Клубничный день

Сад у Бауэров был маленьким, но ухоженным. Елена любила возиться с растениями — говорила, что это успокаивает нервы. Грядки с зеленью, кусты смородины, три яблони и, конечно, клубника. Целая плантация — сортов пять, от мелкой и дико сладкой до крупной, похожей на маленькие красные сердечки.
В тот день солнце пекло нещадно. Я стоял на коленях в грязи — несмотря на Еленины предупреждения надеть что-то ненужное, — и срывал ягоды одну за другой, складывая в пластиковое ведёрко. Кайус ползал рядом, светлые волосы выбились из пучка и падали на лицо.
— Это бессмысленно, — сказал я, вытирая лоб рукавом. — Мы никогда не съедим столько.
— Мама сделает варенье, — ответил он. — И заморозит,  на пироги,  на компоты. И просто так.
— Твоя мама фанат клубники.
— Твоя тоже, — он улыбнулся. — Приёмная, но всё же.
Я не спорил. Елена и правда была моей мамой — не по крови, а по чему-то гораздо более важному.
— Слушай, — Кайус отряхнул колени и сел на траву. — А давай позовём Джейн и Алека? У них, кажется, нет клубники. Им тоже надо запастись на зиму.
Я поморщился. Не потому, что не хотел их видеть — а потому, что не был уверен, что хочу делиться этим пространством. Нашим пространством. Садом, где мы с Кайусом проводили столько часов — болтая, читая, просто лёжа в траве и смотря на облака.
— Они не будут мешать, — сказал Кайус, будто прочитав мои мысли. — Они наши друзья.
— Ладно, — сдался я. — Звони.
Джейн и Алек приехали через полчаса — на Алековом старом велосипеде, где Джейн сидела на багажнике, обхватив его за талию, и смеялась так, что было слышно за квартал.
— Офигеть! — сказала Джейн, увидев грядки. — У вас тут клубничное королевство!
— Только не топчите рассаду, — предупредил Кайус. — Мама убьёт.
Мы собирали клубнику вчетвером. Я в своей старой футболке, которую не жалко, Кайус в шортах и панаме — он надел её чтобы не сгореть, но выглядел в ней как персонаж французского кино. Джейн в джинсовом комбинезоне, с двумя хвостиками, и Алек в выцветшей футболке группы, которую я не узнал.
— Аро, ты сегодня молчаливый, — заметила Джейн, когда мы закончили и пошли в дом — мыть ягоды и обедать.
— Просто думаю, — ответил я.
— Опять философствуешь?
— Типа того.
Елена накрыла на стол в беседке — картошка с укропом, салат из свежих овощей, домашний хлеб и, конечно, клубника со сливками. Пахло летом, детством и чем-то ещё — тем, что я не мог назвать.
Мы ели, болтали о пустяках — о школе, о лагере, о том, что осенью будет десятый класс и, наверное, новые учителя. Джейн рассказывала, как они с Алеком чуть не утонули на речке, Алек оправдывался, что это она его толкнула, Кайус смеялся так, что чуть не подавился.
А потом я сказал:
— Я хочу вам кое-что рассказать.
Джейн и Алек замолчали, посмотрели на меня.
— Ты чего такой серьёзный? — спросил Алек.
— Потому что это серьёзно, — ответил я. — Я… у меня есть диагноз. Который я долго скрывал. Даже от вас.
Я посмотрел на Кайуса. Он кивнул — мол, давай, я рядом.
— Я бесплоден, — сказал я. — Мне сказали в шестнадцать, на медосмотре. Что я не могу иметь детей. Никогда. С вероятностью девяносто семь процентов.
Тишина.
Джейн опустила вилку. Алек замер с куском хлеба, не донеся до рта.
Я ждал. Ждал, что они скажут «не переживай», «усыновить можно», «тебе всего шестнадцать, это не точно». Или, что хуже, встанут и уйдут — потому что кто хочет дружить с «бракованным»?
Джейн заплакала.
— Аро… — она встала, обошла стол и обняла меня. Крепко, по-настоящему, так, что я почувствовал, как её плечи дрожат. — Мне так жаль. Мне так жаль, что ты через это прошёл. Один.
— Не один, — я посмотрел на Кайуса. — Со мной был он.
Алек подошёл и положил руку мне на плечо — по-мужски, как умеют только те, кто не умеет говорить о чувствах.
— Ты наш друг, — сказал он. — Был, есть и будешь. Дети — это не главное. Главное — ты.
— И Кайус, — добавила Джейн, вытирая слёзы.
— И Кайус, — согласился Алек.
Я не плакал. Но внутри что-то разжалось — то, что сжималось годами, с того самого апрельско
го дня в кабинете уролога. Я не знал, что они примут. Не знал, что не отвернутся. А они приняли. Не отвернулись.
— Вы странные, — сказал я, — но спасибо.
— Это ты странный, — усмехнулся Алек. — Мы нормальные.
— Никто из нас не нормальный, — сказал Кайус. — И это прекрасно.
Мы доели обед. Елена принесла пирог с клубникой и чай. Джейн всё ещё шмыгала носом, но уже улыбалась. Алек рассказывал анекдот, который никто не слушал. Я сидел и смотрел на них — и думал о том, как мало нужно для счастья. Просто быть принятым. Просто быть услышанным.
— Аро, — спросила Джейн, когда мы провожали их до калитки. — Ты злился на нас? Что мы — нормальные? Что у нас всё… как положено?
— Злился, — честно ответил я. — Но прошло. Юлия Васильевна помогла.
— Хорошая у тебя психолог, — сказал Алек.
— Лучшая.
Мы обнялись на прощание. Джейн пообещала приехать на выходные помочь с вареньем, Алек сказал, что привезёт свою гитару — «устроим джем». Кайус стоял рядом и улыбался.
— Ты молодец, — сказал он, когда они уехали.
— Что?
— Что рассказал. Что не побоялся.
— Боялся, — ответил я. — Очень боялся.
— Но рассказал.
— Потому что ты был рядом.
Кайус обнял меня, и я уткнулся носом в его плечо. Пахло солнцем, клубникой и домом.
— Пойдём, — сказал он. — Поможешь мне ягоды перебрать.
— Не хочу.
— А надо.
— Ты — моя надо, — буркнул я, но пошёл.
Вечером, когда мы сидели на крыльце и смотрели на закат, я вдруг подумал: а ведь это и есть жизнь. Не та, о которой мечтаешь в детстве — про принцев, замки и счастливый конец. А другая — где есть боль, страх, диагнозы. Но где есть и клубника в саду, и друзья, которые не предают, и парень, который держит за руку, даже когда ты самый невыносимый.
— Кай, — сказал я.
— Мм?
— Спасибо. Что уговорил меня позвать их.
— Не за что.
— Нет, правда. Если бы не ты, я бы так и молчал. И они бы не узнали.
— Узнали бы, — ответил он. — Рано или поздно. Ты не умеешь долго молчать о важном.
— Это ты про себя?
— Про нас.
Я улыбнулся и придвинулся ближе. Где-то в траве стрекотали кузнечики, на небе зажигались первые звёзды, и пахло летом — тем самым, которое я запомню навсегда. Как день, когда я перестал бояться. Хотя бы чуть-чуть.