Боги живут в столице

Ближе к полуночи звуки в квартире стихли. Повинуясь какому-то необъяснимому порыву и отчего-то стараясь дышать как можно тише, Вика вынырнула из безопасного плена своей комнаты и, медленно переступая босыми ступнями по холодному линолеуму, сделала несколько шагов по коридору. Выкрашенная белой глянцевой краской и оттого хорошо заметная в темноте дверь, находящаяся у нее на пути, была заперта. Вика выудила из кармана домашних шорт заранее заготовленный маленький ключик на замусоленном шнурке, наощупь вставила и два раза провернула его против часовой стрелки в замочной скважине. Комната встретила ее знакомым запахом корвалола и, как ей показалось, затхлым пудрово-помадным ароматом гримерки и ящика со старыми кремами.
Эта двенадцатиметровая комната некогда была ее убежищем. Безопасным и уютным уголком. Но после смерти бабушки она в один миг превратилась из сказочного королевства в пыльную темницу.
Помешкав, Вика переступила порог и потянула за собой старую стальную ручку. Дверь плотно закрылась благодаря прибитой на торец резинке от шланга. Через не до конца сведенные портьеры пробивался столб тепло-желтого мерцающего света от фонарного столба, который, сколько она себя помнила, всегда торчал под окном.
Вика поежилась. Несмотря на теплый и на удивление сухой московский октябрь, из-за резкого спада температуры по ночам в сталинской квартире становилось промозгло и неуютно. В бабушкиной комнате, единственной из всех, не заменили окно на современное евро, отчего уже изрядно рассохшаяся рама пропускала холод даже через плотную ткань штор.
Вику зазнобило. Желтый свет и ее собственная лиловая тень сплелись в причудливые фигуры на старомодных бумажных обоях, заставив девочку вздрогнуть. Табун мурашек, пробежав по ее телу, повис в районе коленок всей своей массой. В завываниях осеннего ветра за окном, как это водится по ночам, да еще и не в своей спальне, девочке послышалось ее имя: «Ви-и-и-ка-а-а». Загадочные звуки оттолкнулись от стен и прозвенели над ней, за ней и, как ей показалось, даже под ней.
— Ви-и-и-ка-а-а… — захрипел кто-то, чье присутствие она отчетливо ощущала каждым волоском своего тела. Девочка, оцепенев от страха, замотала головой, задержала дыхание. Подумала, что если замереть, зажмуриться и как следует втянуть голову в плечи, то ее никто и не заметит. Такой детский способ помогал ей не один раз. Вот только кто мог находиться в этой уже год как запертой комнате и внушать ей первобытный страх, Вика не знала.
Бабушка умерла прошлой осенью, и все это время комната стаяла закрытая, словно то была и не комната вовсе, а заброшенный дворец с нарядами и реквизитом.
Девочка набрала воздух в легкие и открыла глаза. В зеркале справа отражалась ее собственная тень. На негнущихся ногах, словно в трансе, она двинулась к комоду, над которым была закреплена витиеватая позолоченная рама. С помощью спичек, которые лежали тут же, зажгла свечу. Комнату озарил тусклый сливочный свет.
После смерти бабушки мама заперла комнату на ключ и запретила дочери даже приближаться к ней. Ей не нравилось, что пятнадцатилетний подросток вместо современных увлечений каждую свободную минуту примеряет старые концертные платья, красит губы жирной помадой, а глаза — не менее жирным карандашом. А иной раз даже     пытается     изображать     перед зеркалом     бабушкин взгляд с поволокой или так же, как и она, сдержанно приседать в реверансе. Хорошо, что у дочери, в отличие от матери, слуха и голоса не было никакого. Вика сначала пыталась спорить с мамой, но потом отступила. Но каждый раз, проходя мимо двери или оставаясь в квартире одна, она из раза в раз замирала перед выкрашенным в белый цвет дверным полотном.
У соседей сверху что-то упало, захныкал ребенок. И девочка, сбросив с себя оцепенение, подошла к огромному шкафу с бабушкиными нарядами. На самом деле ей и идти-то особо не пришлось. Он возник перед ней сам, надвинулся, приглашая в свои темные загадочные чертоги, как в детстве. Она пряталась в него от родителей, когда бабушка, облачившись в одно из своих концертных платьев, уезжала петь на сцену столичного дворца культуры.
Дрожащими холодными пальцами Вика прикоснулась к декоративному крючку и, потянув дверцу шкафа на себя, отворила ее. Без характерного для всех старых шифоньеров скрипа и визга.
— Ви-и-и-ка-а-а, — услышала она откуда-то слева и, повернув голову в сторону звука, почувствовала, как сердце словно заледенело. Чья-то холодная рука будто сжала его, раскинув прохладу по всей грудной клетке. Вика судорожно вздохнула, уставившись в зеркало. Из его черного нутра на нее смотрела прекрасная женщина с бледным лицом и светло-русыми, как и у самой Вики, длинными волнистыми волосами. Лазурное одеяние незнакомки искрилось в свете луны, которая теперь светила в окно вместо фонаря из щели между штор.
Вика хотела закричать, выбежать прочь, но двигаться в эту минуту могли только ее испуганные глаза. Сквозь широко распахнутые веки она увидела, как девушка отделилась от зеркала и, став вдруг выпуклой, двинулась прямо на нее…
                ***
— Вика, ты заходила в бабушкину комнату? — мама, Людмила Ивановна, сверкая глянцевыми, морковного цвета губами, нависла над ней. — И зачем ты разворошила шкаф?
Вика еще не опомнилась от дурного сна, в котором женщина в шикарном платье с белоснежными кружевами сперва по очереди примерила все бабушкины концертные наряды, хохоча и крутясь перед зеркалом, а после утянула ее за собой в загадочную бездну зазеркалья, где катала девочку по реке на лодке. Взад и вперед, взад и вперед. Вокруг было темно, прохладно и плавали красивые лебеди. Они не свистели и не трубили, как положено птицам этого вида, а воспроизводили совершенно несвойственные им звуки. Это было причудливое сочетание жалобного крика чибиса с клекотом ястреба и кукушечным припевом. При этом певуны искусно меняли модуляцию своих голосов. Девочка никогда не интересовалась птицами и слабо представляла себе, кто такой чибис, но отчего-то именно это сравнение само пришло ей в голову.
— Вика!
— Разворошила… — на автомате повторила она, голова была тяжелая после сна.
— Я спрашиваю: зачем ты раскидала платья? И где ты взяла ключ? — Людмила Ивановна двинулась к окну и раздвинула занавески. Комнату залило редкое для московского октября солнце.
— Я ничего не трогала, — Вика резко села на постели. Она не могла понять, чего хочет от нее мама в такую рань. Круглый циферблат на стене показывал восемь тридцать утра.
Одетая в широкие джинсы с накладными карманами и в кожаную черную куртку мама закатила ярко накрашенные глаза:
— Не я же вывалила вещи из шкафа на кровать. Ты что-то искала? А потом, смягчившись, присела на краешек дивана:
— Викочка, я понимаю, что ты переживаешь, но бабушки больше нет и нужно жить дальше. И потом… эти твои старомодные пристрастия в одежде. Ведь я же могу сшить тебе что-то молодежное…
— Мама, я ничего не трогала! Почему ты меня постоянно во всем обвиняешь? Может, ты сама это сделала, чтобы свалить все на меня?!
— Да что ты такое говоришь?!
На пороге комнаты возник папа, Андрей Дмитриевич, в изрядно потертых на коленях светлых джинсах и в вязаном свитере. Он на ходу натягивал на босую ногу шерстяной носок.
— Пап, ну хоть ты ей скажи!
— Так, девочки! Пусть мама идет в свой Дом мод, — он гротескно выделил два последних слова, — а мы с тобой, дочь, поедем на рыбалку. Только предварительно приберемся в комнате у бабушки. И закроем дверь, — он округлил глаза, ища поддержки у дочери.
— На рыбалку? С кем? — мама подошла к шкафу-купе, который недавно приобрели в комнату Вики, и, критически окинув себя взглядом, поправила и без того идеально уложенные мелированные «под зебру» волосы. — Сегодня же пятница. Викина классная обязательно будет звонить домой, а если не дозвонится, то на работу. И что я ей скажу?
— Скажешь, что я отправилась на тот свет вслед за единственным человеком, который меня понимал, — Вика фыркнула и, выпрыгнув из-под одеяла, выбежала из комнаты.
— Куда? Вика, мы не договорили! — взвизгнула Людмила Ивановна. — И в кого она такая вредная? — обратилась она к мужу.
— Оставь девочку в покое, — Андрей Дмитриевич приобнял жену за талию, но та, скорчив брезгливую гримасу, вырвалась из мужниных объятий.
Каждый рабочий день женщина наблюдала в закроечном цехе столичного кутюрье в модных камзолах и шейных платках, который обычно заглядывал к ним по утрам. Поэтому ее собственный муж казался ей, что называется, простоватым.
— Мне пора. В метро скоро будет не протолкнуться.
— В метро всегда не протолкнуться, Людочка, — вздохнул Андрей Дмитриевич и прибавил: — Если мы не вернемся, значит, остались у Семена, не теряй нас.
— Да уж не потеряю. Следи там за ней, — вздохнула мама и уже с порога крикнула: — Рыбу чистить не буду! На меня в этом вопросе не рассчитывайте.
— Кто бы сомневался, — пробурчал себе под нос папа и устало опустился на диван.
После смерти бабушки семейства, Полины Александровны, супруга, избавившись от материнского авторитета, пропадала в своем Доме мод до ночи и выглядеть стала, как все эти девицы со страниц дочкиных журналов «Cool Girl». В этом сомнительном издании девочек-подростков учили покорять сердца парней и, как ему казалось, разводить парней на деньги и подарки. Помимо многочисленных статей о музыкантах, актерах и спортсменах, журнал также якобы оказывал подросткам психологическую поддержку и занимался секспросветом. Андрею Дмитриевичу почему-то казалось, что это была первая ласточка в расшатывании моральных устоев российских подростков. По его мнению, на страницах журналов подростков учили деградировать и давали порой очень спорные советы. Но его супруга считала иначе.
— Она современная девушка, — говорила Людочка. — Пусть знает о том, какие бывают проблемы у подростков ее возраста и чем они живут. Может, перестанет думать об этих своих старомодных платьях.
                ***
В электричке было тепло и почти пусто. Они поставили отцовский рюкзак на пол, и Вика, сняв кроссовки, взгромоздила на него ноги в белых носочках.
— Пап, а дядю Семена ты давно знаешь? — она зевнула и посмотрела на отца.
— Сема одноклассник мой. Я же рассказывал.
— Странный он какой-то, — девочка потерла глаза.
— Он всегда такой был, не от мира сего. Еще в школе заводил эти свои разговоры, что даже за Большим взрывом кто-то стоит.
— Ты имеешь в виду богов и все такое… языческое?
— Ага, — взъерошил папа светлые волосы, которые всегда торчали в разные стороны, делая его похожим скорее на непослушного подростка, нежели на тридцатипятилетнего юриста.
— По-моему, это вполне логично. Большой взрыв всего лишь объясняет образование Вселенной, а не жизнь в ней.
— Вот и Семен так считает. Забывает о науке, списывая все на богов и демонов.
— Но ведь одно не исключает другого?! И потом, дядя Семен не сумасшедший какой-нибудь. Он ведь не отрастил себе бороду до колен, не перестал мыться и ездить на метро. Даже в Макдональдсе ест, что как раз и подтверждает…
— Серьезно?! — папа не на шутку развеселился, и вокруг его серо-зеленых, как и у Вики, глаз образовалась сеточка из морщин.
— Ага, мы с Санькой видели его как-то после школы, — и, немного помолчав, девочка добавила: — Все равно он странный, и взгляд у него такой неприятный. Неживой, что ли. Наверное, он тоже чего-то боится.
— Семен-то? Мне иногда кажется, что он вообще не способен на чувства. А чего, ты думаешь, он может бояться?
— Ну, знаешь, мы все словно находимся в лавине… катаклизмов. Не знаю, как объяснить. Она куда-то несется, а мы все несемся в ее потоке. Ничего не контролируем. От нас ничего не зависит. И вот, когда все рухнет, то нужно же как-то выживать… А рухнет оно обязательно, рано или поздно.
Отец посмотрел на дочь серьезно:
— Сложные разговоры мы с тобой затеяли, дочь. Взрослая ты у меня совсем. И откуда только у тебя эти мысли?
— Пап, я читаю и смотрю телевизор… Да и с бабушкой мы много чего обсуждали. Она тоже боялась, — Вика опять зевнула. — Говорила, что нужно как-то смириться, что тебя скоро не будет, — в ее глазах заблестели слезы, то ли от бесконечного зевания, то ли от грусти.
— А ты не выспалась, что ли? — перевел тему папа и посмотрел на ее сероватое лицо.
Его жена Люда была красавицей, да и он вполне ничего, а вот Вика вся пошла в бабушку. Породистая, конечно, но совершенно непривлекательная и блеклая. По вздернутому носу девочки скользнул лучик, и она смешно зажмурилась, прячась от света.
— Сны такие красочные всю ночь снились. Устала даже немного. — У-у-у, везет тебе, а мне уже давно ничего не снится. А может,
снится, да я не помню ничего. А ты… правда не разбрасывала ничего у бабушки?
— Пап, ну ты чего? Думаешь, я сумасшедшая?
— Да я так спросил, на всякий случай. Ну прости, — притянув дочь за русую голову к своей груди, он чмокнул ее в висок.
— Пап, давай без этих твоих любимых нежностей! Что ты со мной, как с маленькой, — Вика вырвалась, отъезжая от него тяжеленькой попкой по скользкой скамейке.
— Ну прости, — повторил отец. — Такая же недотрога, как и твоя мать, — грустно вздохнул он и в сердцах махнул рукой.
— Па-а-ап, да ладно тебе! Ну, пап, — она тут же придвинулась и обхватила его за руку.
— Да ничего, не бери в голову. Главное — не проехать свою остановку.
                ***
Они вышли на станции и спустились вниз по каменистой насыпи. Впереди раскинулся осенний ржаво-коричневый лес. Чуть поодаль, справа, за высоким забором виднелись разномастные крыши дачных домиков.
Вика с папой неспешно брели по дорожке, все дальше углубляясь с лес. Через несколько километров сосны расступились, открыв расчищенную поляну, на которой высился крепкий сруб. Это и был рыбацкий домик Семена. Вокруг витал слабый запах багульника, прилетающий с клюквенного болота неподалеку, и сосновой смолы. Ароматы леса опьяняли. Вике вдруг показалось, что она долго находилась в запертой комнате, а потом вдруг сразу очутилась в сосновом бору с его избытком кислорода и фитонцидов.
У крыльца их встретил сам хозяин. На нем был серый свитер с закатанными рукавами и бурая меховая жилетка, чем-то напоминающая по цвету птичье перо или выделанную кожу. Мужчины пожали друг другу руки и, махнув Вике, поднялись в дом по высокому грубо сколоченному крыльцу.
Сохраняя молчание, Степан достал из котомки эмалированную кастрюльку с отварным картофелем в мундире и поставил ее на дощатый, некогда выкрашенный стол. Затем выложил на расстеленный газетный лист молодые луковые перья и ажурные веточки петрушки с пушистым укропом. Отец в долгу не остался и в свою очередь выудил из рюкзака две стеклянные банки с кабачковой икрой и маринованными опятами.
Ловко вскрыв складным ножичком две консервы с говяжьей тушенкой, хозяин дома отрезал жестяные кружочки и зашвырнул их в картонную коробку в углу. С еле слышным свистом всасывая воздух правым уголком синеватых бескровных губ, Семен, поглядывая на Вику, вытащил из-за пазухи и поставил на стол бутыль с мутной, словно разбавленной молоком, жидкостью.
«Самогон, — догадалась девочка. — Удочек не видно, рыбачить не пойдут. Пить будут».
Она окинула взглядом нехитрое убранство дома. Собственноручно сваренная буржуйка с толстой трубой в углу, три койки по стенам, старенький стол и несколько табуреток, на которых громоздились старые газеты, журналы и разные мелочи. У порога были свалены в     кучу инструменты и     висел рукомойник с подставленным снизу ведром. В углу уже знакомая картонная коробка из-под телевизора с мусором.
— Будем здоровы, — поднял Семен наполненный на одну треть стакан и, уставившись в окно, залпом опрокинул его.
— Будем, Семен, будем, — вздохнул отец и последовал его примеру.
— А ты это, картоху-то бери, — обратился странный хозяин к Вике. — Где-то соль у меня здесь была, — засуетился он, хрумкая луком и обнажая на удивление крепкие и ровные зубы. Выудив из встроенного в стол ящика спичечный коробок с белыми кристалликами, он протянул его Вике, добавив: — И табуретку возьми себе, вон стоит. Только убери с нее все.
Они с отцом еще несколько раз выпили, заедая самогон нехитрой закуской. Вика сидела на стуле, по самый нос закутавшись в отцовскую болоньевую куртку. Дом еще не прогрелся. Было прохладно.
— А ты это, школу прогуливаешь, что ли? — обратился к ней Семен.
— Прогуливаю, — робко улыбнулась Вика. — Папа рыбалку обещал.
— Да это я так, для мамы, — уточнил отец, присаживаясь на подоконник, недалеко от которого стоял стол. — Ты бы здесь, Сема, как-то облагородил, что ли, все. А то ни стульев нормальных, не посуды, ничего…
— Да мне и так нормально, — ухмыльнулся тот. — Не для красоты это место. Ты иди погуляй, воздухом подыши. Мы тут приберем пока, — обратился он уже к Вике.
Его черные, словно матовые, глаза ничего не выражали. В остальном же Семен выглядел вполне обычно. Крепко сложенный, с прямой спиной и короткими, под цвет древесной коры волосами, он держался отстраненно. И было совершенно непонятно: недоволен он чем-то, печалится или это его обычное состояние.
Вика вышла из дома. Жилище находилось в отдалении, в лесу, но сквозь деревья отчетливо проглядывали столбы ЛЭП. Территория участка не была огорожена, но с трех сторон ее окружали добротно сколоченные хозяйственные постройки. Рядом с ними девочка обнаружила колодец. Бетонные бортики возвышались над землей на метр, а сверху он на две трети был прикрыт железным листом с приваренной ручкой, к которой за цепочку крепилось новенькое жестяное ведро. Вика несколько минут рассматривала источник воды, а потом зачем-то навалилась животом на бетонный бортик и просунула голову в отверстие. Повеяло холодом и сыростью. Но в то же время чем-то приятным и земляным.
— Заберет она тебя, — вдруг услышала она чей-то голос и от неожиданности резко дернулась, больно ударившись головой о железный лист. — Там и останешься.
Девочка почувствовала, как чья-то сильная рука схватила ее за куртку сзади и, приподняв над землей, легонько опустила на ноги. В изумлении обернувшись, она увидела перед собой ухмыляющегося Семена. В паре метров от него стоял уже слегка окосевший от самогона отец.
— Кто заберет? Где останусь? — переспросила Вика. — В колод-д-д-це, что ли, — застучала она зубами.
— В колод-д-д-це, что ли, — передразнил тот. — Мара и заберет. Покровительница ихняя, — махнул он в сторону колодца.
— Чья покровительница?
— Мертвых. Морена, Мара… богиня смерти, а еще водная богиня. Кто их разберет-то до конца, богов этих? Ты че, сказок в детстве не читала? Чтобы попасть в другой мир, люди в колодец прыгали или в воду заходили, если не было колодца. Ребеночка когда просили, то в воду ткань кидали. А Змеи там разные, Кощей да чудища страшные и вовсе за морем жили. По ту сторону…
— Вы верите, что есть другой мир? — подняла она на него серо-зеленые глаза.
— А отчего не верить-то? Смерть — всего лишь переход, — сказал он и, помолчав несколько секунд, добавил: — Как и рождение. Ты как с луны свалилась, ей-богу.
— Степка, не дури ей голову. Все эти мифы да легенды разные, — заплетающимся языком проговорил отец. — Они их и так в школе проходят вместо того, чтоб науками заниматься.
— Да что ты все «наука» да «наука»? Люди были охотниками, собирателями и земледельцами задолго до этих твоих технологий. Инстинкты не обманешь. Как, по-твоему, люди выживали, когда вода из крана не текла?
— Но сейчас же течет. И ты прекрасно ей пользуешься, — сверкнул глазами отец и, спохватившись, страдальчески добавил: — Все, пойдемте в дом, холодно, — и он развернулся, нетвердой походкой направившись к срубу.
Вике на мгновение почудилось, что отец больше прикидывался пьяным, чем является им на самом деле. Она часто ловила себя на мысли, что он будто специально горбится, шаркает и скукоживается, стараясь даже с мамой лишний раз не спорить. Такой же был и папин друг. Он иногда нелепо строил фразы и будто намеренно произносил слова на старый лад. Хотя Вика знала, что у Семена есть ученая степень и даже какие-то печатные работы и научные труды. Но она прогнала эту мысль, как совершенно не подающуюся логике, и двинулась вслед за отцом. Семен, ухмыляясь, двинулся следом.
В доме было натоплено, пахло сосновой смолой и витал кисловатый запах нагретого железа. Вику усадили на панцирную койку, застеленную байковым одеялом, и налили в большую кружку чая. Семен достал откуда-то пакетик с мармеладом.
— На вот, погрызи чуток, — шмякнул он ей кулек на колени. — А мы пока тоже чайку попьем. Да, Андрюха? А то не уследим за девкой, чего доброго.
— Викуша, ты бы это… поаккуратней, — согласился отец, наливая кипяток в щербатую кружку.
— Да поняла она все, поняла, — покосился на Вику хозяин.
Они с отцом уселись на табуретки, которые теперь были освобождены от хлама и стояли вдоль стола, и принялись вспоминать одноклассников.
Слушать мужицкие разговоры было скучно, и Вика прикрыла глаза, а потом и вовсе задремала. Сквозь уютное тепло от потрескивающих     в буржуйке дров     до     нее доносились приглушенные мужские голоса. Говорил отец:
— В себя прийти никак не может, как тещи-то не стало, а ты ей какой-то нечистью голову забиваешь, — сердился он.
— Да не боись, Андрюха, перебесится девка, — Семен причмокнул губами, закидывая в рот желтый кусочек мармелада.
— Все равно, ты бы свою эту архаику при ней не упоминал. Всю ночь и так по квартире шаталась туда-сюда, вещи раскидывала. Да и сам понимаешь, возраст у них сейчас переходный. Что в голову придет — неизвестно.
— У-у-у, во дела! Ну, погодь, щас Мара в саван да пеленки землю укутает, ледяную преграду на воду поставит и угомонится девка… до весны. А там посмотрим…
— Да, ядрен батон, Семен! Прекрати ты это мракобесие в самом-то деле! — в сердцах выплюнул отец.
Неожиданная мысль поразила Вику, обрушившись на девочку со звуком гудящего где-то далеко в небе самолета. У нее даже уши заложило: «Ночью у бабушки в комнате… Это был не сон».
                ***
— Снится всякое, — они с подругой, отплевываясь от ветра, стояли на Красной площади.
На пятнадцатилетие Саньке подарили пленочную мыльницу «Олимпик», и ей во что бы то ни стало нужно было сфотографироваться именно на Красной площади.
На подруге была смешная сине-белая вязаная шапка, напоминающая шлем, с мыском между бровями и вязаными ушами, которые шли вдоль щек и заканчивались завязочками. Ветер задорно подбрасывал их вверх, заставляя завязочки биться об раскрасневшееся лицо подруги. В этой своей шапке и с накрашенными глазами Санька выглядела ну очень забавно, и реалистичность сна, который Вика никак не могла забыть, несколько померкла.
В доме Семена ей ничего не снилось, и морозным утром в его остывшем логове, а потом и в промозглой, сырой электричке по пути домой она уже была готова поверить, что Мара в расшитом кружевами платье ей просто привиделась. Сейчас же Вика была в этом почти уверена. Вокруг перемещались небольшие туристические группы, щелкали затворы фотоаппаратов, а до слуха то и дело доносилась иностранная речь.
— Ты была в Мавзолее? — неожиданно спросила подругу Саня. — Нет, а ты?
— И я не была. По мне, это ужасно. Еще и деньги огромные тратятся на содержание. Так папа говорит. Да и вообще, я в детстве боялась умереть и лежать, как Ленин, вечно.
— Ну ты и загнула, — расхохоталась Вика. — Кто тебя положит вместе с ним? Важная фигура!
— Это я сейчас понимаю. А в детстве страшно было. Еще как, — прибавила Саня, засовывая покрасневший нос в ворот куртки. — А что тебе снилось-то?
— Да странное что-то, будто и не сон вовсе. Она из зеркала вылезла и давай бабушкины платья мерить, кружиться в них, хохотать.
— Кто? — не поняла Санька.
— Женщина какая-то. На снежную королеву похожа. Думаю, это была Мара.
— Кто?
— Мара — богиня смерти у язычников. Считалось, что у нее был муж Велес, скотий бог. Таким образом, Мара сопровождала в загробный мир людей, а Велес — животных.
— Вика, мне сейчас стало не только холодно, но еще и страшно. Откуда ты это знаешь? — Санька поежилась, пряча ладошки в рукава куртки.
— Кое-что дядя Семен рассказал, а остальное прочитала. Хоть папа и противник всего этого, но книг у нас дома на эту тему немало.
— С ума сойти! Я бы умерла от страха, если бы мне такое приснилось. И что ты делала в этом своем… сне? — расширила и без того огромные зеленые глаза подруга.
— Да ничего. Сначала испугалась, а потом мне весело стало.
— Весело? Ну у тебя и нервная система, — Санька посмотрела в глазок мыльницы, наводя камеру на Вику. — Замри так, я тебя сейчас на фоне Кремля щелкну, нос чуть вверх, ага, хорошо, — пыталась она перекричать ветер. — А мне ничего не снится. Я поэтому и спать не люблю. Какой смысл-то…
— Папа тоже так говорит, — вздохнула Вика. — Пойдем, я тебя на столбике сфоткаю. Вон, как девочки. Вставай так же и руки в стороны.
— Ну ничего, главное — с ними не уходить, — балансируя с помощью рук на небольшом бетонном ограждении, крикнула подруга.
— С кем? — Вика сделала несколько кадров и протянула подруге руку.
— Ну, с теми, кто снится, — пропыхтела Санька, спрыгивая со своего постамента.
— Уже…
— Что уже? — Не поняла она.
— Мы на лодке плавали с ней… с Марой.
— О-о-о, Вика, ну ты даешь. Сказок, что ли, не читала? Нельзя откликаться и с ними нельзя уходить, — поджала губы Саня. — Я вообще сейчас с тобой разговариваю? Или они подменили тебя? — захихикала она, беря подругу под руку и шмыгая носом. — Пойдем, у меня денег немного есть, съедим что-нибудь. Ветрище такой!
— Пойдем, — Вика послушно последовала за подругой, вспоминая, что и Семен говорил ей про сказки.
А если это был не сон? Вика не понимала, чего хотела от нее ночная гостья. Зачем явилась и что хотела сказать. Вика не хотела впадать в архаику, как выражался папа. Но и играть по правилам,которые ей предлагала мама, ей тоже не нравилось. С этой ее современной сумасшедшей модой, журналами и специально сшитой для Вики одеждой. И почему Вика не может иметь те увлечения, которые ей нравятся? Что в этом такого? Она же не в школу в бабушкиных платьях ходит. Ну крутится перед зеркалом, ну и что? А то, что внешность ей своя не нравится… так не она же виновата, что родилась такой некрасивой.
Эти мысли не давали девочке покоя, пока она, не чувствуя вкуса, засовывала в рот гамбургер, запивая его колой из стаканчика с трубочкой. Потом они еще немного походили с Санькой по магазинам, глазея на вещи в «Охотном ряду», и в свете огней, которые уже зажег вечерний город, вернулись домой. Санька жила в соседнем доме и была ее лучшей подругой, жилеткой, старшей сестрой, а иногда даже заменяла маму, подсовывая косметику и журналы и давая иногда очень мудрые советы: потерпеть, подождать, помолчать.
                ***
Вика нехотя поднялась на свой этаж и открыла дверь квартиры собственным ключом. Включила свет в прихожей. Через несколько секунд в коридоре возникла мама с идеально уложенными волосами, легким макияжем и в ярком переднике поверх модного домашнего костюма. В руках она держала деревянную лопатку, на которую что-то налипло.
— Где ты весь день пропадаешь? — потрясла она своим орудием в воздухе.
— Мы с Санькой гуляли, фотографировались, по магазинам ходили.
— Гуляли они. Никакой помощи от тебя не дождешься. Кручусь как белка в колесе, — запричитала родительница.
— Мама, я все сделаю. Только разденусь, — портить такой хороший день не хотелось.
— Раздевайся и поможешь мне в бабушкиной комнате. Нужно собрать ее платья и упаковать в коробки. Я договорилась с театром, они заберут. А старую мебель выкинем.
— Мама! Это же бабушкины вещи! Какой театр? Какие коробки? — Вика, я начинаю за тебя переживать! Если ты не прекратишь
эти свои… подростковые закидоны, то я… то мы… — мама, сжав кулаки, убежала на кухню, из которой доносился отчетливый запах пригоревшей пищи.
— Викуша, мама права. У нас целый год комната стоит просто так, — из ванной вышел папа в махровом халате. — А если гости? Нам даже негде их разместить.
— Я могу переехать в бабушкину комнату, — вдруг пришло ей в голову. — А вы забирайте мою. Размещайте в ней своих гостей. Хоть сто штук. Там окно новое, и мебель вы мне недавно обновили.
— Еще чего не хватало! — донеслось из кухни. — Ты молодая девушка, нечего тебе находиться среди этого старья.
— Тогда я уйду! Уйду из дома. Если вы тронете хоть одно платье, то меня больше не увидите! Никогда! Ясно вам? — сдерживаемые несколько дней слезы сплошным потоком хлынули из глаз, и Вика выскочила из квартиры, истерично хлопнув дверью.
Пробежав по Архангельскому переулку, она очутилась у памятника Грибоедову, сразу за которым начинался Чистопрудный бульвар. Девочка сразу вспомнила Пушкина. Бабушка рассказывала, как после свадьбы с Натальей Гончаровой, он катал ее на санях по Чистым прудам. А еще раньше пруды называли «Поганое болото», потому как туда сбрасывали мясные отходы. И лишь после пожара 1812-го года их очистили и переименовали в Чистые. А сейчас пруд и вовсе остался один и скоро будет скован льдом. Что там Семен говорил? Когда саван укутает землю… А потом что? Опять она останется одна до весны. И никто ее не поймет и не разделит ее увлечение. Пусть даже во сне.
На прудах всегда было много людей. Лет десять назад, еще в 90-е, они стали культовым тусовочным местом. У памятника Грибоедову собирались неформалы, панки, готы. Это вызывало много разнообразных реакций и высказываний граждан. Но Вике нравилось это место, которое многие считали грязным и неухоженным. Она огляделась. Сейчас вокруг было темно и безлюдно. Единичные прохожие спешили куда-то поздним воскресным вечером. Девочка присела на лавочку. Было очень ветрено, холодно, хотелось спать. А что, если тот, другой мир, существует? Вдруг душа бессмертна и может перемещаться?
Ее мысли прервал знакомый, чуть скрипучий голос:
— Вика? — мужчина в коричневой куртке с мехом наружу держал под локоть какую-то женщину. Девочка пригляделась, сморгнув все еще стоящие в глазах слезы.
— Дядя Семен? — удивилась она такой неожиданной встрече. — Вы тоже гуляете? — ветер беспардонно швырял ее длинные русые волосы прямо в лицо, они забивались в рот во время разговора, и Вика безуспешно пыталась убрать их за уши. Стоящая же рядом с Семеном женщина, казалось, даже не замечала сильных порывов.
— Вот, с Улечкой вышли пройтись перед сном, — Вика никогда не видела Семена с женщиной и не подозревала, что он вообще способен на такие ласковые интонации в голосе. — Знакомься, моя супруга, Уля, — и он привычно втянул воздух уголком губ.
— Ульяна, — представилась женщина, подставив лицо под свет фонаря.
Вика вздрогнула. Она узнала ее. Женщина из ее сна, с русыми волнистыми волосами и бледной кожей, одетая сейчас в современное голубое пальто, растянула аккуратный алый ротик в дружелюбной улыбке.
— Мара? Ты же Мара! — в электрическом свете Вика отчетливо разглядела свою проводницу по ту сторону зеркала. — А ты… кто ты такой? — она резко вскочила с лавочки, обращаясь уже к Семену. Он смотрел на нее своим неживым застывшим взглядом.
— За кого его только ни принимают, — рассмеялась женщина.
— Сообразительная девочка. Пойдем с нами? — предложил мужчина и перехватил рукой в кожаной перчатке крошечную бледную ладонь своей спутницы, которая решила взять его под руку.
Вика попятилась. Может, она сошла с ума или уснула, прямо здесь на лавочке. События последних дней смешались в ее голове в одну кучу. Стараясь отделить сон от яви, она ущипнула себя в районе запястья. Потом еще раз. И отчетливо почувствовала боль. Ей было холодно и у нее урчал живот.
— Ты… лесной бог! — Вика с опаской посмотрела на мужчину. — Если она Мара, то ты Велес. Точно, Велес! Я читала, — догадалась она, даже подпрыгнув на месте.
Мужчина сморщился:
— Какие только трансформации со мной ни происходили, как и с ней, — он нежно сжал ладонь супруги. — С нашими ипостасями тоже давно произошла путаница.
— Считай, что мы просто проводники, — неживые светлые глаза Мары сверкнули.
— Как вы можете разгуливать тут просто так? Ведь вы… вы…
— Старые ты хочешь сказать? — притворно надула губы богиня смерти.
— Я не хотела вас обидеть, но ведь вы и впрямь древние.
— Ну и что? — улыбнулась богиня. — Мы так же, как и вы, живем в новых исторических временах, приспосабливаемся и адаптируемся.
— С той лишь разницей, — подхватил мужчина, — что мы, боги, бессмертны, а вы, люди, просто способны перерождаться.
— А от меня вам что нужно? — Тебя выбрали…
— Кто выбрал? Для чего?
— Ты пойдешь с нами, а на твое место придет другая, из того мира, — подалась чуть вперед женщина, игнорируя ее первый вопрос.
— Мертвая? Придет мертвая?
— Чтобы она могла жить, ты должна уйти на ее место. — А мои родители?
Женщина посмотрела на спутника, и они дружно рассмеялись. — Для них ничего не изменится. Твой облик — всего лишь тело.
Девочка попятилась. Ей стало жутко. Где-то вдалеке показалась спешащая куда-то пара. Мужчина и женщина быстро пробирались сквозь ледяные порывы ветра и громко переговаривались. Вика опустила глаза. Оба проводника застыли перед ней, и казалось, будто ветер дует сквозь них. Она набрала в грудь побольше воздуха и, когда случайные прохожие поравнялись с их компанией, нырнула в просвет между своими спутниками.
— Простите, — бросилась она под ноги к паре. — Простите, как мне выйти из парка? Я заблудилась, а они… — Вика махнула в сторону богов.
— В такую погоду одна, пойдем с нами, — по-матерински пожурила женщина. — Время нынче неспокойное, да и темно уже.
Вика оглянулась. Мара и Велес исчезли.
                ***
Девочка не помнила, как очутилась дома. Она забежала в квартиру. Окоченевшими руками закрыв дверь на два замка, сползла по стене на корточки.
— Папа, мама… — тихонько позвала она
— Мы чуть с ума не сошли! — в коридор выбежали встревоженные родители. — Что случилось? Тебя кто-то обидел?
— Я Семена встретила на прудах. Ну, то есть это был не совсем Семен…
— Ты была на прудах? — мама схватилась за сердце, пропуская между ушей вторую часть фразы.
— Семена? Дочь, да он в Балашихе живет, — папа насупил брови. — Он с женой гулял, — пропыхтела Вика, стягивая с замерзших
ног кроссовки.
— А что, Семен женился? — обратилась мама к отцу. Тот обескураженно пожал плечами.
— Ее Уля зовут, жену его, — Вика, сидя на полу, расстегивала куртку. — Он ее так назвал, а она представилась Ульяной. Вот только это… — Вика осеклась, вовремя сообразив, что рассказывать родителям про сон и уж тем более про перевоплощение Семена в лесного бога будет большой ошибкой. И лучше ей поскорей об этом забыть. У нее есть родители, лучшая подруга Санька, которая кормит ее гамбургерами, и даже мальчик из класса, которому она нравится. Мама права: она всего лишь обычный подросток.
— Ульяна? Ни разу не слышал про нее от Семы, — папа посмотрел на Людмилу Ивановну и многозначительно поднял брови. — Раздевайся, дочь. Сейчас будем ужинать. Замерзла ведь, губы синие.
— Да, Викуша, раздевайся. Я запекла курицу на соли по бабушкиному рецепту. Сейчас будем пробовать.
— Классно, мам! Я очень хочу курицу, — Вика поднялась на ноги. И с опаской оглядела родителей, пытаясь разглядеть в них что-то
странное, несоответствующее действительности. Но вовремя спохватилась. Улыбнулась своим мыслям. С этими бабушкиными платьями, запертой комнатой и снами можно дойти до того, что и собственные родители покажутся не родителями вовсе. Она хихикнула.
Родители переглянулись и молча отправились в кухню.
                ***
Людмила Ивановна закончила мыть посуду, вошла в спальню и встала у окна, прислонившись спиной к подоконнику.
— Ненавижу готовку и все эти домашние дела, — сказала она окну. — Нужно сберечь девочку до весны, — задумчиво произнесла женщина, снимая передник. — А ты мне только мешаешь, — строго обратилась она к мужчине, сидящему в кресле позади нее, — сталкиваешь как обычно всех вокруг лбами. Зачем ее с собой в лес потащил? Потакаешь подростковым капризам. И вот результат.
— Ты не хуже меня знаешь, что у каждого свой путь, моя Лада, — мужчина поднялся на ноги, расправил плечи и в тот же миг превратился из обычного сотрудника юридической фирмы в статного молодого мужчину с горящим воинственным взглядом. Он приблизился к женщине и сгреб ее в охапку, не обращая внимания на шуточное сопротивление.
— Знаю, но помоги мне, пока не начнется время первых всходов и подножного корма. Мое время. Самое страшное будет уже позади, — она перестала вырываться и положила голову на его могучую грудь.
— Лада, ты отчаянно отстала от времени. Хоть и пытаешься шагать с ним в ногу, — погладил он ее модно окрашенную голову. — А мне в свою очередь сложно держать себя в руках и не воевать. Мы стоим друг друга.
— Мы в первую очередь должны присматривать за девочкой и не имеем права думать только о себе. Нам сложно здесь. Но у каждого из нас, у всех четверых, свое время, так заведено. Скоро Мара выставит ледяную преграду на воду, и до весны портал в тот мир будет закрыт. Кстати, почему Уля? Что за странное имя? — она хихикнула.
— Наши имена не лучше. Я бы предпочел все-таки оставаться Перуном.
— Больше всех не повезло Велесу. Семен… это ж надо… — расхохоталась Лада.
— Мы уберем вещи старухи из комнаты и проследим, чтобы Вика отныне спала только в своей постели. Задурила ей голову бабка.
— Не говори так. Полина все-таки была мне матерью. И это неудивительно, что она просится обратно. По ту сторону не всем легко. Быстрее бы Вика забыла.
Мужчина наконец отлип от жены:
— А знаешь, Лада, пироги у Полины Александровны выходили отменные. Не даром земная женщина.
В дверь тихонько поскребли. Родители-боги встрепенулись. Вика просунула голову в спальню.
— Мам, пап, вещи бабушкины вы можете отдать, но книгу рецептов я оставлю себе, — она вовремя спохватилась. — Курица сегодня была отменная, мам, — Вика посмотрела на отца, который, стоя позади обескураженной мамы, улыбался во весь свой рот. Вика и не замечала раньше, что отец широкоплечий и у него такая красивая улыбка.