И Шнуров такой молодой

На экране — Сергей Владимирович Шнуров.

Он стоит на сцене, тщательно выбритый, подтянутый, лишенный былой маргинальной помятости, которая когда-то так дорого продавалась на закрытых вечеринках. Он больше не матерится сквозь прокуренные зубы и не размахивает гитарой в опасной близости от лиц нетрезвых банкиров. Теперь он, в строгом, государственного образца пиджаке, с комсомольским задором в глазах и безупречной дикцией отличника музыкального училища, выводит: «И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди…»

Зрелище, прямо скажем, завораживающее. Пакхмутова и Добронраввов в гробу, надо полагать, совершают обороты с частотой промышленной турбины, но дело даже не в них. Дело в том, как органично этот вчерашний «бунтарь» и «голос окраин» вписался в монументальный сталинский ампир новой государственной эстетики.

Конечно, спустя время, когда ветер снова переменится (а он переменится, физика процесса неумолима), Сергей Владимирович, устало улыбаясь в камеру какого-нибудь очередного «независимого» ютуб-канала, будет снисходительно объяснять нам, сирым, что это был такой тонкий художественный жест. Что это был «стёб».

Слово «стёб» — это, к слову говоря, то самое лингвистическое недоразумение, за употребление которого в приличном обществе я бы ввел если не смертную казнь, то как минимум пожизненную дисквалификацию с лишением права пользования метафорами. Потому что «стёб» в наших широтах давно стал универсальной индульгенцией для любого блуда. Это такой волшебный плащ-невидимка для совести. Нагадил посреди гостиной? Стёб! Спел оду палачам? Постмодернистская ирония, вы просто не поняли контекста! Как удобно, господи. Какая восхитительная, гигиенически чистая позиция: ты всегда как бы сверху, ты всегда в белом, и никакое дерьмо к тебе не липнет, потому что ты — иронизировал.

Но бог с ним, со Шнуровым. С ним-то как раз всё было предельно ясно еще в те далекие времена, когда он только начинал рифмовать простые физиологические потребности с названиями европейских столиц. Меня сегодня — как, впрочем, и вчера, и четверть века назад — гораздо больше умиляет другая категория граждан.

Я говорю о наших внезапно прозревших соотечественниках.

О тех самых прекрасных, чистых, удивительно наивных людях, которые сейчас в священном ужасе заламывают руки в фейсбуках и телеграмах. «Как же так? — пишут они, роняя слезы на клавиатуры айфонов. — Ведь он же пел про свободу! Ведь он же был против системы! Он же наш, питерский, анархист, бунтарь! Как он мог так низко пасть?»

Слушайте, мне прямо завидно. Я испытываю глубокую, почти физиологическую зависть к этой девственной свежести восприятия. Это же какое счастье — прожить пятьдесят лет на свете и сохранить в себе душу пятилетнего ребенка, который искренне верит, что Дед Мороз на школьной елке — настоящий, а не переодетый физрук с перегаром. Это какую же ментальную броню нужно иметь, чтобы два с лишним десятилетия держать главную звезду рублевских корпоративов за какую-то оппозицию и светоча свободомыслия?

Давайте на секунду снимем эти розовые очки, которые, судя по всему, вросли в переносицы нашей интеллигенции намертво, и вспомним простые, приземленные факты.

Сергей Владимирович Шнуров никогда, подчеркиваю — никогда не был оппозиционером. Он был и остается гениальным, высокооплачиваемым, абсолютно циничным коммерческим проектом. Он — идеальное зеркало эпохи первоначального накопления капитала, перешедшей в эпоху сытого государственного застоя.

Вспомните эти сытые двухтысячные. Нефть по сто сорок долларов за баррель. Рублевка, задыхающаяся от хлынувших денег. Чиновники, силовики и девелоперы, у которых от количества нулей на счетах начиналась легкая паническая атака. Им нужно было как-то выпускать пар. Им хотелось чего-то «настоящего», «сермяжного», но при этом безопасного. И тут появлялся Шнур.

Он выходил к ним на сцену в семейных трусах, материл их последними словами, пел про то, что «выборы — выборы, кандидаты — пидоры», а они — эти самые кандидаты и министры — восторженно визжали, хлопали себя по дорогим костюмам Brioni и подпевали хором. Это был санкционированный, оплаченный по высшему тарифу бунт на коленях. Карманный карнавал, где шуту дозволялось говорить королю любые гадости, потому что после концерта шут шел в кассу забирать свой мешок с золотом, а король возвращался в свой кабинет подписывать очередные указы о запрете всего на свете.

Это была идеальная симбиотическая связь. Власть получала иллюзию собственной широты и либеральности («смотрите, у нас даже Шнуру петь разрешают!»), а Шнуров получал статус неприкасаемого миллионера.

И вот теперь эти люди, которые годами заказывали его на свои юбилеи и свадьбы, чтобы он за пару сотен тысяч евро спел им про «дорожную», наконец-то призвали его на государственную службу в полном объеме. И он пошел. А почему он должен был не пойти? С какой стати бизнесмен должен отказываться от выгодного контракта только потому, что у группы идеалистов в фейсбуке сломалась их хрупкая картина мира?

Но наши «прозревшие» плачут. Они чувствуют себя обманутыми.

Им казалось, что если человек поет со сцены слово из трех букв, то он автоматически становится академиком Сахаровым. Им казалось, что если артист собирает стадионы и не любит попсу, то он — гарант конституционных прав и свобод. Откуда в нашем народе эта неистребимая, почти религиозная потребность искать пророков среди скоморохов? Почему мы с завидным упорством путаем громкий голос с гражданской позицией, а умение рифмовать — с наличием совести?

Это ведь старая русская забава. Мы сначала сами придумываем себе героя из подручных материалов — из актера, спевшего хорошую песню, из писателя, сочинившего остроумный роман, из рок-музыканта, вовремя попавшего в струю, — а потом искренне обижаемся, когда этот герой оказывается обычным живым человеком со своими слабостями, долгами, ипотеками и желанием сытно есть на старости лет.

Мы не хотим видеть реальность. Мы хотим жить в мифе.

А реальность проста и неприглядна, как физиологический раствор. В ней нет места красивым легендам о неподкупных рокерах. В ней есть рынок, есть конъюнктура и есть колоссальное, многолетнее вытаптывание любого живого пространства, на котором выживают только самые приспособленные. Те самые, у которых вместо позвоночника — шарнир, а вместо принципов — чуткий флюгер, улавливающий малейшие колебания кремлевского ветра.

Я смотрю на этот экран, где Шнуров выводит очередной куплет про Ленина, и чувствую, как во мне закипает какая-то тихая, меланхолическая грусть. Не по Шнурову — бог с ним, его судьба как раз вполне успешна и предсказуема. Грустно от того, что мы так ничего и не поняли. Что мы по-прежнему ждем, что нас спасет кто-то другой — музыкант, поэт, заморский принц, — вместо того чтобы просто начать убирать собственный подъезд и перестать верить телевизору.

В конце концов, если у человека в его возрасте до сих пор не выработался иммунитет против дешевого балагана, то ни один терапевт ему уже не поможет. Остается только наблюдать, как этот цирк уезжает все дальше вглубь исторического тупика, увозя с собой и клоунов, и зрителей, которые до последнего надеялись, что это была просто репетиция.