Юродивый Часть 1 Барин

Рассказ опубликован в журнале "Смена", февраль 2026г.

Юродивый

Пролог

Эти необычные дни в конце февраля приносили с собой не только предчувствие весны и ощущения праздника, но и немалые беспорядки. Москва отмечала Масленицу. Всюду возникали стихийные базары, по городу разгуливали  скоморохи, да ряженые,  мимо по заснеженным улицам  проносились тройки с бубенцами. То там, то тут под гармошку выплясывали подвыпившие мужики, да бабы. Ребятишки под ногами мешались. В ресторанах пели шумные цыгане. В людных местах толпились попрошайки. Немало их было и на этой ярмарке.
– Махорочкой не угостите, господин хороший? – стоял он, склонившись перед чёрной каретой с позолоченными вензелями – А можа грошик пожертвуетя?
Изнутри через стекло на убогого взглянул дородный господин в собольей шубе и в песцовой шапке. Он тут же скривился, погладил окладистую бороду и рявкнул:
– А ну, пошёл прочь, мерзавец! Тебя ещё мне здесь не хватало!
Но попрошайка не унимался, тем более что и карета никуда не уезжала. Извозчик крыл последними словами торговку, что не давала ему проехать. Она рассыпала свой товар прямо на проезжей части, а теперь охая, да ахая, его собирала. Вокруг толпились зеваки, мужики гоготали, бабы судачили. И ямщик всё больше  раздражался. Ругал и людей, и московские улочки, и эту ярмарку. Даже высоким сугробам досталось…
И лишь юродивый, ничего вокруг не замечая, всё кланялся. Барин с отвращением посмотрел на него. Попрошайка и, впрямь, был жалок. Чумазое лицо всё в язвах,  на голове какая-то тряпка, истлевший кафтан, на ногах дырявые лапти. Он вдыхал морозный воздух и как чахоточный кашлял.
– Помрёте ведь скоро, Елизар Савич – вдруг произнёс он жалостливо. – Не скупитесь, подайте на пропитание…
Пассажир неожиданно дёрнулся, обомлев от такой наглости:
– Ты откуда меня, собака, знаешь!?
– Так я всё про всех знаю. Завтра, говорю, в полдень и представитесь. А я уж за вас молитовку почитаю…
– Что?! – завопил барин, хотел было выйти из кареты, но тучное тело его тут же плюхнулось на кресло обратно.
Экипаж неожиданно тронулся и покатил по набережной.
Юродивый посмотрел ему в след.
– Эх, хе, хе, мил человек. А грошик всё ж таки мне пожалел…

Барин

***

Купец первой гильдии Курицын скончался на следующий день, в своём особняке, во время чаепития с домочадцами. Он подавился тульским пряником, да так и не смог его откашлять. Несчастный весь покраснел, повалился на пол и застыл словно статуя…
А жизнь в Москве продолжалась. Пришла весна, и вот уже и снег начал таять, и потекли ручьи, и появились первые проталины. А Лёшка–юродивый всё так и бродяжничал.
Ночевал, где придётся – то на чердаке, то в подвале, случалось, и  в парадные захаживал. И нигде ему не были рады, отовсюду бездомного выгоняли, жандармы даже били палками. И никто никогда не проявил сострадания. Ещё бы! Весь оборванный, грязный, к тому же Алексей постоянно чесался. Проклятые вши его одолевали…
А уж, сколько ему было лет? Он и сам запамятовал. Мать его убили французы ещё в 12-ом, ну а теперь уже шёл 49-ый…
Так и жил Алёша без дома,  без семьи, без отца и матери…
Правда, кое-какие воспоминания у него ещё оставались.
Он помнил матушку в кружевном бальном платье, и как он ребёнком бегал среди знатных господ по огромному залу, и как играл оркестр, и как все танцевали. А потом в Москве начались пожары, дым, копоть кругом,  суета, паника. Горожане, чтобы спастись, свои дома покидали. А вот мать Алёши всё не решалась, пока однажды не испытала нечто ужасное. Вооружённые люди в синих мундирах и в треугольных шляпах как-то ночью ворвались в её усадьбу, убили слуг, стали имущество грабить, а потом добрались и до винных подвалов, опустошили их и, наконец, угомонились окончательно.  И лишь тогда несчастная выбралась из укрытия, где вместе с сыном прятались, выскочила через чёрный ход, села в коляску и, сама погоняя коня,  в сторону столицы отправилась. Однако не успели беглецы доехать до Петербургского тракта, как тут же их обстреляли.  Мать Алексея от ранения скончалась сразу, а его схватил какой–то крепкий малый. Французский капрал с чёрными бакенбардами  швырнул Алёшку к ближайшему оврагу,  сел за поводья и укатил, даже не оборачиваясь.
Алексей, тогда совсем один остался, долго сидел с бездыханной  матерью, горько плакал, а потом воспоминания его обрывались.  Но после возникала картина иная. Босая крестьянка в ветхой избе под образами, чугуны на столе, скрипучая прялка,  большой сундук, печка вся в саже и он у окна на лавке.
Больше несчастный ничего вспомнить не мог. И как оказался снова в Москве, и почему так долго бродяжничал, и где его дом, сгорел или цел остался? А впрочем, это Алёшку давно уже не волновало.  Наесться бы досыта, да согреться где-нибудь в кочегарке.
– А, правда, Лексей, что ты был когда-то барином? – вдруг спросил его одноногий мужик, бывший гусар, а теперь пьяница.
Они сидели с ним у Кремлёвской стены и попрошайничали.
– Не знаю, Филя, не знаю – вздохнул Алексей. – Иной раз что-то припоминаю. Как в храме за матушкин подол держался. А платье у неё было такое голубое, атласное. А потом ещё лестница стоит перед глазами, она как будто бы с гербами. Вот и всё, пожалуй…
Пьяный Филька посмотрел на рассказчика, достал бутыль,  выпил из неё бражки, занюхал грязным рукавом и снова на собеседника уставился.
На вид Алёшка был довольно моложавым, правда, болезненным, чахлым. Русые кудри его давно уже превратились в паклю, щетинистые щёки впали, вокруг глазниц чёрные круги образовались и только голубые глаза тёплым светом сияли. В общем, блаженный, не иначе…
– Да, Лексей, ну, ты и сказочник. Ну, подмастерьем был, это я понимаю, ну чтобы барином  – усмехнулся бывший вояка. – Это ж надо такое себе представить. Ты хоть об этом никому не рассказывай, а то ж засмеют собаки…
– А я и не рассказываю – вздохнул попрошайка. – Тебе разве что…
Мужчины замолчали, а после Филимон закатил глаза, посмотрел на ворон, что в небе, каркали, и затянул жалостливо:
– Подайте, люди добрые, на пропитание. Подайте калеке за Христа ради…
В это время мимо нищих по брусчатке проходили горожане, женщины приподнимали длинные юбки, чтобы в снежной каше их не испачкать, мужчины, придерживая цилиндры,  лужи огибали, кто-то ехал верхом, кто-то на коляске. И никто на убогих не обращал внимания. И лишь одна дама к ним подошла. Пожилая особа в тёмной накидке и в чёрной шляпе с вуалью протянула страждущим целковый и ассигнацию.
– Помолитесь, господа, за усопшего раба Божьего Николая…
– Благодарствую – кивнул Филимон и тут же мятую купюру спрятал за пазуху.
А Алексей со своим целковым так и стоял. Он внимательно посмотрел на щедрую барыню.
– А Николай – это сынок ваш? – вдруг спросил он, сжимая в руках заячью шапку.
– Да, – вздохнула женщина – младший. Он исчез уже много лет назад. И где сейчас, не знаю.  Сгинул, наверное,  мой бедный мальчик…
Несчастная всхлипнула и рукой в чёрной ажурной перчатке прикрыла глаза. И в этот момент Алексей ей сказал:
– Вы уж на меня, матушка, не серчайте. Только напрасно вы оплакиваете сынка. Жив ваш Николай. С  плохими господами он связался. А вам об этом ничего не рассказывал.  Вижу, влюбился он в молодую даму, а та заманила его в Петербург тайно. Там её брат вместе со своими  дружками вашего сына избили и ограбили.  В  лазарете он потом долго лежал. Да, пока поправился.  Но теперь уже всё хорошо, домой ваш Николенька собирается. Ждите его на пасху…

***

Если бы он только знал, что с ним случится дальше, может быть и не стал несчастную мать утешать, и встретила бы она своего сыночка сама. А так. Понеслась об Алексее молва по всей Москве и губернской окраине. И потянулись к нему людишки разные со своими бедами, да несчастьями. И все просили помочь, рассудить, подсказать. Его разыскивали всюду, где бы он ни бывал. И жизнь Алёшки превратилась в сущий ад.
Хотя  было в этом во всём и приятное обстоятельство. С недавних пор Алексей уже на паперть не стоял, ведь люди за его предсказания приносили ему деньги сами. И теперь Алёша не только был сыт, но и угол снимал в Афанасьевском переулке у госпожи Кулагиной. И это для него было истинным счастьем. Своя кровать, стул, стол, шкаф, и даже секретер с потайными ящичками, и не важно, что по  облезлым стенам бегали тараканы, и ветер в трубах гулял. Зато, ему было, где от этого мира спрятаться. А ещё Алексей теперь по субботам мылся в бане, цирюльника посещал,  и даже приоделся на ярмарке.  Красная косоворотка, полосатые штаны, картуз, сапоги, зипун из чёрной ткани. В общем, походил он теперь на деревенского франта.
Но Алексей перемен в себе не замечал, да и некогда было ему красоваться, потому что в последнее время он сам себе не принадлежал. Везде и всюду его люди окружали. Они ходили за ним буквально по пятам, хватали за руки, караулили возле дома, на лестнице в подъезде ждали. И всё просили, кланялись. А Алексей никому и не отказывал, если мог, помогал.
Хотя и просьбы к нему случались разные. Например, помочь разыскать заплутавшую козу, или глянуть, не украл ли сосед новые валенки. Но были и иные пожелания. Многие будущим интересовались или хотели со своими усопшими связаться. Вот уж их Алексей поистине удивлял, ведь и с покойниками он тоже общался. Видел их как живых везде и очень часто. И давно уже перестал бояться. А чего бояться-то? Приходят себе, да в грехах своих каются. Вот последним, к примеру, явился к нему крестьянин Макар Игнатов, встал за спиной своей супруги Агафьи, которая в это время Алексею душу изливала:
– Ты уж ему, милок, передай, помирает дочка-то наша – высморкалась женщина в какую-то тряпку и ею же глаза утирать стала. – А барин-собака опять оброк подымает, а то не видит, что в избе одни ребятишки малые. Я уж ему в услужение отдала нашего Васю, так уж он шибко его обижает. Плёткой бьёт, а то и вожжами…
Женщина немного помолчала, посмотрела на Алексея, на голове цветастый платок поправила.
– А вот Степанидушка у нас захворала. Выживет, али нет, не знаю… Что он говорит-то тебе, окаянный? Аль не слышит меня?
Алексей вздохнул, со стула поднялся, прошёлся по комнате и снова вернулся обратно.
– Он говорит, исповедаться вашей дочери надобно. Батюшку позови к ней на днях…
– Понятно – выдохнула Агафья. –  Значит, и дочь у меня забирает. Мало, что и сам от попойки скончался, так ещё и тащит туда дитя. А мне-то как жить дальше? Разве ж я одна-то с такой оравой управлюсь? Год нонче не урожайный, коровёнка подохла недавно. Только и знаем, что с хлеба на воду перебиваемся. Боюсь, до весны и не дотянем...
Несчастная снова заплакала. А Алексей пошарил у себя по карманам, достал ассигнации, что до этого вручили ему купец Панин, коллежский секретарь Иванов, да дама, которая не пожелала представиться,  и протянул их растерянной бабе.
– Вот возьми. Твой Макар велит на эти деньги корову тебе купить, детям одежонки справить, да запасти пудов десять муки. Будешь своим ребятишкам блины по воскресеньям стряпать. И ещё, дочь схорони, как полагается…
–  Ой, батюшки – обомлела крестьянка, трясущимися руками взяла купюры, в карман передника спрятала и снова на Алексея уставилась.
– Спаси тебя Господи, кормилец ты наш ненаглядный. Век за тебя молиться стану – она немного подумала и добавила. – А Макару передай, всё сделаю как надо…