Случай в Агаре

  Огромное оранжевое солнце озарило Большой Кавказский хребет. В долине Аджарисцкали далеко внизу рассеивалась предутренняя туманная дымка, когда мы с Геной Максимовым и Винидиктовым заходили на заставу. Мой взор, прежде чем зайти в здание, по привычке замер на бескрайней панораме гор, открывавшейся с нашей трехтысячной высоты.
— Что ты там высматриваешь? — окликнул меня дежурный Костя Кульков, отправляя в рот кусок чёрного хлеба.
— Там, далеко за Сурамским хребтом, моя родина, — ответил я, показывая рукой на северо-восток, где за пеленой облаков угадывались вершины Главного Кавказского хребта.
Костя посмотрел сначала на мою руку, а потом, словно прочертив глазами невидимую нить над ущельями, остановил взгляд на одном из дальних, едва различимых в синей дымке пиков.
— Это который как спящий дракон на облаке? Так близко? — спросил он, продолжая жевать хлеб.
Сравнение Кости меня удивило. И в самом деле, в это раннее утро далекий горный узел в разрывах плывущих ниже нас облаков действительно был похож на прилёгшего дракона.
— Это из-за чистой видимости кажется, что близко. До моей горы отсюда почти триста километров, за Сурамскими кручами её не разглядеть, — улыбнулся я, вспомнив дом, и протянул ему пучок черемши.
 — Но она там, на востоке, самая высокая. К востоку от Казбека ей равных нет — под четыре с половиной тысячи метров, настоящая каменная пирамида... Держи, не ешь хлеб всухомятку. Обязательно запивай водой.
— Как она называется? — улыбнулся Костя, забирая у меня пучок сочной зелени.
— На карте обозначена как Тебулос-Мта, но мы её называем Тулой-лам.
— Эльбрус выше на километр, — заметил Костя, отламывая ещё кусочек. — Наш повар испёк такие буханки, что пацаны зараз съели всю дневную норму. Обедать и ужинать придётся без хлеба.
— Ты прав. Если считать в метрах, она гораздо ниже Эвереста, — ответил я. — Но мы мерим величие не километрами и килограммами. У нас другая шкала измерения. Так устроен наш народ, что у каждого тайпа есть своя вершина. А Тулой-лам — гора всего народа. Именно с неё началось наше возрождение, когда полчища Батыя прошлись огнём и мечом от Азии до середины Европы. Представь себе на карте этой великой империи маленький клочок земли, на котором охотник Идиг с сотней храбрецов в течение двенадцати лет продолжал сражаться с монголами. Тумены Батыя привели к покорности всех, до кого дотянулись копыта их степных коней, а этот пик так и не взяли.
— Красиво сказал про лошадок.
— Так они в наших преданиях и остались.
— Ну, а что могла сделать сотня воинов против целой империи?
— Пока хотя бы один человек дышит свободой на своей земле, народ не обречён на рабство. Пусть даже у него остался всего лишь этот скалистый клочок. Вот почему Тулой-лам для нас выше Эвереста… А хлеб доедай, тебе ещё на посту стоять.
— Не, брат. Вы, чеченцы, не можете без хлеба.
— С чего ты взял?
– Оказывается, мои дедушка и бабушка жили у вас, когда у нас голод был.
— Что-то я раньше от тебя этого не слышал.
— Так я сам только недавно об этом узнал. Мать написала, когда узнала, что у меня на заставе друг — чеченец.
— Добрые у тебя дедушка и бабушка, если помнят добро столько лет.
— Счастливый ты человек, Дерс. Твоя родина вон там, за хребтом, считай, рядышком... А это что? — удивлённо спросил Костя, внимательно рассматривая пучок зелени.
— Ешь, не отравишься, — ответил я. — А ты разве не с Украины?
— Ну, да. С Херсонщины.
— И не знаешь, что такое черемшина?
Костя уверенно кивнул головой.
— Знаю. Хоть я и городской, но с ботаникой в школе дружил. Где нарвал?
— Шагнёшь за КСП, а там её полно где растет бук.
Костя улыбнулся и тихо напел:
— «Мов до шлюбу вбралася калина...» Но что-то не похожи эти листья на черемшину.
— Плохой ты ботаник. Это — черемшина, по-научному — медвежий лук.
Костя улыбнулся.
— Ты путаешь. Черемшина — это черёмуха, а медвежий лук — черемша.
— Точно?
— Неужели ты думаешь, что Гнатюк пел бы про медвежий лук? А как её кушают?
— Зубами, — ответил я и улыбнулся в ответ.
— Тебя до поздней ночи из комендатуры спрашивали.
— Кто именно?
— Комендант Крюков. Приказал позвонить ему, как только ты вернёшься с дозора.
— Ты подожди, пока я поем. Мы зашли в столовую. Гена пошёл на кухню, пока мы с Вини чистили черемшу. Вернулся он с алюминиевой кастрюлей.
— Что в ней?
— Борщ.
Гена поднял крышку, понюхал и с грохотом закрыл её.
— Столько капусты, буряка... и картоплю извёл, скотина! Пойду вздрючу повара.
— Не понял. Что там с котом? — спросил я, не скрывая своего ужаса.
— Да ты посмотри, — продолжал возмущаться он, подвигая мне кастрюлю. — Посмотри, в чём он сварил его!
Я в страхе отпрянул. В моём воображении наш кот Стенька полез за мясом в кастрюлю и заживо в ней сварился. Этот рыжий бандит, прозванный в честь Степана Разина за лихой, наглый нрав и кучу других разбойничьих качеств, обладал всеми достоинствами хищника, кроме одного — он не любил ловить мышей. Жил он с ними в ладу по понятному только прапорщику Харлачеву принципу:
— Наш Стенька — думающее животное, — любил повторять прапорщик. — Он разводит грызунов на случай ядерной войны. Когда всё человечество погибнет, включая нашего повара, чем коту питаться? Вот тогда выжившие в норах мыши его и спасут.
 Простить гибель нашего любимца мы не могли...
Вскоре Гена притащил на кухню заспанного повара.
— Ну, пчела лохматая, — накинулся он на него прокурорским голосом, — колись прилюдно! Ты сознательно, в здравом уме хотел нас извести или проявил халатность на боевом посту, чреватую гибелью целой заставы?
— Не понимаю, о чём вы... — захлопал глазами повар.
— А может, тебя завербовали вражеские спецслужбы?
На лице повара не замечалось и признака раскаяния. Наоборот, его заспанная физиономия выражала высшую степень тупого самообладания.
— Никто меня не вербовал. И халатности я не проявлял.
— Так ты хочешь сказать, что он сам в кастрюлю запрыгнул?! — взревел Гена.
— Кто запрыгнул?
Но Гена даже не собирался его слушать.
— А, в принципе, какая мне разница — шпион ты или просто недотёпа. Факт остаётся фактом: из-за тебя я чуть не погиб! Повар в полном недоумении продолжал озираться по сторонам. Кушать после такого зрелища расхотелось напрочь. Мы с Вини развернулись и пошли в спальню. Гена же остался за столом, проворчав вслед:
— Идите, идите. А я хоть чистого хлебушка с маслом поем.
— Слышь, Дерс, — вздохнул Вини, ложась на койку прямо в форме, — тяжело мне жить на свете. Когда мне было два года, мамка уронила меня с балкона третьего этажа. Батька с певых моих шагов через день и до самого призыва в армию порол ремнём. Любимая девушка и та вышла замуж за соседа... И вот теперь наш повар кота сварил и чуть не отравил меня на смерть.... Не понимаю я эту жизнь. Такое чувство, что все желают моей смерти...
— Говорят, Бог испытывает человека, посылая ему несчастья, — попытался я взбодрить Вини.
— Сомневаюсь я, что он есть. Видишь, что творится в мире... да и у нас на заставе.
— А кастрюлю надо выбросить, — вздохнул я. — Повар наш — хороший парень. Вдруг посадят из-за этого дела... Пойду, скажу ему.
— Сам выкинет, не беспокойся, — пробормотал Вини, засыпая. Вскоре раздался его мерный хрип. Я тоже закрыл глаза, но не прошло и пары минут, как меня подбросил дикий крик Вини:
— Сгинь, нечистая!
Затем что-то тяжёлое со свистом пролетело по комнате и гулко стукнуло под моей койкой. Я вскочил и с изумлением уставился на друга. Вини сидел на кровати, бледный как полотно, и сжимал в руке второй сапог.
— Отойди в сторону! — прошептал он. — Этот оборотень спрятался под твою шконку!
— Какой ещё оборотень?
Глаза Вини, наполненные первобытным страхом, готовы были выскочить из орбит.
— Нечистая сила! В образе Стеньки... Он прыгнул на меня и собирался задушить!
Я осторожно заглянул под кровать. Забившись в самый угол, оттуда на меня смотрел Стенька. В его зелёных глазах светился не только испуг, но и полное недоумение. Рыжая шерсть стояла дыбом.
— Вини, остынь, это же наш Стенька! Живой и невредимый! Видать повар выбросил содержимое кастрюли. —  рассмеялся  я от нахлынувшего облегчения.
Вини осторожно заглянул под мою кровать. Стенька грозно зашипел в ответ.
— Стенька, успокойся, — приласкал я кота, и тот тихо мяукнул мне в ответ.
— Пойдём, разберёмся с этим поваром, — процедил Вини. — Убью гада. Но теперь уже из-за Стеньки!
Когда мы ворвались на кухню, Гена мирно допивал чай. Рядом на столе стояли кастрюля и миска с остатками борща.
— Как тебе борщ? — мрачно спросил Вини.
— Кисловатый, но кушать можно. Я аж две тарелки уплетал, — благодушно ответил Гена.
— А кота ты из кастрюли вынул?
— Какого кота? — Гена поперхнулся чаем.
— Стеньку! Кого ещё? Он у нас один.
— А с какого перепугу его нужно было вытаскивать из кастрюли?
— Так ты же сам сказал, что он сварился в борще!
— Я? Вы что, парни, совсем с дозора головой поехали?
— Ты сказал, что повар извёл капусту, буряк и кота!
— Я сказал: капусту, буряк и картоплю!
— Тьфу ты... Мне послышалось «кота», — Вини сплюнул в сердцах. — А что такое картопля?
— Картошка на украинском, — вздохнул Гена.
— Ладно... А за что ты тогда на повара наехал?
— Так настоящий борщ варят в чугуне! А этот дурак сварил его в алюминиевой кастрюле. Нельзя так, понимаешь? Весь аромат пропадает...
Вини молча налил мне миску, а затем подтянул поближе к себе алюминиевую кастрюлю и жадно застучал ложкой.
— Ну что, простим повара? — с улыбкой спросил я друга.
— Ни за что! — отрезал Вини, не прерывая еды. — Разве можно варить борщ в алюминиевой кастрюле?!
Мы как раз доедали борщ, когда в столовую зашёл Костя.
— Дерс, тебя к аппарату. Комендант.
— Ну Костя, я же просил! — поморщился я.
— Он сам набрал. Видимо, что-то срочное...
Прошло уже полгода, как меня перевели в комендатуру инструктором. В моём ведении было семь пограничных застав, и мне приходилось постоянно перемещаться между ними. Это на бумаге ты можешь быть штабным специалистом, а в горах из-за вечной нехватки людей я на каждой заставе неизменно пропадал в дозорах. На заоблачных высотах  многие ломали своё здоровье за считаные месяцы и заставы накрывал жёсткий некомплект. Вот и приходилось топтать дозорные тропы наравне со всеми, затыкая собой дыры в нарядах. Если в начале службы майор Крюков встретил меня настороженно, то теперь наши отношения нельзя было назвать чисто уставными. Да, я по-прежнему обращался к нему строго по форме, но сразу после приветствия разговор неизменно переходил на дружеский лад. Я не скрывал своего уважения к нему, а он — искреннего доверия ко мне.
Я взял трубку. Из мембраны раздался глуховатый голос Крюкова:
— Дерс, тебя вызывают в штаб отряда. У разведчиков есть одно интересное дело. Спрашивали у меня, кто лучше всех справится в горах. Я предложил тебя.
— Товарищ майор, так я всю ночь в дозоре был, — вздохнул я. — Людей и так нет, ноги еле таскаю.
— Знаю. Я уже отправляю за тобой машину. У тебя есть ровно час, чтобы прилечь на заставе, и ещё час подремлешь в пути.
— Но мне нужно хотя бы привести себя в порядок. Побриться, форму почистить.
— Дам тебе на это пятнадцать минут. Не больше. Вернигора уже ждёт в отряде. Он всё объяснит на месте.
Через два часа я зашёл в кабинет к Крюкову.
— Пока я занят делами, иди покушай быстро. Мы должны быть в штабе отряда ровно к десяти часам, — приказал комендант, не поднимая головы от бумаг.
В штаб отряда мы поехали на комендантском «УАЗике». Пока майор улаживал дела на КПП, я решил расспросить его водителя.
— Ты хоть понимаешь, Гела, зачем меня вызывают в штаб? — спросил я друга, прислонившись к дверце машины.
— Откуда мне знать? — улыбнулся в ответ Гела.
— Как откуда? Ты же личный водитель коменданта.
— Честно, Дерс, не знаю. Но догадываюсь, что намечается какая-то спецоперация. Иначе тебя не вызвали бы.
Капитан Вернигора из разведки погранотряда не скрывал своей радости при виде меня. После того как мы взяли группу нарушителей пограничного режима в густых лесах над Чвана, я перестал быть для него просто рядовым сержантом. С тех пор он обращался ко мне уважительно, по имени — Дерс.
— Зачем тебе нужен мой инструктор? — с ходу спросил Крюков, едва мы вошли в кабинет разведчика. — У меня и так жуткий кадровый голод. Офицеров на заставах не хватает: кто на учёбе, кто в отпуске. Мне приходится постоянно бросать Дерса на подмогу то на один участок, то на другой...
— Сержант подменяет офицеров на заставах? — удивлённо приподнял брови Вернигора.
— Не смотри на его погоны, — отрезал Крюков. — Он один стоит многих наших с тобой коллег. Этот парень умеет думать головой, а солдаты на заставах слушаются его беспрекословно.
— Я знаю, как он умеет думать, — кивнул Вернигора. — Помнишь недавнюю историю с попыткой прорыва границы? Я бы без него не справился. Представляешь, мы пошли по следу до самого леса, а там потеряли его. Начался сильный ливень, перед нами — целая паутина лесных троп. Следы напрочь смыло, я совершенно растерялся. И тут Дерс предложил простую идею — идти прямо вверх до середины горы, а потом заложить параллель, очерчивая круг. Он настаивал, что группа где-нибудь обязательно пересечёт нашу условную линию и оставит свежий отпечаток. Всё вышло в точности, как он предполагал. Наткнулись мы на след! Представляешь, каково мне было? Сержант оказался смекалистей майора.
— Вот поэтому он мне и нужен в комендатуре, — гордо усмехнулся Крюков. — Выкладывай, зачем он тебе понадобился? Хочешь уговорить его перейти в разведку? Но учти: мы с тобой хоть и два друга, а Дерса я тебе не отдам.
— А если он сам захочет?
— Не захочет. Верно, Дерс? — обратился ко мне комендант.
— Так точно, товарищ майор!
Крюков победно посмотрел на Вернигору.
— Он нужен мне для одной операции, — примирительно поднял руки Вернигора. — Она продлится всего один день.
— Что за операция?
— На одном из участков твоей комендатуры. Подробностей раскрыть не могу, Крюк. Дело секретное...
— На моём участке — и секретно от меня?! — возмутился Крюков.
— И когда ты планируешь её провести?
— Через десять дней.
— Прекрасно! Не возражаю, — внезапно подобрел комендант. — А Дерс потом расскажет мне обо всём. Верно, Дерс?
— Так точно! В деталях! — с улыбкой заверил я шефа.
— Только на один день, — строго предупредил Крюков Вернигору, поднимаясь со стула и протягивая руку для прощания.
— Ты останешься здесь на ночь, — Крюков повернулся ко мне, поправляя фуражку. — Отдохнёшь хорошенько, пока я поднимусь на пятую заставу. А завтра на обратном пути заеду и заберу тебя.
— Об этом не беспокойтесь, майор, — подал голос Вернигора, провожая Крюкова к двери. — Я уже приготовил ему отдельный номер в гостинице.
— Спасибо, товарищ майор, но я лучше переночую в комендантской роте, — вежливо отказался я.
Крюков удивлённо хмыкнул, остановившись у самого порога, и понимающе переглянулся с разведчиком:
— У капитана Лопатина? Ну, передай ему привет. Он, конечно, до сих пор злится, что мы тебя у него забрали.
— Нет, товарищ майор. Я не к Лопатину.
— Ну, тогда у прапорщика Соцкова, — Крюков хитро улыбнулся, прекрасно зная гостеприимный нрав местного старшины.
— Нет, и не у Соцкова, — я покачал головой. — Я к Копосову.
— Это кто ещё такой? — комендант недоумённо наморщил лоб, уже взявшись за дверную ручку.
— Сержант Копосов Владимир Измайлович, командир первого отделения комендантской роты, — чётко, как на плацу, доложил я.
Майор махнул рукой, сдаваясь, но напоследок строго добавил:
— Ладно, твоё дело. Но поужинаешь в офицерской столовой. Это приказ.
— Копосов меня голодным не оставит, — с улыбкой ответил я.
Вернигора, всё это время внимательно наблюдавший за нашим дружеским спором , с улыбкой посмотрел на коменданта.
— Слушай, Крюков, а может, всё-таки отдашь его нам в разведку? Парень-то золотой.
— Даже не думай! — отрезал тот, открывая дверь. — Я такими сержантами не раскидываюсь.
Комендант вышел, плотно прикрыв за собой дверь. В кабинете Вернигоры повисла короткая тишина.
Майор прошёлся по комнате, сел за свой стол и кивком указал мне на стул напротив.
— Присаживайся, Дерс. Разговор серьёзный. Есть одно важное задание — нужно проверить местных жителей на предмет бдительности. Ты у нас побудешь в роли учебного нарушителя. Мы доставим тебя в окрестности села Агара, а ты скрытно, по лесным тропам, поднимешься на гору Чаквистави и оттуда по охотничьей тропе спустишься в село. В прямой контакт с местными не вступай. Твоя задача — не особо маскируясь, пройти как можно дальше, но реку Аджарисцкали не переходить. Достаточно будет просто дойти до главной дороги. Если доберёшься, сворачивай направо в сторону Цонариси. Мы с группой будем у реки, чуть выше села, сделаем вид, что рыбачим.
— Но кто меня остановит? — усомнился я. — Я же в камуфляже буду. Местные к пограничникам привыкли.
Вернигора молча наклонился и положил передо мной на стол потрёпанную дорожную сумку.
— Здесь джинсы, футболка, куртка и кроссовки. Всё под твой размер. Вещи поношенные, приметные, но стираные. Наденешь их утром ровно через десять дней. Я сам заеду за тобой в комендатуру. И главное: эти дни не бриться и не стричься.
Я открыл сумку и первым делом вытащил джинсы с футболкой. Осмотрел их, прикинул на глаз размер и, удовлетворённо хмыкнув, аккуратно уложил обратно. Затем запустил руку глубже и достал кроссовки, чтобы примерить их прямо в кабинете.
— Немного жмут в подъёме, но терпимо.
— Подъём ног большой? — присмотрелся майор.
— Да, в детстве много ходил босиком... По длине-то нормально, за десять дней сам в них похожу, разнесу немного... Но, товарищ майор, а почему именно я? Неужели в отряде никого подыскать не смогли?
— Никто лучше тебя не знает эти места и повадки местных, — отрезал Вернигора. — Есть ещё ко мне вопросы?
— Никак нет, товарищ майор.
— Брось, Дерс, формальности, когда мы наедине, — улыбнулся майор и поднялся, протягивая руку. — Мы же с тобой друзья. Разве нет?
— Конечно, друзья, — ответил я, крепко пожимая его ладонь.
Мы тепло попрощались, и я вышел в коридор. Далеко идти не пришлось — расположение комендантской роты, где я сам отслужил почти семь месяцев, находилось тут же, в гарнизоне, буквально в соседнем крыле. На тумбочке дневального меня встретил рядовой Стягайло по кличке Влюблённый Робот. Так его прозвал Лёха Абазов, которому я в своё время дал историческое прозвище Казбич, хотя ни внешним видом, ни характером он не напоминал лермонтовского героя. Стягайло как-то сочинил авторскую песню о несчастной любви железной машины к девочке с русыми косичками и голубыми глазами. Несчастной потому, что робот был весь из проводов, и у него не было сердца. Как можно влюбиться без сердца, Стягайло Абазову объяснить так и не смог. После этого спора он и получил от Казбича своё новое имя, а в придачу — пару средненьких подзатыльников. Сильно бить земляка Лёха не стал по понятным причинам: они ведь призвались не просто в один день, а из одного района.«Мне стыдно перед людьми, Стягайло! — бушевал тогда Абазов. — Не пой больше эту песню на людях. Не срами нас перед другими народами и племенами, населяющими нашу великую страну!» Выслушав тогда эту тираду, я мысленно признал Казбича патриотом не только Кабардино-Балкарии, но и всего Советского Союза.
— Вы к кому? — неожиданно по-уставному обратился ко мне Стягайло.
— Столько времени прошло, что уже забыл меня? — усмехнулся я.
Вместо ответа Стягайло набрал в лёгкие воздуха и заорал на всю казарму:
— Дежурный, на выход! Посторонний в расположении роты!
Из бытовки тут же донёсся звонкий голос Виктора Хлимоненкова:
— Гони его к чёрту!
— Это меня ты посылаешь?! — крикнул я в ответ.
— Дерс?! — Хлимоненков пулей выскочил в коридор. — Ты, что ли?
— Да, ефрейтор Хлимоненков, я.Увидев меня, Виктор набросился на Стягайло:
— Ты, чёрт, кого тут посторонним назвал? Узнает Решайло — не сдобровать тебе!
Под «Решайлой» Витя имел в виду сержанта Копосова, который разруливал все вопросы в роте.
— Да ладно тебе, чё ты сразу! — тут же запричитал Стягайло, испуганно переводя взгляд с одного на другого. — Я же по уставу...
— Да ладно тебе, чё ты сразу! — тут же запричитал Стягайло, испуганно переводя взгляд с одного на другого. — Я же по уставу...
— Раз по уставу, обращайся ко мне как положено, — строго перебил его Хлимоненков, напуская на себя важный вид.
Стягайло мгновенно вытянулся во фрунт:
— Товарищ ефрейтор, разрешите обратиться?
— Обращайся, — снисходительно разрешил Хлимоненков.
— Не надо ничего говорить Копосову, — жалобно, уже совсем не по-уставному попросил Стягайло.
Виктор выдержал короткую паузу, заставив бедолагу ещё немного подергаться, и наконец кивнул:
— Хорошо. Но чтобы это было в последний раз.
Стягайло облегчённо выдохнул и отчеканил:
— Так точно, товарищ ефрейтор!
— Запомни, Стягайло, — погрозил ему пальцем Виктор, — комендантская рота своих не бросает!
— Оставь его... — мягко вмешался я. — Он же прав.
Глаза Виктора потеплели.
— Устав, конечно, нужный закон, — тихо произнёс он, качнув головой. — Но есть ещё и не менее серьёзные вещи. Ты был с нами... делил с нами один кров, хлеб и пот армейской службы. И пришёл к нам как к своим. Дай обнять тебя, брат!
Мы шагнули навстречу друг другу и крепко, по-мужски обнялись.
— Возвращаешься к нам? — спросил Хлимоненков.
— Нет. В разведку вызвали. А где Воха Копосов? — спросил я, оглядывая пустой коридор.
— В наряде он, начальником караула заступил. Только вечером сменится.
— А почему в роте никого нет?
— Все на «поле чудес».
— Как на «поле чудес»? У них же караул вечером! Или в роту пополнение прибыло?
— Да смена Касилова жёстко накосячила. «Тупой» нашёл окурок в спальном кубрике караулки. А ты же знаешь нашего Лопатина — разбираться, кто именно виноват, он не стал. Запряг всех подряд.
— Узнаю капитана, — покачал я головой.
— А старшина с ними?
— Соцков? Фиг его знает.
— Кавалжан?
— Был здесь. Куда - то вышел.
— Я посплю немного? — спросил я, чувствуя, как после бессонного дозора окончательно слипаются глаза. — Есть свободная койка?
— Братан, твоя койка свободна. Мы с Вохой её держим. После того как ты уехал, один наш товарищ захотел занять её, но я сказал, что она останется за тобой. Тогда он попросил разрешения у Соцкова. Соцков разрешил. Воха тогда был в карауле и, вернувшись в роту по своим делам, заметил, как кто-то спит на твоей койке. Ну, конечно, такое стерпеть он не мог: тут же поднял всю роту, прилюдно обозвал товарища беременным тараканом и предупредил всех, что каждого, кто позарится на твоё место, ждёт служба по уставу, но с некоторыми дополнениями в его редакции. А этого товарища предупредил, что, вернувшись из караула, немедленно прервёт его беременность. Разумеется, койка была не только освобождена, но и приведена в порядок. Простыни были в ту же ночь постираны, выглажены, а одеяло и подушка продезинфицированы одеколоном. Разумеется, Соцков, заметив на второй день, что койка продолжает пустовать, спросил, в чём дело. Товарищ честно ответил, что у кровати скрипят пружины.
Имя товарища Виктор так и не произнёс. Он был по натуре добрый парень...
— Я не сплю уже вторые сутки. Разбуди меня к ужину, — попросил я друга.
— Отдыхай, — предложил Виктор, — а я немного повоспитую этого Стягайло.
— Оставь его, по уставу он прав. — Да, прав, но мы же люди. Как ты можешь быть здесь посторонним? Задело меня это сильно.
— Чей же голос я слышу? — раздался знакомый голос лейтенанта Кавалджана.
— Наш Дерс вернулся! — крикнул в ответ Хлимоненков.
— А я смотрю — он или не он. Вижу, заходит к нам знакомый...
— Он самый! — подтвердил Виктор.
Андрей Андреевич Кавалджан, замполит, был из тех офицеров, кого рота уважала не за погоны. Он никогда не повышал голос на солдата, приказы отдавал спокойно, без эмоций, и не было случая, чтобы они не выполнялись в срок.
— Какими судьбами? — спросил он.
— Вернигора пригласил.
— И что же вы надумали с ним?
Я промолчал.
— Понятно. Свои секреты, — улыбнулся лейтенант. — Ну и как на новом месте?
— Не скучно. Мотаюсь по заставам.
— Но ты же мечтал об этом.
— Да, мечтал. Носить погоны пограничника и не служить на заставе — как-то не то...
Выспаться перед ужином у меня не получилось. Смена, которая должна была отдыхать перед заступлением на караульную службу, с шумом и грохотом вернулась в роту и стала готовиться сменить наряд сержанта Копосова...
— Что случилось? — спросил я Касилова после крепких дружеских объятий.
Оказалось, что предыдущей ночью командир роты нашел окурок в помещении караульной службы. Дождавшись возвращения со смены команды Касилова, сразу же после обеда он объявил боевую тревогу и заставил своих подчиненных сначала пробежать двенадцать кругов вокруг гарнизона, а потом выдвинуться строевым маршем на «Поле чудес», где их ждал прапорщик Сотников с лопатами. После того как «касиловцы» вырыли «могилу», командир роты достал из кармана завернутый в носовой платок злополучный окурок и приказал торжественно его похоронить.
— Представляешь, — признался Касилов, — после шестого круга нам стало смешно, и разъяренный Лопатин заставил бежать ещё шесть кругов, временами в противогазах. Но не это обидно. Обидно то, как он, сидя в тени единственного дерева на поле, заставлял рыть яму точь-в-точь как покойнику и ехидно улыбался.
Лопатина можно было понять. Комендантская рота считалась самым боеспособным подразделением отряда, а он, будучи «грамотным» офицером, каким сам себя видел, считал это исключительно своей заслугой. Не мог он осознать лишь одного: никакие физические нагрузки не могли служить для ребят инструментом принудительного воспитания. Напротив, эти закаленные суровой пограничной службой парни куда сильнее ценили простое человеческое отношение, и повлиять на них можно было обычным добрым словом. Но ротный упорно продолжал гнуть свою линию.
— Он в конце концов дождется, что однажды нарвется на грубость, — глухо обронил Касилов и ушел менять Копосова...
Воха был не просто рад видеть меня. Прошло полгода с тех пор, как мы расстались. Из всех младших командиров в погранотряде он был единственным сержантом, которому, как однажды признался мне Лёха Абазов, не хочется плюнуть в спину, а когда обернется на тебя — дать без лишнего слова в морду. В отличие от других, Воха был прямодушен, подчиненных не унижал, а его великий, могучий русский язык, состоящий из непереводимых на другие языки идиоматических выражений, перемешанных с высоким слогом Пушкина, никто не воспринимал с обидой. Надо отдать ему должное — никогда Воха не унижал солдата, и за это его все любили и уважали. Правда, был один момент, когда он обозвал рядового Андрея Носова беременным тараканом, после чего Асланбек не мог никак заснуть. Он лежал, подложив под голову руки, и долго смотрел в потолок.
— Что тебя так беспокоит? — спросил я с тревогой.
— Бедолагу оскорбили в моем присутствии, а я промолчал.
— Почему промолчал, если обижали слабого?
— Он же твой друг
— Кто — друг?
— Копосов.
— Ты о Вохе сейчас. И чем он его оскорбил?
— Обозвал тараканом беременным. А Сашка — покраснел от стыда.
— А почему ты решил, что это оскорбление?
— В том-то и дело, что я в раздумье.
— А ты видел беременного таракана?
— Нет, не видел.
— Так про ленивого человека говорят, — соврал я. — Это не оскорбление. Так что спи спокойно...
Ровно в 23:00 дежурный по роте Хлимоненко объявил отбой. Знаменитая на весь округ комендантская рота Хичаурского погранотряда не заставила себя ждать и быстро погрузилась в сон... И только мы втроем — Воха, Виктор и я — долго еще сидели в бытовке, делясь воспоминаниями о прожитом в роте вместе...
Прошло десять дней... Переодевшись в «гражданку», я спустился на первый этаж и предупредил дежурного по заставе Свободу, что за мной должны заехать из отряда.
— Клёво выглядишь, — заметил он. — Куда собрался?
— В горы, — отмахнулся я.
Выйдя во двор, увидел Миколу возле конуры. Заметив меня в гражданской одежде, он тоже поинтересовался, куда я собрался.
— В горы, — коротко ответил я, как и Свободе.
— Возьмёшь нас с Белым? — напросился Микола.
Услышав свою кличку, пес весело вильнул хвостом.
— В другой раз, — ответил я и вернулся к себе на второй этаж.
Устроившись у окна, я стал лениво наблюдать за двором. Вдруг на первом этаже прогремел громовой голос. Стены затрещали, с потолка полетела известковая пыль. Пес Белый, только что сидевший на крыше конуры в ожидании завтрака, мгновенно шмыгнул внутрь. Наружу торчала лишь половина его наивной морды. Висевшие до этого уши пса резко встали торчком, а в глазах застыла тревога лишиться законной порции еды. Его хозяин, кинолог Микола, собиравшийся накормить своего четвероногого помощника, мигом испарился, едва заслышав этот нечеловеческий рык.
— Кто это кричит, как Тарзан в джунглях? — спросил я фельдшера Игоря Скрипника.Тот улыбнулся:
— Почему как Тарзан?
— Орёт так, будто ему живот вспороли.
— Пока ты гулял по заставам, у нас объявился новый замначальника по боевой части — капитан Мамучадзе.
Между тем голос на первом этаже продолжал греметь на все сто двадцать децибел:
— Кто впустил гражданское лицо на заставу?!
— Это, наверно, он меня имеет в виду? — спросил я.
— Кого же еще? Ты один у нас в гражданке.
В кубрик заглянул рядовой Свобода:
— Ты можешь спуститься и объяснить ситуацию? Иначе он сам к тебе поднимется.
Я спустился на первый этаж, готовый к крутому разговору, но застал неожиданную картину. Капитан стоял у самой двери, засунув руки в карманы брюк, и с преувеличенным вниманием рассматривал Доску почёта. На глянцевом стенде среди лучших пограничников заставы красовались фамилии рядовых Рутченко, Мусийченко и сержанта Казакова. Я подошёл почти вплотную и остановился, ожидая неминуемой бури. Однако Мамучадзе даже не повернул головы, демонстративно игнорируя моё присутствие. Наша немая сцена затянулась. Простояв так с минуту, я молча развернулся и зашагал обратно к лестнице на второй этаж. Стоило мне дойти до первых ступеней, как спину обжёг резкий, хлесткий окрик:
— Вернись назад!
Я даже шага не сбавил. Проигнорировав команду, поднялся к себе в кубрик и с размаху опустился на койку. Закинув руки за голову, уставился в серый потолок, и армейские дрязги тут же отлетели на второй план — их вытеснила тупая тоска. Уже больше месяца от Айши не было ни строчки. Да и её последнее письмо мало напоминало весточку от любимой девушки. Так, дежурный набор фраз: «как дела?», «как служба?», словно мы были едва знакомыми людьми и писать ей обо мне больше не о чем...
Наверное, прав Усман, который в своём последнем письме жестко, посоветовал выбросить её из головы. Но почему я должен это сделать, друг так и не удосужился объяснить. Было стойкое ощущение, что он что-то утаивает и просто недоговаривает до конца.
В кубрик снова зашел взволнованный Свобода:
— Дерс, Мамука рассвирепел! Я попытался объяснить ему, кто ты такой, но он и слышать ничего не хочет. Требует тебя к себе в кабинет. Может, спрячешься от греха подальше?
— С какой стати я должен прятаться? — я даже не шелохнулся.
— Если у него есть ко мне дело, пусть теперь сам сюда поднимается.
— Ты с ума сошёл? — Свобода замахал руками.
— Он же убьёт тебя!
— Ничего он мне не сделает. Иди и передай в точности то, что я сказал. Он ваш командир, а мне — никто.
Свобода вышел. Не прошло и минуты, как в кубрик буквально ворвался Мамучадзе. Лицо капитана багровело от ярости, а из уст потоком хлынула отборная матерщина, состоящая из набора стандартных армейских фраз.
Я спокойно выслушал этот поток, поднялся с койки и ровным голосом перебил его:
— Я вас прекрасно понимаю, товарищ капитан. Но если вы ещё хоть раз в своём монологе упомянете мою мать, даю слово — вам придётся вне очереди обратиться к зубному технику.
Мамука на секунду потерял дар речи.
— Если у вас есть ко мне какое-то служебное дело, — продолжил я, — обратитесь сначала к моему непосредственному начальнику — майору Крюкову. Его, правда, не будет ещё месяц. Его заместитель, капитан Шеин, сейчас на первой заставе и вернётся не раньше, чем через неделю, пока не обойдёт все семь застав. А следующий по должности в комендатуре — я.
— Да ты вообще кто такой, чтобы так со мной разговаривать?! — взревел Мамука, шагнув ко мне.
— А вы на мою гражданскую одежду не смотрите. Я — сержант Бахоев. Инструктор комендатуры. Одним словом, товарищ капитан, и ваш инструктор. И если вы, товарищ капитан, посчитали, будто я спустился к вам только потому, что вы — офицер, а я — всего лишь сержант, то глубоко ошибаетесь. Во-первых, я подошел к вам, думая, что требуется моя помощь. Во-вторых, вы старше меня по возрасту. А меня с детства учили уважать старших.
— Почему ты в гражданской одежде? — перебил Мамука, багровея от того, как спокойно и методично его ставят на место.
— Ну, это уже точно не ваше дело. За мной должны приехать...
УАЗик из отряда подкатил к крыльцу ровно в десять ноль-ноль, как мы и условились с Вернигорой. Уже садясь в машину, я напоследок оглянулся. Капитан Мамучадзе застыл на пороге заставы, не отрывая от меня тяжелого взгляда. Былой багровый цвет окончательно сошел с его лица, уступив место какому-то глубокому, напряженному раздумью.
— Подожди, — вдруг негромко окликнул он, сделав несколько шагов вперед.
Я остановился у открытой дверцы машины, ожидая, что он скажет. Капитан подошел ближе, внимательно вглядываясь в мои черты, словно только теперь по-настоящему меня разглядел.
— Ты же кавказец? — спросил он уже без тени прежней спеси.
— Чеченец... — спокойно ответил я. — Разве не догадались?
Мамука помолчал, будто подбирая нужные слова, и наконец спросил:
— Так ты точно... меня уважил из-за возраста? Не из-за погон?
Я прямо посмотрел ему в глаза.
— У нас так принято... Да и у вас, в Грузии, уверен, тоже.
Суровое лицо капитана дрогнуло, а в глазах промелькнуло понимание. Он коротко, рубящим жестом выдохнул:
— Тогда забудем наше недоразумение.
— Я уже забыл, товарищ капитан, — искренне ответил я.
— Когда вернешься из отряда, зайди ко мне в кабинет, — Мамука протянул руку для примирения. — Разговор есть.
— Есть, товарищ капитан! — отчеканил я по-военному, крепко пожимая его ладонь и давая понять, что теперь признаю в нем не просто старшего, но и офицера.
Мамучадзе дружески хлопнул меня по плечу. Рука у него оказалась тяжелой.
- Что не поделили? - спросил Вернигора в дороге.
- Ничего особенного. Небольшое недопонимание.
Ничего особенного, — улыбнулся я, вспоминая лицо капитана в финале нашего разговора. — Небольшое недопонимание. Уже разобрались.
— Ну-ну, — Вернигора хмыкнул. — Я хорошо знаю Мамучадзе. Порой он бывает излишне резок, но вообще — настоящий офицер, мужик надёжный. Был с ним один случай на прошлой заставе… Догнал он нарушителя у самой контрольно-следовой полосы и отлупил так, что тот едва дышал. Начальство, понятно, давай разбираться, завели проверку. А оказалось, что сигнальная система сработала ровно в тот момент, когда немцы забили гол тбилисскому «Динамо» в финале еврокубка. А Мамука — фанат футбола сумасшедший. Вот он на бегуне всю злость за испорченный просмотр и сорвал.
— В такой ситуации его можно понять, — усмехнулся я. — На его месте я поступил бы точно так же.
Меня высадили у обочины, немного не доезжая до Цхемна.
— Ровно в 15:00 я как бы случайно заеду в Агара — если, конечно, мне раньше не доложат о твоем задержании, — проинструктировал меня Вернигора. — Если будут брать, никакого сопротивления не оказывай. Сразу подними руки. И ни в коем случае, что бы ни случилось, не выдавай себя.
— А если пытать будут? — с самым серьезным видом поинтересовался я.
— Ты же коммунист? — Вернигора прищурился.
— Нет, комсомолец.
— Ну, тогда тем более. Веди себя героически.
— А как это — героически?
— Как Александр Матросов.
— Матросов прыгнул на вражеский дзот, — резонно возразил я. — Там что, в селе, по мне из пулемета палить будут? Что-то я не замечал в Агара дотов и огневых точек.
— А может быть, как Штирлиц у Мюллера? — весело подал голос с водительского сиденья Бак.
— Молод он еще, чтобы как Штирлиц, — отрезал Вернигора, но тут же снова посуровел. — А если серьезно, ты, Дерс, помалкивай и ни в коем случае не колись. Если местные узнают или хотя бы пронюхают, что мы их так проверяем, они просто перестанут нам доверять. И в следующий раз равнодушно пройдут мимо настоящего, реального нарушителя границы. Понимаешь, чем пахнет?
— Понимаю. Так всё-таки, товарищ майор, как мне себя вести: как Матросову или как Штирлицу?
Вернигора шутку не поддержал и, подумав немного, решил:
— В общем, действуй по обстановке. Не мне тебя учить...
Подождав, пока шоссе очистится от машин, я быстро выскочил из «УАЗика» и скрылся в лесной чаще. Дальше знакомыми тропами стал пробираться к вершине горы Чаквистави. Временами приходилось прятаться в густых зарослях лаврушника. Я внимательно прислушивался к каждому звуку, опасаясь нарваться на местных охотников.
И в самом деле, размеренная, неторопливая трель певчих дроздов, непрерывное громкое пение зябликов, зазывающих подруг, и пустая болтовня славок в ответ, прерываемая временами барабанной дробью дятла, говорили об одном: на этой стороне хребта, в глухом лесу, ещё не проснулись хищные птицы. Здесь не было ни единой человеческой души, кроме меня.
Я рассчитывал добраться до вершины за два часа. Однако, наткнувшись на свежий след медведицы с двумя медвежатами, решил не рисковать и перешёл на другую тропу. Но она, петляя по склону, вывела меня на гребень далеко в стороне от намеченной цели.
Едва я присел отдохнуть, как заметил, что птицы резко смолкли. Над лесом повисла густая, звенящая тишина. «Наверно объявились ястребы», — подумал я и стал оглядывать небо. Оно было пустынным и начинало синеть. Заметив неподалёку поваленный трухлявый ствол, подобрал гнилушку. Она оказалась влажной. Теперь стало ясно: внезапное молчание птиц — к дождю.
Здесь, на хребте, затяжных дождей не бывает — тут сразу лупят настоящие свинцовые ливни, от которых невозможно укрыться ни под кроной дерева, ни в наспех сложенном шалаше. Спасти в таких лесах может только одно — дупло векового бука. Я как раз знал одного такого великана почти у самой вершины. В его чреве при желании мог свободно разместиться целый дозорный наряд.

Не теряя времени, я поспешил скорым шагом к вершине. Не заметив вокруг исполина медвежьих следов, шагнул внутрь дупла. Теперь меня не страшили даже ледяные камни с неба, но в то же время оставалась опасность, что сюда же заявится медведь. Собрав вокруг хворост, я разжёг прямо в просторном устье дупла костёр. Удостоверившись, что всё необходимое для защиты от лесного зверя сделано, достал из сумки последнее письмо Айши.
«Здравствуй, Дерс. Получила от тебя письмо, но ответить сразу не смогла. Как ты? Как твоё здоровье? У меня всё как обычно. Новостей для тебя нет. Даже не знаю, о чём писать. А ты пиши».
Почерк Айши был размашистый. Восемь предложений заняли всю страницу тетрадного листа в линейку. Обратная сторона, к моему удивлению, оказалась пустой.
— Если не знаешь, о чём писать, зачем изводить чернила и бумагу? — сказал я себе вслух и бросил в огонь листок и конверт.
Сомнения не было: Айша решила коротать разлуку с кем-то. Я представил себе картину, как она, улыбаясь, идёт с кем-то по улице, часто останавливается, чтобы поправить волосы, теребит тонкими длинными пальцами ожерелье на шее, смотрит на своего спутника, наклонив голову. Странное дело — не почувствовал при этом никакой боли в сердце. Вспомнил предупреждение Зезаг о скором предательстве Айши. Права она была — никто не поймёт женщину так, как поймёт другая женщина.
Я рассмеялся над собой, и тут же раздался оглушительный гром, а с неба полились потоки воды. В такую грозу медведица обязательно будет искать укрытие для своих медвежат. На всякий случай я положил в костёр толстую ветку — одним концом в самый огонь...
Когда ливень закончился, я осторожно вышел на тропу, ведущую с горы вниз. Не заметив свежих следов человека, я начал быстрый спуск к верхней окраине Агара.
Через полчаса я вышел на поляну, где мы обычно устраивали привал. Село Агара лежало подо мной как на ладони. Я быстро наметил путь, по которому пройду через населённый пункт. Если удастся дойти до школы и не быть задержанным местными жителями, сверну направо, в русло реки Каласкурис, чтобы уже оттуда скрытно выйти на шоссейную дорогу.
Улица, по которой я начал спуск, поначалу была совершенно пустынной. Но стоило мне дойти до её середины, как я наткнулся на двух мужчин, выходивших из ворот одного из дворов. Один был худым и высокого роста, а второй — не выше полутора метров, но весом, на вскидку, не меньше десяти пудов.
— Гамарджоба, — поздоровался я, привычным движением поправляя сумку на плече.
— Гамарджоба, —  ответил коротышка.
Высокий радушно протянул мне руку.
Сделав вид, что не заметил жеста, я просто поправил сумку на плече.
— Русули? — спросил мужчина, убирая ладонь.
— Русули, — подтвердил я, понимая, что по-грузински говорить не стоит.
— А куда идёшь?
Я неопределённо кивнул в сторону дороги, совершенно позабыв, что именно в том направлении проходит государственная граница.
— Э-э, бичо! — протянул высокий, и в его глазах промелькнул недобрый огонек. — Ты шёл через горы и совсем устал. Зайдем к нам. Покушаешь. Отдохнёшь.
— Спасибо, я не устал и совершенно не голоден.
— Авто, — вдруг подал голос толстяк, обращаясь к высокому и как бы невзначай подмигнув ему. — У тебя ведь вино хорошее есть. Принеси кувшин, пока у меня дома будут накрывать на стол. Мы так просто гостя со двора не отпускаем. Посидим, выпьем, покушаем.
Авто — видимо, так звали высокого — понимающе кивнул и быстро пошагал за вином. Мы же с толстяком зашли в просторный двор и устроились за большим самодельным столом в тени раскидистой груши.
— Как тебя зовут-то? — поинтересовался хозяин.
— Саша, — назвался я первым же русским именем, что пришло в голову.
— А меня — Илия. Но можешь звать просто Илико. Так меня все называют из-за маленького роста.
— Лучше Илия, — отозвался я, разглядывая его массивную фигуру. — Не такой уж ты и маленький.
— Пойду скажу жене, что у нас кунак, — Илия поднялся со скамьи и направился к дому.
— А что у тебя растёт в саду? — спросил я ему вдогонку, решив немного осмотреться. — Можно глянуть? У вас, грузин, всегда такие ухоженные сады, самые вкусные яблоки и груши.
— Я не просто грузин. Я — ачарлеби! — с гордостью буркнул мне в ответ Илия, переступая порог.
Входную дверь за собой он демонстративно оставил слегка приоткрытой, наверное, чтобы слышать каждое моё движение во дворе.
Пока Илико разбирался с женой, я внимательно осмотрел сначала двор, а затем и сад, на всякий случай намечая пути возможного отступления. То, как лукаво толстяк подмигнул высокому Авто, сразу зародило во мне глубокие сомнения в искренности их гостеприимства. И всё же я решил дождаться развязки — было чертовски интересно, действительно ли мне собираются «показать дорогу».
Я вернулся на своё место и сел за стол. Прошло около пятнадцати минут, но Илия из дома так и не появлялся. Из полуоткрытого окна доносился лишь их с женой приглушённый, эмоциональный разговор на аджарском наречии.
Вдруг откуда-то сверху, со стороны горы, донеслись бойкие, яростные голоса. Почуяв неладное, я быстро вышел за ворота и посмотрел наверх, на горный серпантин. Толпа не меньше тридцати человек, вооруженных палками, кольями, вилами и топорами с дикими криками спускалась в мою сторону по той же дороге, по которой спускался я.
Внезапно толпа замерла на месте. Какой-то худой мужчина высокого роста указал рукой на меня. Сомнений не было — это был Авто.
Я мгновенно прикинул расстояние. Между нами оставалось всего шесть петель дорожного серпантина — это не больше трёхсот метров по прямой и меньше двух минут бега для разъярённых горцев. По их грозному ору стало окончательно ясно: погоня идёт за мной, и эта встреча не сулит мне ничего хорошего. Эти точно не станут кричать «Руки вверх!» и проверять документы, а начнут бить сразу.
— Илия! — крикнул я в окно. — Похоже, у тебя за столом соберется большая компания. У тебя самого есть вино?
— Почему ты спрашиваешь?
— Тот, кого ты отправил за вином, вместо кувшина держит в руках палку, а с ним еще целая армия спешит к нам за стол.
Голоса Илии и его жены смолкли.
— Ладно, Илия. Я пошел. Спасибо тебе за гостеприимство.
Неожиданно из окна выглянуло ружье.
— Руки вверх! — крикнул Илия.
— Ты бы лучше сказал: «Хенде хох».
Я направился к воротам.
— Стой, стрелять буду!
— Не будешь ты стрелять, Илико.
Из окна высунулась голова Илико.
— Почему?
— С каких пор грузины стали убивать гостя у себя во дворе?
— Ты не гость.
— А кто я, Илико?
— Ты шпион.
— Никакой я не шпион!
— А почему ты пришел через горы, а не по дороге, как нормальные люди?
— Так не пропускают через пост без пропуска. А у меня друг в Шуахеви женился. Свадьба у него. Вместе учились в институте, — соврал я.
— Поклянись, что не шпион!
— Клянусь!
— Чем клянешься?
— Мамой клянусь, что не шпион!
Илия убрал ружье.
— Что ты сразу не сказал? Мы бы тебя сами отвезли к другу, а теперь такой шум поднялся... Нравишься ты мне. Хороший ты человек. Беги! Тебе лучше сдаться пограничникам. Они недалеко. Добежишь до дороги и сверни направо. А там недалеко до поста.
— Спасибо, Илико!
— Обязательно сдавайся. Теперь ты не только в Турцию, но и к другу не попадешь.
Я вышел на улицу.
Толпа, бежавшая за мной, заметив меня, остановилась, но зычный крик Авто вновь погнал их вперед.
Между мной и отрядом Авто оставалось всего лишь три петли серпантина. Каких-то 300 метров. Максимум минута времени.
— Передай Авто, что я потерял уважение к ачарлеби, — крикнул я Илико.
— Он коммунист! — в сердцах выпалил тот в ответ. — Беги, бичо, беги!!!
Я побежал вниз. Нужно было во что бы то ни стало успеть добежать до школы, чтобы избежать жестокой расправы. Бежавшая мне навстречу вторая толпа не оставляла сомнений, что церемониться со мной не будут. «Видимо, соревнуются, кто задержит шпиона», — подумал я и, перепрыгнув через каменный забор, ринулся через сад к ущелью. Рубивший свежие поросли свидины старик, размахивая салди, бросился мне наперерез.
Выхода не было. На ходу толкнув его в грудь, я почти добежал до забора, за которым начинался скат к реке, но, услышав истошный женский вопль, обернулся. Старик лежал ничком, а старая жена, причитая, пыталась повернуть его на спину.
Я вернулся. Сбросив с плеч сумку и опустившись на колени, развернул старика на спину. Он был в сознании, но не мог дышать. Видимо, удар пришелся в солнечное сплетение. Я стал надавливать на грудную клетку. После двух толчков старик задышал.
— Мапатиэт, бабуа. Ара миндода. (Прости меня, дедушка. Я не хотел).
Я встал, закинул свою сумку через плечо, но в это же время в сад ввалилась толпа во главе с Авто. Конечно, я еще мог оторваться от них, но, согласно инструкции Вернигоры, бросил сумку на землю и поднял руки. Увидев лежащего аджарца и склонившуюся над ним женщину, Авто ударил меня со всей силы толстой палкой в бок. Я упал.
Потом мне связали руки за спиной и с криком и улюлюканьем повели в сельский совет...
Невысокого роста мужчина в потертом сером костюме сидел за столом и делал вид, что читает журнал «Огонек», когда меня грубо затолкали в его кабинет.
Несколько человек встали у двери. Судя по всему, в их задачу входило перекрыть мне выход на случай, если я попытаюсь бежать. Остальная группа захвата толпилась в коридоре.
Несмотря на шум и гвалт, сидящий на обшарпанном стуле человек продолжал не замечать нас.
Я внимательно осмотрел его. Ничего особенного, кроме костюма, зеленой нейлоновой рубашки и пестрого желто-черного галстука.
— У вас что, каждый день ловят шпионов? — спросил я его.
Стараясь казаться спокойным, мужчина неторопливо снял очки и попытался бережно уложить их в футляр, но дрожащие руки говорили о том, что он сильно взволнован. Футляр упал на пол. Кто-то наклонился его поднять.
— Вы не волнуйтесь и прикажите им развязать мне руки, — попросил я.
— Кто ты? — спросил он в ответ, доставая из коричневой коробки «Гонио» сигарету.
— Человек. Не видите?
— Кто ты? И почему оказался в нашем селе? — переспросил он, разминая сигарету желтыми пальцами.
— Вы много курите, — заметил я. — Не меньше двух пачек в день. А это плохо в вашем возрасте.
— Покажи свой паспорт.
— А вы кто такой, чтобы требовать у меня паспорт?
— Председатель сельского совета села Агара Арчил Николозович Джакели. И я здесь — советская власть.
— Почему меня задержали?
— А почему ты решил бежать?
— Никуда я не бежал.
— Как не бежал, когда бежал?
— Мой паспорт в сумке. Зачем он вам?
— Как зачем? А где твоя сумка? Не вижу.
— Спросите у своих. Ее у меня отобрали.
Арчил что-то коротко бросил «конвою» по-грузински. Через минуту моя сумка уже лежала на столе. Председатель жестом приказал ее досмотреть.
— Вы не имеете права трогать чужие вещи, — жестко отрезал я. — Тем более если это обыск. Требую, чтобы процедура проходила при понятых, и чтобы был составлен официальный протокол с описью.
Никто, конечно, не собирался обращать внимания на мои требования. Сумку бесцеремонно распотрошили.
— Не делайте этого, иначе пожалеете, — предупредил я, мысленно ставя галочку в отчете для Вернигоры.
Из сумки на стол вытащили легкую куртку и черные солнцезащитные очки.
— Паспорти ар арис, — развел руками аджарец с большими усами и правильными чертами лица.
— Где твой паспорт? — нахмурился Арчил.
— В кармане куртки.
Усатый принялся по-хозяйски шарить по карманам куртки.
— Паспорти ар арис, — повторил он, недоуменно глядя на председателя.
— Как нет паспорта? Он лежал во внутреннем кармане.
Аджарец вывернул все карманы наизнанку.
— И денег моих тоже нет? — спросил я, придавая голосу тревожные нотки.
— Какие еще деньги? — насторожился Арчил.
— Я что, через всю Грузию проехал без паспорта и денег? Там у меня было триста пятьдесят семь рублей. Тридцать четыре червонца и семнадцать рублей.
Кабинет на добрых десять минут потонул в диком гвалте с применением нецензурной брани на грузинском языке. Арчил бушевал, меряя комнату шагами, пока окончательно не выдохся.
— Может быть, ты потерял их в дороге? — спросил обессилевший от собственного ора председатель.
— Если потерял, то на самой вершине горы, когда снял куртку и положил ее в сумку. Наверное, они там. Развяжите меня. Я быстро вернусь с паспортом.
Арчил с надеждой ухватился за мои слова.
— Нет, товарищ, так не пойдет. Как мы тебя отпустим, если уже доложили в погранотряд и КГБ?
— Хорошо, пошлите тогда со мной человека.
— Одного человека? С тобой? — Арчил усмехнулся и, повернувшись к двери, затараторил на грузинском. По некоторым словам я понял, что он видит во мне хитрого и изворотливого злоумышленника.
— Мы знаем, как ты бежишь. Ты нам скажи, где ты снимал куртку, а паспорт и деньги мы найдем. Пошлю туда наших охотников. Они знают каждый куст в наших горах. Найдут. Ты только скажи, где искать.
— А вы уверены, что они не положат их себе в карман? Все-таки немалые деньги.
— Из своего кармана положат, если не принесут твои деньги!
— Хорошо. На самой высокой горе есть большое дерево с дуплом. Перед ним должны быть свежие остатки костра.
До вершины  даже самым ускоренным шагом подниматься не меньше четырех часов. Обратно еще два. Итого шесть часов. Пока они вернутся, подъедет Вернигора. Я решил разыграть спектакль до конца.
Арчил высунулся в окно и зычно прокричал на грузинском. Затем вернулся к столу.
— Они быстро вернутся...
— А когда снимал куртку, ты не проверил карманы? — спросил Арчил, присаживаясь в свое кресло.
— Не помню точно. Руками пощупал. Вроде бы все было на месте. Нет... Вспомнил... Верните назад своих охотников! Паспорт с деньгами точно лежал в кармане куртки, и он точно был застегнут на пуговицу. Ищите деньги и мой паспорт у своих.
Арчил изменился в лице, снова бросился к окну…
— Скорее всего, украли, — заключил я вслух.
 Для меня было наслаждением видеть растерянное лицо начальника села.
В кабинете на время воцарилась тишина, а затем Арчил Николозович снова разрядился тяжелой бранью, всё так же перемешивая грузинский язык с русским.
— Мы найдем твои деньги и паспорт. Должен вот-вот подойти участковый, — попробовал он меня успокоить.
— Хорошо. Только развяжите мне руки и дайте присесть.
Меня посадили на стул напротив окна. Руки развязывать не стали.
Вскоре, тяжело дыша, вошел тучный лейтенант лет пятидесяти в поношенной милицейской форме. Сел напротив меня, снял фуражку и протер носовым платком лысину.
— Отдай паспорт, — приказал он мне, убирая платок в карман кителя.
— Нет у меня паспорта. Украли, — ответил я и посмотрел на Арчила.
— Кто украл? — сухо спросил участковый.
— У него спросите, — я кивнул на председателя. — Он тут хвастался, что лично следил за мной еще с Чаквы. Значит, и за вещами моими должен был присматривать. А у меня украли не только паспорт, но и деньги — триста пятьдесят семь рублей. Обыщите их всех.
Участковый подозрительно посмотрел на Арчила. Тот под моим взглядом мгновенно сдулся, сообразив, как глупо подставился со своими понтами о бдительности. Лейтенант тем временем развернулся к односельчанам, столпившимся у дверей:
— Вин? (Кто?)
В кабинете и коридоре повисла гробовая тишина.
Участковый вернул взгляд на Арчила, а потом снова уставился на меня.
— Вор должна сидеть в тюрьме, — торжественно заверил он меня. — А ты скажи свое название, если паспорт нет.
С первых слов стало ясно, что участковый не очень дружен с русским языком.
— Если это допрос, то только с переводчиком, — ответил я, придавая голосу твердость.
— Зачем ты хотел Турция?
Я отвел взгляд и глянул в окно. У сельсовета собралась огромная толпа — казалось, сбежалось всё село.
— Мне нужен переводчик, который объяснит, чего вы от меня хотите.
— Тогда пиши свой объясни. А переводчик будет.
— Как я напишу свой объясни, если мои руки связаны? — я намеренно скопировал его нелепую фразу, продолжая откровенно дразнить лейтенанта. Нужно было во что бы то ни стало выиграть время до приезда Вернигоры.
Участковый приказал развязать мне руки и отправил одного из присутствующих за переводчиком. Достав из планшета лист бумаги и ручку, он положил их передо мной.
— Правилно пиши.
— Кому писать?
— Мне.
— Кто вы?
— Литинант Иванэ Джакели. Участковый.
Расписав корявым почерком лист бумаги стихами Лермонтова, я вернул его обратно. Участковый принял «документ» и внимательно стал разглядывать написанное.
— А где твоя рука?
— Какая? Мои руки на месте, — я с самым невинным видом продемонстрировал ему свои ладони.
Джакели ткнул ручкой в место, где должна быть подпись:
— Вот здесь твоя рука!
— Мои руки там, где они должны быть...
Я снова посмотрел в окно. Двор сельского совета напоминал сцену расправы бледнолицых в фильмах про индейцев. Глубокая старушка молча стояла прямо перед окном и смотрела на меня, облокотившись на толстую палку.
— О, святая простота! — вздохнул я и улыбнулся ей.
Оглянувшись по сторонам, старушка грозно зыркнула на меня и пригрозила палкой.
Участковый Джакели явно был недоволен моей улыбкой и напомнил, что только чистосердечное признание поможет мне рассчитывать на милость суда.
Вскоре вошла девушка и села за стол напротив меня. Я взглянул на нее: продолговатое лицо, острый подбородок, смоляные волосы, локонами спадающие на плечи. И большие глаза орехового цвета — я впервые видел такие. Не выдержав моего взгляда, девушка стыдливо потупила взор.
Участковый достал из планшета мою объяснительную, протянул ей и что-то быстро заговорил по-грузински.
— Он требует, чтобы вы подписали бумагу, — тихо пояснила она, не поднимая глаз.
— Так вы, стало быть, переводчица. Как вас зовут?
— Зачем вам мое имя?
— Как зачем? Должен же я знать, как зовут переводчика, раз я арестован и меня допрашивают.
— Русудан.
— Тоже Джакели?
— Нет, не Джакели... Подпишите бумагу.
— А вы сначала прочтите, что там написано. Как я подпишу это?
Девушка стала читать. Начала с серьезным лицом, но к концу улыбнулась.
— Вы любите Лермонтова?
— Судя по вопросу, вы тоже.
— А почерк у вас, как у врача. Понимаю, почему вы так написали, но почему не догадались писать с ошибками?
Русудан была умна и, судя по всему, выступала в роли переводчицы не впервые. Слегка улыбнувшись, она положила передо мной бланк и ручку.
— Хорошо, раз вы так хотите... «С моих слов написано верно. Претензий к великому поэту не имею, в чем и расписываюсь», — написал я уже другим почерком и после размашистой росписи вернул ей лист.
Русудан внимательно прочитала текст и передала участковому. В этот момент с улицы донесся шум. Я с надеждой посмотрел в окно — не Вернигора ли?
Русудан тоже оглянулась на улицу.
— Не бойтесь, — тихо сказал я ей. — Вы так прекрасны, что я напрочь перестал думать о побеге.
— Не стоило думать... Отсюда не сбежать, — столь же тихо, одними губами ответила она.
Но сидевший до того молча Арчил резко затараторил по-грузински, недовольно переводя взгляд с меня на девушку.
— Ему очень не нравится, как вы себя ведете, — перевела Русудан, мгновенно вернув лицу беспристрастное выражение. — Он спрашивает, что конкретно вы делали в нашем селе.
— Шел своей дорогой. А что, уже нельзя?
Русудан перевела. Арчил вспыхнул с новой силой, вызывая у меня удивление и глубокое разочарование. Язык, на котором пели «Орэра», Вахтанг Кикабидзе, Бесик Каландадзе и мой друг-чеченец Дака Ильманов, на котором вел свои огненные футбольные репортажи Котэ Махарадзе, в устах разгневанного представителя советской власти в селе Агара Кедского района Аджарии напомнил мне какофонию хасавюртовского базара в последний день месяца Рамадан.
— Он говорит, что вопросы здесь задает он, — пояснила Русудан ровным тоном.
— Я не у него, а у вас спрашиваю. Скажите мне, пожалуйста, почему мне нельзя идти своей дорогой, даже если она ведет через ваше село? И вообще, кто тут главный по моему вопросу — участковый или председатель сельского совета?
— Меня нельзя спрашивать. Мне совершенно неинтересно, куда вы шли.
Арчил Николозович немного успокоился.
— Мы всегда рады гостям, но вы — не гость. Почему ты хотел убежать в Турцию? — спросил он меня уже на русском.
— Никуда я не собирался бежать, пока за мной не погнались. И вообще, кто вы такой, чтобы меня спрашивать?
— Я здесь советская власть, и от меня, Арчила Джакели, никто не сможет убежать. Я следил за тобой с того момента, как ты ступил ногой на мою территорию!
— С самой Чаквы?
Арчил утвердительно кивнул.
— Странно, а я и не заметил, — согласился я с его враньем.
Село Чаква находится у подножия горы Чаквистави на той стороне хребта. Ни телефонной, ни радиосвязи у председателя быть не могло. Между Агарой и Чаквой — хребет высотой больше километра, и до него минимум шесть часов скорым шагом.
— Если ты не предатель, почему бежал?
— А что мне делать, когда на тебя бежит целая армия с кольями и топорами?
— Вы находитесь в пограничной зоне, и сюда нужно ехать через пограничный пост.
— Я знаю, но у меня не было пропуска.
— Где живет твой друг и как его зовут?
Я понял, что Илия как –то умудрился передать им наш разговор. Теперь они наверняка уже подняли на ноги Шуахеви и ищут молодого человека, который собирается жениться. Не пройдет и пары часов, как моя ложь будет раскрыта. Успеет ли Вернигора раньше, чем мой допрос перейдет, как любит говорить майор Жгенти, в «разговор на коротких волнах»?
— Я не собираюсь им что-то объяснять, — твердо сказал я Русудан. — Я же сказал, что шел своей дорогой. Если это преступление, пусть передают меня милиции.
Русудан что-то быстро сказала Арчилу по-грузински. Тот ухмыльнулся:
— В милицию тебя не передадут, пока ты не скажешь свое имя и к кому шел. Передадут пограничникам. Так что лучше тебе сдаться милиции.
— Не надо пограничникам и КГБ. Я его уже арестовал! — неожиданно встрял в разговор молчавший до этого участковый, торжественно показывая Арчилу мою объяснительную. — Вот документ.
— Я очень опасный человек, — подыграл я лейтенанту, глядя на председателя. — Если ты меня отвезешь в милицию, тебе точно дадут орден.
— Рука сделай быстро! — поддержал меня Джакели и снова решительно протянул листок.
Я размашисто расписался.
Участковый, увидев мою роспись, аккуратно положил передо мной бланк объяснительной.
— Твое название тут нет. Быстро пиши свой название и фамилия!
Я размашисто вывел в графе ФИО печатными буквами: «Саша Пушкин».
Участковый аккуратно вложил бланк в планшет.
— Я быстро вернусь. Никуда не ходи и не сдавайся никому.
Часы на стене показывали 14:47.
— Буду драться насмерть, а ты возьми с собой побольше ментов. С автоматами. Я очень опасный человек, — заверил я участкового.
— Теперь скажите свой адрес, — предложил я Русудан, когда участковый ушел.
— Зачем он вам?
— Вы слишком прекрасны, чтобы я дышал при виде вас ровно! Мне кажется, я влюбился в вас.
— Мы больше с вами не увидимся.
— Я буду писать вам письма.
— И от кого же я буду их получать? От Миши Лермонтова? Саши Пушкина?
— Я все равно узнаю.
— Даже если так, я не стану вам отвечать. И о чем нам говорить?
— Мое первое письмо будет всего из трех слов: «Я люблю вас».
После этих слов кто-то сзади сильно ударил меня ногой в бок. Так сильно, что хрустнули ребра. Когда стихла боль, я обернулся к стоящим за спиной. На меня с дикой злобой смотрели семь пар глаз.
— Кто меня ударил? — спросил я, поднявшись во весь рост.
В ответ — молчание.
— За что меня ударили? — спросил я девушку.
— Я же предупреждала вас вести себя прилично. Они понимают, о чем вы говорите.
— Если они мужчины, пусть признается тот, кто меня ударил. Только трусы бьют в спину.
Чья-то тяжелая рука дернула меня за плечо.
— Я!
Я обернулся и без лишних расспросов заехал ему в челюсть. Большая детина рухнула с грохотом на пол, и в тот же миг, словно по команде, на меня обрушился град тумаков. Я упал. Раздался грозный окрик Арчила.
Меня подняли и снова посадили на стул.
— Вы хотите показать себя героем передо мной? — спросила Русудан осуждающе.
— Но не таким униженным перед вами, как сейчас.
— Вы — предатель Родины. Поэтом они и обращаются с вами как с предателем Родины.
— Вы тоже считаете меня предателем?
Арчил яростно закричал на Русудан, а затем что-то резко выговорил мне по-грузински.
— Он спрашивает, как вы оказались здесь без паспорта? — перевела она.
— Мне плевать на его вопросы. Все, что нужно, я уже сказал участковому.
Голова кружилась. Из носа потекла кровь. Русудан достала носовой платок, бережно вытерла мне сначала губы, а потом нос.
— Я вас очень прошу, не говорите мне ничего, — тихо прошептала она. — Они же понимают, что вы делаете мне комплименты.
— Я не делаю вам комплименты. Я говорю, как есть. Я же вижу, как вы красивы... А почему у вас нет акцента, как у остальных?
— Я — учительница русского языка и литературы...
— Скажи свой адрес. Я запомню.
Русудан не ответила.
— Я же все равно узнаю.
— Мы с вами больше не увидимся.
— Скажите, который час? — попросил я Русудан.
— Зачем вам знать?
— Хочу, чтобы вы зафиксировали в памяти, где, когда и как я признался вам в своих чувствах.
— Мне это не нужно.
— Понимаю. У такой красавицы, как вы, много женихов, и каждый сто раз признавался вам в любви, но меня вы будете помнить всегда.
— Это почему я должна вас помнить?
— Потому что никто больше не признается вам в своих чувствах так, как я.
— Все говорят о любви на русском. Даже грузины.
— Часы ваши правильно идут? — спросил я Арчила.
— У меня все поставлено как надо. Даже коровы ходят по моему селу правильно!
Часы на стене показывали 15:03. На улице раздался тяжелый шум мотора. Русудан выглянула в окно.
— Это за вами. Пограничники.
— Ваши часы спешат на три минуты, — заметил я Арчилу.
— Они с автоматами. Не повезло вам, — тихо вымолвила Русудан.
— Если ты обо мне, то зря так думаешь. Мне повезло... Я встретил вас.
Русудан снова промолчала в ответ.
— Суна хьо йеза, — произнес я тихо.
Плечи Русудан вздрогнули. Она удивленно и пристально посмотрела мне в глаза.
— Что вы сказали?
— Суна хьо йеза... Хотите, я переведу на грузинский, что это значит?
В коридоре послышался зычный голос Вернигоры.
— Не надо, — так же тихо ответила Русудан. — Я поняла.
— Я обязательно вернусь к вам.
Русудан промолчала в ответ...
Как ни странно, Вернигора не удивился моей разбитой губе и окровавленному носу.
— Сопротивлялся, гад? — спросил он Арчила, тыча в меня пальцем.
— Пытался бежать! — гордо отрапортовал тот.
— Так и надо со всякой подлой сволочью.
Арчил прикурил новую сигарету и смачно выпустил в мою сторону густое облако дыма.
— По моей территории ни один враг не пройдет!
Вернигора оставался сух и краток. Он повернулся ко мне:
— Ваши документы!
— Нет у меня никаких документов. Выронил, когда бежал от этих индейцев.
— За незаконный въезд в приграничную зону вы задержаны и будете доставлены в погранотряд для выяснения личности и обстоятельств вашего здесь нахождения.
— У них мои документы и деньги, — нагло заявил я, кивая на председателя.
— Паспорт — понятно. А денег сколько? — нахмурился капитан.
— Триста пятьдесят семь рублей с копейками.
— Сколько-сколько? — переспросил Вернигора, едва заметно поведя бровью.
— Триста пятьдесят семь рублей. Копейки так и быть, считать не будем. Попросите их хотя бы документы вернуть.
Вернигора не стал меня слушать. Резко развернулся и приказал сопровождавшим его пограничникам:
— Вывести задержанного во двор! В машину его!
Вслед были слышны путаные оправдания Арчила...
Вскоре из здания вышел Вернигора. За ним, гордо распахнув пиджак потертого серого костюма, шагала советская власть в лице Арчила Николозовича Джакели.
Подождав, пока Джакели выстроит притихшую толпу в ряд, Вернигора обратился к жителям села с короткой речью о международной обстановке и враждебных устремлениях НАТО против СССР. В конце он особо подчеркнул, что жители села Агара еще раз доказали: охрана священных рубежей нашей Родины находится в надежных руках. За проявленную бдительность и смекалку при задержании злостного нарушителя, замыслившего прорыв государственной границы, капитан объявил всем благодарность. Он попросил председателя сельского совета представить список наиболее отличившихся к поощрению от имени командования погранотряда.
— А с этим мы разберемся по всей строгости закона, — зычно заверил он торжествующий народ, кивнув в мою сторону.
Меня грубо затолкали в УАЗик и посадили на заднее сиденье между двумя пограничниками из ВПБС. К машине тяжело подбежал запыхавшийся участковый.
— Извини, я очень хотел тебе помочь, — тихо сказал он. — Но начальник милиции сказал, что это не наше дело.
Я высунулся в открытое окно УАЗика и успел заметить Русудан, которая грустно смотрела на меня из окна сельсовета.
— Жаль, Иванэ. Понравился ты мне, — ответил я лейтенанту. — Я так хотел, чтобы не эти вертухаи, а именно ты получил свой орден.
— Что это за ордена ты тут направо и налево раздаешь? — с улыбкой спросил Вернигора, когда УАЗик наконец тронулся и выехал за ворота.
— За поимку особо опасного преступника, товарищ капитан...
— Да, знатно мы тебе одежду запачкали. Да еще и губа разбита, нос поцарапан. Пока всё это заживет, неделя пройдет, — с искренним сожалением констатировал Вернигора, оглядывая мой боевой вид. —  По плану у нас впереди проверка бдительности в Первели Маиси.
— Найдете другого, — буркнул я, осторожно трогая пальцем распухающую губу.
— Но там очень красивые девушки, — многозначительно протянул капитан.
— Так мне больше всего попало из-за девушки, чем из-за границы.
— Из-за какой еще девушки? — нахмурился капитан.
— Переводчицы.
— Да, за такую красавицу и умереть можно, — внезапно включился в разговор водитель по кличке Бак, лихо закладывая УАЗик на очередном повороте серпантина.
— А ты откуда знаешь? — Вернигора подозрительно посмотрел на него через зеркало заднего вида.
— Она стояла у окна и смотрела на Дерса. А когда пацаны толкнули его по спине и Дерс упал, она вздрогнула и прикрыла рот рукой, — невозмутимо ответил Бак, даже не повернув головы.
— Прекратить тут неуставные разговоры! — прикрикнул Вернигора, шумно побарабанив пальцами по планшету.
— Так Дерс же злостный нарушитель госграницы, а не ваш подчиненный, — резонно возразил Бак.