В магазинах пусто, в холодильниках полно. Часть 9

  Ради тех, кого люблю.

Я трудилась не покладая рук, и единственным смыслом этой бесконечной гонки на две смены было благополучие моих детей. Ради Серёжи и маленькой Настеньки я была готова горы свернуть. Сердце разрывалось от жалости к маме, оставшейся в России на одних латках, и я, чем только могла, старалась помогать своим близким, отправляя в Ниновку посылки с дефицитом.

В те дни я часто вспоминала, как Валерий при каждом удобном случае горько упрекал меня, бросая в лицо обидные слова:— Ты, Танюш, для чужих всё готова сделать и последнее отдать, а о своей семье не так уж и беспокоишься!

Господи, как же несправедливо и больно звенели эти упрёки. Человек, который высчитывал копейки по чекам и выставлял моего семилетнего сына спать на проходную девятиметровую кухню, просто не способно был понять, что моё «беспокойство» измерялось не эгоистичным подсчётом накоплений. Оно измерялось сытостью моих детей, маминой радостью от простых чулок и возможностью твёрдо стоять на ногах наперекор рушащемуся Союзу.

Когда Валерий со своими обидами и безумствами окончательно исчез за порогом, в нашей однокомнатной квартире в Ласнамяэ наконец-то воцарился долгожданный, благословенный покой. Да, я по-прежнему крутилась как белка в колесе между кондитерским цехом в центре города и вечерней уборкой магазина. Но теперь, возвращаясь домой, я знала: меня встретит мирная, чистая и только моя домашняя гавань...

Когда Валерий со своими обидами и безумствами окончательно исчез за порогом, расстаться с ним оказалось не так-то просто. Пока он находился на берегу между рейсами, он буквально преследовал меня, не давая прохода. Невероятно скупой на подарки, во время своих визитов к дочери он докатился до подлой, мелочной жестокости — содрал и унес даже дешевенький синтетический коврик, который висел на бетонной стене у кроватки маленькой Настюши. Это был какой-то непрекращающийся ад...

К счастью, с родителями Валерия мы находили общий язык. Его мама относилась ко мне вполне по-доброму. Она до безумия любила единственную внучку и, видя, как я разрываюсь на части, как-то мягко предложила: «Таня, я тебя прекрасно понимаю. Ты молодая, устраивай свою жизнь, с Валерой у вас всё равно ничего не сложится. Давай Настёна пока поживет у нас, так будет легче и тебе, и ей».
Это была огромная помощь. Настюша под присмотром бабушки и дедушки благополучно окончила первый класс. Это было очень трогательное, хрупкое время. Благодаря помощи Сережи, который дома проявлял недетскую взрослость, я могла спокойно впахивать на двух работах.

Помню, как однажды по телевизору я услышала долгожданную новость: из Афганистана начался вывод наших войск. Я завороженно смотрела через экран на тот самый мост, по которому уставшие, запыленные солдаты возвращались на Родину, и плакала навзрыд. У меня невыносимо щемило сердце, когда я переводила взгляд на стоявшего рядом сына. Его отец, Сашка, остался там, в этих далеких песках, навсегда... А буквально на следующий день меня неожиданно пригласили в школу, где учился Серёжа.

«Господи, — думала я, торопливо направляясь к серому панельному зданию Ласнамяэской школы. — Какие же всё-таки чуткие у нас преподаватели! Наверное, моему сыну хотят дать какое-то доброе напутствие, поддержать мальчика. Ведь его папа — воин-интернационалист, героически погибший при исполнении долга. Только бы самой не разреветься прямо в кабинете...»

В вестибюле школы я встретила завуча. Маленького роста женщина, с пышной, намертво залаченной прической и на высоких каблуках, она равнодушно простучала ими мимо меня, даже не притормозив, и бросила на ходу:

— Идите на второй этаж, в класс 8-Б. Там сейчас будет собрание.

Мы с сыном поднялись по лестнице и зашли в светлый класс, где за партами уже сидели другие родители. Я вежливо поприветствовала присутствующих и присела за первую парту. Классный руководитель медленно окинул всех строгим, оценивающим взглядом:

— Так... Литвинов тут, Звягинцев тоже на месте. Отлично, можно начинать.

Он подошел к выходу, вставил ключ в скважину и демонстративно закрыл входную дверь класса наглухо...

Когда классный руководитель демонстративно спрятал ключ в карманбрюк, у меня внутри буквально остановилось дыхание. Перед партами, словно в президиуме грозного трибунала, выстроились трое: директор школы, завуч и сам классный руководитель.

 Атмосфера была леденящей. Завуч, чеканя каждое слово, зачитала какую-то статью закона, караяющую за «оскорбление чести и достоинства педагогов» — на случай, если кто-то из родителей посмеет оправдывать своих детей и спорить с администрацией.

Мысль о том, что сейчас начнется что-то ужасное, похожее на психологическую пытку, мертвой хваткой сжала мое сердце.   Дикий страх за сына охватил меня с головой.— Литвинов, выходи к доске! — строго скомандовал директор.

Сережа послушно встал и вышел вперед.   Он стоял один перед притихшим классом,  где за партами сидели не его одноклассники, а их взрослые, сурово настроенные родители. Это было похоже на показательный, безжалостный суд. Настоящий абсурд из серии «нарочно не придумаешь»...

— Мать, Татьяна, встаньте! — ледяным тоном оборвала тишину завуч. — Объясните присутствующим, почему ваш сын так отвратительно ведет себя в школе?

У меня внутри всё задрожало от возмущения:

 «Как?! Что он такого сделал?   И почему нас не вызвали один на один в кабинет директора, зачем устраивать этот позорный цирк перед чужими людьми?!»

— Татьяна, ваш сын — это же будущий рэкет! — с апломбом заявила завуч, указывая на моего Сережу.   — Он постоянно ходит по коридорам и набивает кулаки об края бетонных подоконников, устрашающе поглядывая на одноклассников! Он швыряет свой портфель по полу!

— А недавно у моей машины во дворе прокололи все четыре колеса! — злобно вклинился в эту тираду классный руководитель. — И у меня есть все основания полагать, что это сделали именно ваш Сережа Литвинов и Звягинцев!

За своей спиной я тут же услышала тяжелый, осуждающий гул и шепотки других родителей в мой адрес. Кровь прилила к лицу. Я медленно развернулась к притихшей толпе и строго, не мигая, посмотрела каждому из этих бедных, запуганных родителей прямо в глаза. А затем твердым, стальным голосом обратилась к завучу:

— Немедленно откройте входную дверь. Мы уходим.

— Нет, вы будете стоять и отвечать передо мной! — сорвалась на крик завуч. 

Но поскольку в самом начале они так удачно предупредили меня о статье, я мгновенно поняла их логику: им, сытой администрации, значит, можно безнаказанно вешать ярлыки на сироту афганского воина, а мне оставалось только безропотно кивать? На моем лице не дрогнул ни один мускул.

— Знаете что, — абсолютно спокойно, так, что в классе воцарилась звенящая тишина, ответила я.

— Если мой сын действительно будущий рэкет... то первой, кого он очистит и потрясет, будете лично ВЫ!

Я решительно шагнула вперед, намертво перехватила Сережину испуганную ладошку, заставила опешившего учителя провернуть ключ в замке и гордо вывела своего сына из этого душного застенка на свежий, свободный воздух.   Мы шли по улице, я крепко сжимала его руку и думала:

«Ничего, сынок. Мы и этот ад перешагнем...»


  Продолжение тут:http://proza.ru/2026/06/13/418