Здесь моя отчина, нету другой у меня

В Игино, старинной орловской деревеньке, переплывающий в ночь поздний июньский вечер. «Пропечённый», ласковый, насквозь пропахший духом ударившихся в цветение трав.  Темь, как ни старается осурмянить притихшие улочки, не может пересилить Господней задумки – ночи в эту пору у нас светло-фиалковые, а к исходу месяца и вовсе, коли не спится, можно даже газету, - в старых отцовских шкафах их тьма тьмущая, - на свежем духу полистать.
Разморенный с полудня ветер, не успев охладиться, всё ещё кунежится, шуркает на грядках зацветающего, осыпанного самосейным укропом картошника, лениво поколыхивает на огородной меже кремовые султанчики подорожников.

Луга, осеяв заброшенные огороды золотарником и полынью, вплотную придвинулись к моей деревушке. Виднеющиеся через поросший таволгой карасевник развалины коровников поглотили высоченный борщевик и извечное, вездесущее бедствие местных пустырей – лихо колющийся татарник. По колено, а порой и вровень с крышами погруженная в ползущую и вдоль, и поперек, и ввысь, и по земле хламидь и всяческий дурнопьян ухнула, почитай, и вся, когда-то очень опрятная и богатая палисадниковой цветочной разносортицей деревушка. И только несколько огоньков, словно маяки, подают знаки редким проносящимся по большаку машинам: мол, в правильном направлении движетесь, если вы в Гнездилово, вёрст пять, и в него упрётесь, в такое же  полузабытое сельцо…
И в этой, пронизанной комариным, даже не звоном, а скорее тончайшими, едва уловимыми человеческим ухом вибрациями, в этой фиолетовости, на деревенских задах, над поросшей сорным клёном изгородью отчётливо виднеется вытянутая проржавленно-рыжая, прям-таки жирафья, шея водонапорной башни. Вглядывайся не вглядывайся, с нашего крыльца не рассмотреть, но я точно, ещё с ранней весны разведала и теперь знаю наверняка: на её вершине, в набекрень нахлобученном, слаженном из прутьев, веточек и всякого-разного подлапного и подклювного материла, в этом неохватном гнездовье сейчас смотрят свои птичьи сны, скорее всего, о лягушках и жуках-комариках две взрослые и три младенческие светлые-пресветлые аистиные души.
Если бы не пережукивающиеся в дедовских липах хрущи, да через поле, через лозняки ручья Жёлтого, в соседнем Кировом Городище, на веранде крайнего дома не вспыхнул свет, не послышался бы рокот заводимого на подворье трактора, показалось бы, что сегодня тишь всех вместе взятых Галактик в сакральную пору вторых петухов слетелась в нашу забытую и людьми, и Богом деревушку.

Утро поднималось в теплыни, в малахитовой бутетени задичалого сада, в травостойном луговом безмолвии. Разогнавшись вдоль просёлка с горушки, со стороны околицы невесть откуда забежал швыдкий ливень, и опомнится не успела, что это было - ухнул и пропал. И сразу легче, и вольнее задышалось, с почти заросших гряд запахло, - ни с чем и никогда до последнего своего часа не спутать мне этот запах! – маминой резедой, из поречья принесло терпкость дикой герани и какие-то новые, неведомые мне ранее ароматы.
Травы в нашей округе об эту пору всегда богатые. Припомнилось вот с чего-то вдруг, что, несмотря на их бескрайние угодья, в детстве моём мужики сетовали: мол, самые лучшие, укосные места, колхоз скирдовал в свои закрома, отводя жителям деревень паи, как правило, на неугодьях. А оставь мужик в хозяйстве ещё и телёночка? Сенца-то где взять? Приходилось «сбивать» тишком, иногда и ночами. А местность наша холмистая. Мало по оврагам травы насшибать, её ещё из них надо вязанками вытащить, переправить на подворье. Да чтобы ушлые соседи не доглядели, пока трава высохнет. Да чтобы дожди, как сено поспеет, не сгноили, успеть перекидать его, раздушистое, («не сено, а чай, бывало, скажет отец) в сарайки да на чердаки.
Видимо, настали бесхозные времена – травищи, хоть закосись! А никому не надобна. Вот возрадовалась бы этакому богатству крестьянская душа: коров держи, хоть в каждом хозяйстве по ферме. И молока – рекой, и творога горы поднебесные, и сметаны, и сыра…
 Только ни мужиков с литовками, ни баб с граблями-вилами на просёлках не встретишь. Кто от беспризорности, от государственной бесхозяйственности и головотяпства, от бессилия перед ними успел подался, как сказали бы у нас, в примаки на городские хлеба. (Настоящий крестьянин ведь всегда себя будет без земли, на асфальте, ощущать примаком). Кто, а таких большинство, кому бы сейчас было в радость пройти ручку другую вдоль поймы или луговины, - в Божьем царстве. Скучая по щедрой травами июньской поре, не привыкшие к безделью, видимо, выкашивают райские долины и кущи. Ещё оставшимся на своих корнях старикам не до покосов – силёнок уже не достаёт содержать и обихаживать скотину.
А день разгорался. Солнце, мордастое и жаркое, словно с Малявинской картины, девка, уже с утра до нестерпимости раскалив небеса, смакуя живительную влагу, выцеживало своими лучами оставленные ливнем лужицы. Припомнилось: так, бывало, в детстве и мы, деревенская ребятня через полые одуванчиковые трубочки-стебельки утоляли жажду из нашего студёного Иванова родника.
И оглянуться не успела, а уж потянуло с обсушенного просёлка горячей пылью - кто-то, видимо, из города, на побывку, за грибами-ягодами прокатил вглубь улицы мимо первого с краю нашего двора до заколоченной родительской избы. Дохнуло редкостным и всегда казавшимся в этом медвежьем краю чужим бензиновым запахом. Спустя четверть часа послышался скрежет досок. Отдираемых с заколоченных окон, визгляво затявкала моська, чутко учуяв заезжую невидаль, её приветствуя забрехали на другом конце деревне наши бывалые кобели.
Выйдя за калитку собрать в ближайшем берёзовом овраге вымахавшего с ладонь, широченного с приятной кислецой щавеля, - жить в деревне, да не стряпать зелёные щи – это как-то даже не по-нашенски, - смотрю, значит: в просёлочной пыли следы -два взрослых и один дитячий, едва примятый сандаликами.  Улыбнулась: не успели приехать, не стерпели - скорей на пруд за карасьвой, или за куманикой в Хильмечки  спровадились. Так она ещё не поспела. Ну, ничего, нагуляются, налюбуются!.. И округа человечьих голосов, радуясь наслушается, душу отведёт.
Дрожит над просёлком марево. На обочине трещат, выпрыгивают из-под ног кузнечики, клубится над цветущей луговой овсяницей лёгкое облачко, чуть колышутся на июньском ветерке полевые цветы – какие-то душистые, не разобрать, – то ли чабрец, то ли душица. Спросить бы, да не у кого – на десятки вёрст полдневное солнце, трава да ничего и никого не сумевшая забыть дедовская глушь.