но, в принципе, ничего страшного не было, я не срывался.

Удивительно легко по молодости бросил я и курить, хотя коптился с 12 лет.

Самым тяжёлым, как это кому-то не покажется странным, было после того, как бросил шахту, бросить насвай и, естественно, обезбол, но об этом ниже…

Вот это зависимости так зависимости, доложу я вам…

В 22 года я «ушёл с улицы», времени у меня нарисовалось много, и я решил готовиться к университету. Читал романы Достоевского и Толстого, регулярно голодал и начал практиковать первые асаны.

…целую неделю учился стоять на голове, абсолютно этого не умея. Падал и смеялся, падал и вставал… и так без счёта и отчаяния, пока не вышло…

Финальной точкой моих экзерсисов была стрела с парашютной вышки, на которой я и замёрз в позе лотоса…

И плита 240 килограмм, разбитая двумя кувалдистами на груди, лёжа на стекле.

В нулевых я оказался преподом КарГУ, от крайне токсичного окружения и дикого шлейфа тревог начал сначала курить, потом пить, потом есть мясо и так далее.

Такое вот локальное грехопадение, йога.

О практике я надолго забыл.

Года через три на дне рождения меня попросили:

— Покажи что-нибудь, ты же раньше практиковал.

Я был уже после бутылки коньяка, в костюме-тройке и, конечно же, поддался на провокацию, сел на диване в позу лотоса — в колене что-то уныло щёлкнуло.

Боль была невыносимая.

Бодрясь и храбрясь, выпил залпом стакан коньяка, кое-как на такси добрался домой, где и отлёживался неделю.

С этого момента уже не я бросал йогу, а она меня…

Ещё на одной пьянке утекла и дорогая мне книга.

Дал почитать молодому человеку, тому самому, бившему на мне в детском доме плиту под три песни Rammstein, и вскоре он сгинул в горах Иверии.

Второй же кувалдист летом 2009 не дошёл пятьдесят метров до дома и был сбит каким-то неизвестным мудаком…

Пишу и думаю: право, есть о чём призадуматься… Жанат.

Прошло очень много лет.

И ещё полстолько…

Я пил и профессионально изводил себя тревожностью и злостью.

Признаюсь, было по-настоящему хреново: после двух увечий к алкоголизму привязалась ещё и зависимость от таблеток, и бонусом тушка стала весить 170 килограмм.

Но самый качественный кризис накрыл уже в 2025 году:

13 января, на четвёртый день трезвости, меня сбил и поелозил рейсовый автобус,

потом три гипотонических криза.

Чудовищные отношения с нарциссом, одним…

Потом и со вторым… вернувшимся из трещин памяти за мной…

Я был немощен и основательно подъеден…

Настал момент, когда женщина, которую я очень люблю и уважаю, высокоранговый психолог, открыла правду, которой я так старательно избегал:

— Ты уже не выберешься сам, нужно к врачу, и нужны таблетки…

Летом ко всему сели глаза, солнце, казалось, выжигало мозг, если забывал надеть чёрные очки… Учился познавать мир руками. Самое интересное — в душе не было чувства потери, чувства отчаяния, просто было невыносимо одиноко и больно…

Как я выжил летом 2025 года, я не знаю.

Не знаю.

Знаю, что выжил!

Случайно в сентябре на Ozon попалась «моя книга» — купил последний экземпляр за вменяемый чек…

И даже не открывал — понимал: не смогу… просто кайфовал, что она у меня есть.

Сейчас июнь 2026 года.

В свой день рождения дал слово, что год буду заниматься практикой асан.

Несмотря на перебитую руку, травмированное колено, частые предательские спазмы в пояснице, начал делать пять лёгких, наиболее лёгких. Идёт не без сложностей — как и тридцать лет назад.

Сейчас самое время пошутить: я трезв и уже иду по Своему Пути, а не умираю на нём…

Караганда

11.06.2026

Эпизод третий.
Наследие.
Отец не был для меня носителем какого-то культа, как это обычно бывает в нормальных семьях. Он был мифологическим персонажем — хитроумным Улиссом, если вам так будет понятнее.

Я видел его до того момента, как мы начали совсем коротко общаться, только два раза.

Первый раз мне было года четыре. Он пришёл к нам, остался ночевать и принёс «Гвардейскую» шоколадку. Как это ни банально, но я, маленький, на всю жизнь запомнил вкус и запах той шоколадки и больше ничего настолько вкусного не ел.

Второй раз отец пришёл уже после смерти отчима. Мама решила нас познакомить, нашла его. Мне уже было двадцать два года. Я был достаточно крупный, тогда впервые бросил пить, потому что уже чувствовал, что алкоголизм неизбежен. Был накачанный, крепкий…

Отец обнял меня за плечи и сказал:

— Господи, какой же ты здоровый.

Я рассказал эту историю своему лучшему другу, и он, со свойственной ему водолейской прямотой, брякнул:

— Вот я бы сначала ёбнул, а потом уже обнял.

И я ответил фразой, которую почти никогда не употребляю:

— Не судите, да не судимы будете.

Через год от него ушёл отец и в другой семье родил дочку. Вот так бывает в жизни.

Мы начали общаться. Я поступил в университет. Он всегда поддерживал меня. Ему нравилось, что я учусь, что получаю образование.

В какой-то прекрасный момент я сказал ему, что хочу получить второе высшее. Он ответил:

— Твоё второе высшее — это твоя кандидатская.

Я пошёл в магистратуру.

Мифология, связанная с отцом, часто обрывалась криком матери:

— Сейчас дам тебе двадцать копеек — и катись к своему отцу!

При этом она называла конкретный дом, в котором он жил, «авиагентством»:

— Катись к своему отцу в авиагентство.

Вторая мифология была связана с тем, что он не пил. Более пятидесяти лет не употреблял алкоголь. Для меня это всегда было какой-то константой, нервом, за который можно держаться. И даже нужно держаться.

У отца не было одного лёгкого и части второго. Более пятидесяти лет он прожил с сахарным диабетом. В конце концов именно диабет его и сожрал. Очень быстро.

Ему отняли ногу, и через десять дней он умер.

Это мой жупел. Мой жупел на всю жизнь. Самый конкретный жупел.

Ещё одна мифологема отца — высокохудожественная татуировка. Изображение иллюстрации к книге «Витязь в тигровой шкуре». Тариэл поднимает над собой одного из тигров и душит его, а поверженный тигр уже лежит внизу.

Но мы все знаем, что Руставели написал гениальную поэму «Витязь в барсовой шкуре». Однако в переводе не менее гениального Заболоцкого это всё-таки была именно тигровая шкура.

Когда отец уже умирал, был совсем слабый, он не жаловался… Не жаловался даже тогда, когда ему отняли ногу. Думаю, у старого Улисса был план, как жить дальше. Точно был план. И, верно, был не один. «Верно» — это было его любимое словечко, как и «понаблюдаем».

Я почувствовал, что он болеет, позвонил и сказал, что будем готовиться к его восьмидесятилетию. Я подарю ему хороший нож и сделаю татуировку, как у него.

Пошутил:

— Виконт, сделает татуировку, как у графа. Меня ведь не заставят в лагере её срезать?

Он крайне оживился. Ему стало приятно. Я слышал, как он улыбается. И как человек матёрый, он начал свою культурологическую лекцию:

— Понимаешь, это прежде всего искусство. За искусство не спрашивают. А дальше… Мне должны были добить её, но так вышло, что у нас с одним блатным возникла непонятка…

Сделаю важную ремарку: эту историю я знал, ее он рассказал не мне, а тому самому другу, который когда-то предлагал его «ёбнуть». По нелепой улыбке судьбы последующие почти тридцать лет после знакомства они относились друг к другу с большой симпатией.

Право, чудны Твои дела, Господи…

— Мы вышли с заточками в круг. Я вышел из круга один… Нас в БУР, потом меня на этап. Так тигра второго и не добили…

Он был очень рад, что делится со мной тайной своей дуэли.

Я тогда пообещал:

— Поздравлю тебя с восьмидесятилетием, подарю тебе нож и сделаю твою татуировку. И знаешь, если у меня будет сын, он тоже такую сделает. Будет наш родовой знак.

Он улыбался уже с бисером слезинок в глазах — так мне тогда казалось…

Человек предполагает, а Бог располагает…

Отец не дожил до восьмидесяти лет совсем чутка...

Так получилось, что нож я ему успел передать, а татуировку сделал примерно через месяц после его смерти.

Я пришёл к хорошей девочке — талантливой художнице и музыканту.

Лера сделала несколько штрихов и спросила:

— Вам не больно?

— Нет.

Потрясающе, всю жизнь нам внушают, будто татуировки — это очень больно.

Больно — это когда ты так и не сказал близкому человеку:

— Я тебя люблю.

Вот это больно.

А татуировки — это нормально.

В наш предпоследний разговор по телефону я успел сказать:
Эпизод четвертый.
Невыносимая легкость бытия.
Пётр Иванович имел внешность классического итальянского красавца, практически любимого им старину Фрэнсиса Альберта. Неудивительно, что в горном техникуме его занесло за барабанную установку — за ней он и добрался до VI Всемирного фестиваля молодёжи и студентов в Москве.

Уже будучи председателем шахткома крупной шахты, имел всё, о чём стоило мечтать советскому человеку в редких перерывах в борьбе за МИР.

Например, многочисленные загранпоездки по соцлагерю.

В Берлине молодые, пьяные горняки заперли КГБиста в сортире и утекли в стриптиз смотреть плоскогрудых немок…

А вот из августовской Праги 1968 ребят уже пришлось эвакуировать…

В детстве, да и служа на Северном флоте СССР, серьёзно занимался классикой. Для того времени имел приличные показатели — КМС. Бывало, шутил: «На ней меня кормили…»

Замечу, что тело так и не предало его, несмотря на пагубные привычки, и до самой смерти он имел кубики пресса — почти без усилий.

Как-то девушка бывшего моего студента комплиментарно высказалась в адрес его сексуальности. Мать тихо встала и спрятала фотографию в шифоньер…

Отчим любил запойно читать, чтение, по его словам, спасло пятнадцатилетнему Пете жизнь…

В Старом Городе на ЖД путях его зажали три малолетних выродка. А дальше, как в городском шансоне: их трое, он один, шёл из библиотеки. Самый борзый саданул заточкой в живот. В этот момент рядом начал трогаться товарняк — проскочил между колёсными парами и засадил к дому…

И уже там осмотрел поражение: заточка поразила хиленькую робу техникума и восемьдесят страниц первого тома «Двадцать лет спустя».

Весь совковый лакшери, как это обычно и банально бывает, разрушила водка: выпил на охоте с «натуральным немцем» и решил отомстить за все 27 миллионов погибших советских граждан — привязал «Ганса» к дереву и саданул холостым дуплетом над головой. Немец обмочил штаны… отчиму за «подвиг» — условка, и, конечно, из партии попёрли…

Когда пришла перестройка, он какое-то время не пил, и мы с ним нет-нет смотрели фильмы ужасов — оскароносное «Молчание ягнят», «Страх» с молодым Де Ниро.

Мама костерила нас и обзывала маньяками.

Её время любить триллеры — особенно испанские и корейские — пришло гораздо позже.

Как-то, вернувшись из забоя в состоянии запоя и хронической усталости, прозванного им «Погребок», он зашёл в мою комнату и бросил на стол журнал «Огонёк»:

— Я в автобусе немного почитал. Посмотри, что про этого пидораса — Сталина пишут. Сколько же людей эта мразь погубила…

Это было одно из редких мест, где мы сходились на все сто.

Вы скажете — в ненависти…
…да пусть.
Эпизод пятый.
Огни КАЗБАТА.
В 1998 году, на третьем курсе, меня окончательно накрыла тоска-печаль, хмурая чёрная депрессия из-за несчастной любви к белокурому — нарциссу. Бестия всячески избегала меня, подставляла, и только через очень много-много лет я понял, что чудом тогда ушёл не добитым…

Но история не об этом.

Итак, в 1998 году я не нашёл ничего лучше, как припереться в военкомат и добровольно сдаться. Несмотря на отсрочку и действующее хроническое заболевание, я был в прекрасной физической форме и планировал в ближайшее время угробить её в месте, где любимый кузен мамы оставил хороший кусок печени, попив из душманского колодца на марше мехколонны.

Почти убедив военных отправить меня в КАЗБАТ, который в те годы размещался аккурат в Афганистане…

Через три недели переговоров и малых боёв с системой я явился на финальную врачебную комиссию. Председателем которой была легендарная женщина, участница Второй мировой войны, старший офицер и орденоносец. Раскрыв моё призывное дело и поняв, куда я собрался, она поднялась и обратилась ко мне:

— Что у тебя там случилось? Несчастная любовь… собирай вещи и иди. Нечего делать на войне… Вот тебе точно там делать нечего.

Устало и мягко посмотрела на меня, уже сняв очки:

— Закончишь вуз, защитишь кандидатскую, станешь директором колледжа или ректором, будешь по-другому полезен стране… Уходи. Я сама сдам твоё дело, и чтобы до получения диплома я тебя здесь не видела.

На меня словно вылили ушат холодной воды со льдом. Покраснел. Забрал вещи. Вышел. Одевался уже в коридоре. Ничего никому не объяснив, вышел на улицу…

Впервые за много лет жутко хотелось курить. Устоял…

Что было дальше — дальше была жизнь, и звучала она не как странички из женских романов, а как сухие строки автобиографии:

Получил диплом, стал магистром, религиоведом. Много времени провёл в воинских частях, более 20 лет занимаясь профилактикой религиозного экстремизма и терроризма.

В августе 2012 года за семинар для старших офицеров Сухопутных войск получил личную благодарность от начальника Генерального штаба МО РК.

Эпизод шестой.
Баба Катя.
Как-то в детский сад, где моя мама была заведующей, влез вор. Он был пьяный, покрушил там всё до чего дотянулся, дожрал, что держал контингент для чая и прочего, и заснул на одной из детских раскладушек.
Старожиха, баба Катя, была женщиной опытной, битой, преклонных лет и четырёх классов образования, и само собой вызвала милицию. Это были 80-е  ещё даже Горбачёв не пришёл к власти, и так как такси было практически не поймать, особенно в ночи, социальноорентированная маман взяла «меня под мышку», и мы двинули в соседний микрорайон, где и притаился свежеобворованный детский сад «Пчёлка».
Ещё на подступах мы увидели, что сердобольная баба Катя развернула невероятную активность и собрала всех, кого надо и не надо…Это был июнь-июль, на улице стояли заспанные разного гендера люди, и чернело выбитое стекло, как свидетель преступления.
Неудачника уже увезли, бабу Катю слушало человек восемь. Мы ухватили только концовку детективного рассказа.
-Я позвонила, мне сказали
- Сейчас приедет группа Захватова.
Приехали.
Захватов сам —такой молодой, высокой, красивый, обходительный...
И оценив с головы до ног мою маму выдала - Женя, вот вам бы познакомиться…

Эпизод седьмой.
Отчим умер тихо...
Ему было немного — сорок девять лет.
Право, у нас были отвратительные отношения.
Он терпеть не мог меня, а я терпеть не мог его… типичная советская и мировая практика…
За три дня до смерти его выписали… привезли к подъезду, увидел в глазах мамы просьбу…
И занёс отчима на руках на пятый этаж.
Он был в кустистой седой щетине, совсем невесомый, укутанный в хреновое оранжево-глиняное больничное одеяло…
Друзья, пришедшие нам помочь, торжественно вплыли в квартиру, трагично дымя одну за одной.
Последнее слово, которое я услышал от него, было:
— Спасибо.
Больше он не вышел из своей спальни, которую когда-то по пьяни называл «Петина хатка».
Мама, казалось, была в какой-то дикой решимости.
Разбудила меня в три ночи.
А дальше она мыла его — мыла без слов, мыла без молитв, мыла без внешних слёз.
Сейчас я понимаю: просто отвлекалась от непоправимого -делом.
Через три года в подаренном ей «Евангелие» она напишет дату, время смерти и несколько слов – Петя, в этот день и час сердце мое остановилось…
Я менял воду…
И рвал тряпки…
Выпили самогона…
чтобы душа добралась быстрее…
Какого-то хрена вспомнился ор пьяной соседки, получившей первую пенсию в тенге:
«22 тенге отвалили за то, что мужикам тридцать лет — х-и мыла…»
В ничтожных, мирских заботах встретили запоздалый ноябрьский рассвет.
Ушёл человек.
Омыли.
Вынесли в зал.
Положили на табуретки.
Одели в костюм-тройку.
Человек умер от шахты.
Просто в какой-то момент не раскрылись лёгкие…
Такое бывает.
Сплошь и рядом в нашем чудо-городке.
Не хочу вспоминать название болезни.
Было ли хоть что-то хорошее между нами?
Спросите вы — пожалуй:
он научил меня метать нож — пару раз в жизни это пригодилось…
Наверное, прозвучит по-детски - недопустимо глупо, порой, за хорошей порцией «Sarajishvili», мне представлялось, что в декабре 1980-го я, шестилетний, бесшабашно и счастливо метая ножи во входную дверь, впервые увидел в нём хрупкую, забитую обстоятельствами и зависимостями человечность…
Эпизод восьмой.
Как я был Жилем де Ре.
Посвящается Александру Немову - отцу человеку и роке-н-ролу.

В первой или, возможно, во второй половине нулевых, когда я препода-вал в одном университете, мои студенты-паразиты коих я был куратором, веч-но разыгрывающие, привели на пару двух девушек.

Девушки были абсолютно разные. Одна — крупная, но очень симпатичная, с длинными волосами и поволокой синих глаз. Крупновата, да, но хоро-шенькая. Вторая была здоровенная, как будто имела третий разряд по национальной иранской борьбе.

Выяснилось, что симпатичная была художницей, вторая же не раскрыла нам тайну своих доходов и иных превратностей.

Ребята — знакомили нас следующим туманным образом:

— Эти девушки хотят пройти посвящение, магистр.
Я принял пас и...

… и начал диалог с ними, признаюсь, мне приглянулась художница. И надо было получить больше информации о ней.

Мои «юные – сектанты» сидели тихо как две слепые летучие мышки в левом ряду, девушки — на против «Магистра» в правом. Начинался не про-стой и увлекательный разговор.

По ходу которого я вычленил, что симпатичная — училась на художника в «Дудке», а несимпатичная просто и яростно периодически вгрызалась в беседу.

Стало понятно, что тянет их к сатанизму…
На тестовые вопросы о Тампле, Кроули, «Сатанинской библии» прозвучал робкий, соблазняющий простотой ответ чаровницы:
— Мы люди непосвящённые…

Мне было невероятно смешно, однако, помня, что я — Великий магистр, волевым решением удержал ор.

В какой-то момент захотелось выстроить мистификацию, да и сделать для этих дуришь, что-то хорошее.

Я, как сейчас принято говорить, по минимуму накидал пуху, таинствен-но оглядывая 311 аудиторию: да, обронил я, — нас мало, но у нас длинные щупальцы.
Наши люди есть в обеих столицах, но вам, милые стремящиеся к истин-ному знанию леди, не позволено пока об этом знать…

Они заворожённо кивали…

И да, я не говорил, что мы сатанисты. Это очень важно.

Сказал же примерно следующий бред: наверное, может быть, если вы хорошо себя проявите, то ко дню моего рождения, когда проходят основные мистерии, мы вас посвятим.

Студенты кивали… непосвящённые млели…

Но главное — есть ряд пред ритуальными обязательными практиками, без которых вход в мир знаний (и хороших фигур — чуть не вырвалось у ме-ня) будет закрыт!

— Подготовка к просвещению трудна, но обязательна, леди: нужно ло-житься спать в одиннадцать часов вечера и есть рис на воде. И да пребудет с вами сила…

И так я, Великий магистр, послал их в главное в жизни- переключение…

Финал был донельзя травестичен:

Где-то через две недели, в три часа ночи — это важно, уже налицо вы-явлено нарушения магического ритуала, — моему студенту-рокеру позвонила одна из леди, склонная к третьему разряду по варзешэ-пахлавани, и спросила:

— Слушай, а можно… если рис уже кончился, заменить его гречкой?

— это, конечно, нарушение. Ты лучше вообще ничего не ешь, а завтра купи риса.

— Я, наверное, не смогу… стать посвящённой…

Процедила чёрная тишина телефонной трубки…

Так и закончилась самая нелепая в мире история мистических посвящений.

В доме человека, стремящегося к мировому знанию и к мировому злу, не нашлось должного количества риса….
Эпизод девятый.
Как я был Жилем де Ре.
Посвящается Александру Немову - отцу человеку и роке-н-ролу.

В первой или, возможно, во второй половине нулевых, когда я препода-вал в одном университете, мои студенты-паразиты коих я был куратором, веч-но разыгрывающие, привели на пару двух девушек.

Девушки были абсолютно разные. Одна — крупная, но очень симпатичная, с длинными волосами и поволокой синих глаз. Крупновата, да, но хоро-шенькая. Вторая была здоровенная, как будто имела третий разряд по национальной иранской борьбе.

Выяснилось, что симпатичная была художницей, вторая же не раскрыла нам тайну своих доходов и иных превратностей.

Ребята — знакомили нас следующим туманным образом:

— Эти девушки хотят пройти посвящение, магистр.
Я принял пас и...

… и начал диалог с ними, признаюсь, мне приглянулась художница. И надо было получить больше информации о ней.

Мои «юные – сектанты» сидели тихо как две слепые летучие мышки в левом ряду, девушки — на против «Магистра» в правом. Начинался не про-стой и увлекательный разговор.

По ходу которого я вычленил, что симпатичная — училась на художника в «Дудке», а несимпатичная просто и яростно периодически вгрызалась в беседу.

Стало понятно, что тянет их к сатанизму…
На тестовые вопросы о Тампле, Кроули, «Сатанинской библии» прозвучал робкий, соблазняющий простотой ответ чаровницы:
— Мы люди непосвящённые…

Мне было невероятно смешно, однако, помня, что я — Великий магистр, волевым решением удержал ор.

В какой-то момент захотелось выстроить мистификацию, да и сделать для этих дуришь, что-то хорошее.

Я, как сейчас принято говорить, по минимуму накидал пуху, таинствен-но оглядывая 311 аудиторию: да, обронил я, — нас мало, но у нас длинные щупальцы.
Наши люди есть в обеих столицах, но вам, милые стремящиеся к истин-ному знанию леди, не позволено пока об этом знать…

Они заворожённо кивали…

И да, я не говорил, что мы сатанисты. Это очень важно.

Сказал же примерно следующий бред: наверное, может быть, если вы хорошо себя проявите, то ко дню моего рождения, когда проходят основные мистерии, мы вас посвятим.

Студенты кивали… непосвящённые млели…

Но главное — есть ряд пред ритуальными обязательными практиками, без которых вход в мир знаний (и хороших фигур — чуть не вырвалось у ме-ня) будет закрыт!

— Подготовка к просвещению трудна, но обязательна, леди: нужно ло-житься спать в одиннадцать часов вечера и есть рис на воде. И да пребудет с вами сила…

И так я, Великий магистр, послал их в главное в жизни- переключение…

Финал был донельзя травестичен:

Где-то через две недели, в три часа ночи — это важно, уже налицо вы-явлено нарушения магического ритуала, — моему студенту-рокеру позвонила одна из леди, склонная к третьему разряду по варзешэ-пахлавани, и спросила:

— Слушай, а можно… если рис уже кончился, заменить его гречкой?

— это, конечно, нарушение. Ты лучше вообще ничего не ешь, а завтра купи риса.

— Я, наверное, не смогу… стать посвящённой…

Процедила чёрная тишина телефонной трубки…

Так и закончилась самая нелепая в мире история мистических посвящений.

В доме человека, стремящегося к мировому знанию и к мировому злу, не нашлось должного количества риса…
Эпизод десятый.
О вкусах не спорят.
Посвящается деду Николаю и бабушке Елизавете Рафаиловне

В детстве любимым блюдом были галушки, сваренные на простой воде, сдобренные хорошим, со слезинкой, коровьим маслицем и твёрдым, натёртым на старой бабушкиной тёрке сыром.

В помощь им молодая мама подавала дышащие свежестью дачные помидоры, типа «бычьего сердца», под растекающимся дымком семечковым нектаром, добываемым из большого зелёного эмалированного

бидона

из Старого Дома.

Старым Домом в семье называлось место, которое построил мой дед…

В сорок седьмом году, от голода и последствий войны, наша семья оказалась в степях Караганды. Дед, человек невероятной силы и ростом выше двух метров, вырыл землянку в стылой осенней почве за считанные дни. В этом нехитром жилище и жили первое время он с женой и двумя маленькими дочками.

За несколько лет труда дед «вывел» из землянки — «дом до самого неба», как говорила моя мама, будучи совсем маленькой.

В семидесятые великой стране понадобилась дорога, и дедовский дом снесли… Всё, что пережило переезд в квартиру, по молчаливому семейному приговору называлось понятным только своим словосочетанием:

из Старого Дома.

Например:

— Принеси кружку.

— Какую?

— Да ты знаешь, ту, из Старого Дома.

Или:

— А где рушник?

— Какой?

— Из Старого Дома.

…вот и этот гнутый, зелёный, скрипучий бидон был верно любим мной не только за чрево, что хранило в себе свежедавленое масло, но и за тайны нашего Старого Дома —

места, о котором мне рассказывали мои старшие родственники,

места, которое приходит в тревожных снах,

места, которое я не застал…
Эпизод одиннадцатый.
Предатель
Как-то в нашей компании затесались две лярвы.
Одна из них и заявила, что подарит моему другу самый лучший в его жизни подарок— секс.
У друга на тот момент было, наверное, сто с лишком женщин, а она была такая бочкообразная, не очень образованная, однако выучившаяся курить со вселенской болью в трепетных поросячьих глазках.
Мне стало даже как-то обидно за друга, и, придя к нему в день рождения, я протянул отличный, зоновской работы финский нож — классический пуукко.
Мне его отдали после выступления, на коим он легко он пробил кожу и практически куснул мясца, и залил кровью подмостки КВШ.
Пуукко был красивый, в шикарных замшевых ножнах, с какой-то невероятной ручной в лазер заточкой.
Им можно было добротно ссечь и резать несмотря на то, что клинок был не больше 140 мм.
И как говорилось выше он шикарно пробивать любые человеческие поверхности.
 
Через неделю он решил для подчинённых устроить сабантуй на объекте. Пригласил нас. Пили мы тогда натурально только водку «Немиров» и это важно.
Заходим с Сашей Белым, замечу с отличным парнем и КМС по дзю-до в импровизированный шалман, и видим — колбасу, сыр, алкоголь, мужской коллектив... и только потом, что у друга жирно перебинтована рука.
Здороваясь, шепчу:
— Что это такое?
— Да вот твой подарок куснул….
 
Я догадался, что он фланкировал клинком между пальцев и....
 
Эта не урядила не помешала нам хорошо выпить, закусить и от души посмеются над разными байками… такие вот у нас были в нулевые «потоки и ресурсы»…
 
Но всему хорошему на этой планете приходит конец и «Немиров» увы не исключение.
Друг говорит нам:
 
— Сходите?
 
Мы с Сашей Белым встаём, прикидываемся.
Идём.
Последнее, что я слышу:
 
— А как ты поранил руку?
 
Ответ:
 
— А посмотрите, какой ох-ный пчак мне подарил Давид-
я спиной почувствовал его скромную мужскую гордость.
Сам тону в улыбке- не ну какой тут «осенний подарок лярв» ...
 
— А руку то, как поранил?
 
— Да вот я и говорю...
 
Хлопнула дверь оставив мужчин и нож в как говорил имам одного городка в «интригующем положении».
 
Вернулись минут через 30.
Входим и первое что выхватил глаз, жирными белыми масками у человека  покрыты уже две руки.
У меня в глазах бьется немой вопрос – pourquoi?
 
И он смотрит на меня с усталой укоризной и говорит:
 
— Да вот мужикам показал, как левую руку порезал…
 
По итогам этих цирковых номеров нож получил прозвище — Предатель…
А через месяц в лучших степных традициях был украден старшим братом.

Эпизод двенадцатый.
Реинкарнация…
Так уж вышло, что Найдена оказалась моим наследством. Как в сказках, мне достались квартира в криминальном районе и собака, с которой я не знал, что делать.
Четыре года мы прожили вместе в одной квартире.
И вот мама ушла, а ответственность осталась.
 Ответственность была с длинными ушами — добрая, нежная и несчастная, потому что мамы больше нет.
Я злился на неё.
Покупал здоровенные куски мяса, фарш — она ничего этого не ела.
Варил ей сердце, тщательно срезал жир и выбрасывал.               
Сейчас я понимаю, что зря. Собакам нужен жир.
Мы прожили шесть счастливых лет. По крайней мере, мне так казалось.
Я ездил по командировкам, и племянник оставался с ней.
Тогда же от меня ушла умная, красивая, богатая, талантливая женщина.
Через три года её сестра, которая терпеть меня не могла, открыла мне глаза:
— Ты променял её на пёсика.
Ох уж эти интеллигентные женщины, она до последнего представляла нас на яхте, даже подарила нож яхтсмена… Женщина ушла, но в память о ней я собираю такелажные ножи…
И так мы прожили шесть лет…
И вот Найдена уходила. Таяла.
Она была настолько воспитанной девочкой, что ни разу не сходила дома в туалет, хотя ей было очень плохо…
А потом, в два часа ночи, умерла.
Тихо.
Без истерик.
Без скулежа и воя.
Просто умерла.
Мы похоронили её с племянником.
…выкопали землю, уложили Найдушку в коробку от телевизора и закопали.
Я дал себе слово, что больше пить не буду.
Купил бутылку виски — помянуть.
Потом я часто её поминал.

И никак не мог представить, что у меня когда-нибудь появится другое животное…
Самые близкие хотели купить мне кошку, привезти собаку.
Я отбивался как мог.
Но человек предполагает, а Бог располагает.
В какой-то момент было очень паршиво на душе. Я сидел и думал: пойти купить бутылку коньяка или не купить? Купить бутылку коньяка или не купить?
Финансовое положение было очень тяжёлым.
Ещё когда Надечка была со мной, случилось несколько неприятных историй, мы жили очень скромно. На семьдесят тысяч тенге в месяц.
Это практически нищета.
Денег в обрез, на улицу не собирался, и вдруг: понимаю хочу шоколадку «Рахат». Чёрную.
 Казахскую.
Настоящую.
Вышел в парадную, начал спускаться.
Уже темно.
Холодно.
Очень холодно.
На Крещение у нас всегда холодно.
Слышу кто-то маленький плачет.
Спустился на первый этаж, пришлось включить фонарик на телефоне, потому что я не сразу понял, кто это.
Это был маленький, грязный, перемёрзший котёнок.
Я вышел на улицу, и меня словно пыльным мешком из-за угла ударили.
Шёл и думал:
«Не совсем же я чудак на литеру М? Если он будет там, заберу».
Купил шоколадку.
Почему-то мне даже не пришло в голову купить ему еды.
Он оказался на месте, взял на руки, начал мурчать.
Дети с первого этажа — хорошие, добрые дети — дали ему хлеба.
А он был настолько маленький и обмароженный, что какой там хлеб.
Да и вообще кошки не для того родились, чтобы есть хлеб.
Это я быстро понял.
Принёс домой, отправил фотографию племяннику.
Племянник обрадовался несмотря на то, на фото был натурально заморыш…
Привёз корм, лекарства и всё необходимое.
Мы мыли котёнка.
Мыли, а он плакал,
 лапки тоже были отморожены.
Не буду красть твоё время, читатель.
Через две недели у него отвалилась половина хвостика.
Последствие карагандинских зим…
И вот он сидит и играл этим кусочком, отморозь словно ничего особенного не произошло.
Я позвонил отцу и рассказал эту историю.
У нас вообще тяжёлые отношения с морозом.
И всё это каким-то образом связано с нашей родовой фамилией.
Я сказал отцу, что назвал котёнка Збышеком.
И этим я неожиданно разозлил одного важного человека.
Вспомнился старый анекдот про маленького еврейского мальчика, который принёс домой котёнка и сказал:
— Мама, давай назовём его Изя.
А мама в ответ:
— Что ты, Мойша. Котёнка человеческим именем называть нельзя. Давай назовём его Васька…
Вот примерно так получилось и у нас.
Человек огорчился, что я назвал котёнка польским именем.
Взрослый.
Красивый.
Умный.
Половозрелый человек.
Обиделся на маленького котёнка, и дурака хозяина…
Потом, правда, отошел и даже прибавил Збышеку мое имя и фамилию.
Когда я рассказал всё это отцу, он засмеялся и сказал:
— Ну конечно, он наш. Конечно же Он наш! Збышек имерек…
— Нас нелегко убить.

О, мой драгоценнейший друг-читатель,
прошедший со мной бок о бок по дорогам моей не всегда весёлой и длинной жизни.   В нашем последнем разговоре я хочу открыть тебе истину,
дарованную мне известным психотерапевтом Ирвином Дэвидом Яломом и многоуважаемым и мудрым Нураем-эфенди:

Проза — это хорошая терапия. Пиши!