Я приехал!

Чемодан с «вывихнутым» колёсиком громыхал по ступеням и подгонял хозяина.
— Кто придумал эти пятиэтажки без лифта...? И где этот изобретатель? — ворчал хозяин чемодана, упорно затаскивая его на верхний этаж.

В родном городе он давно не был. Семья — в столице. Квартиру навещал редко, но всё-же навещал.

«Но сначала — к друзьям!» — эта мысль настойчиво пульсировала в голове.

И прямо с поезда, немного суетясь, и, умудрившись вывернуть колёсико ни в чём не повинного чемодана, поспешил к своим.
Там можно передохнуть, поесть с дороги.
И опять же — живут в соседнем доме — три в одном.

Главное — не «зависнуть»! Ведь ещё нужно попасть домой…

Но, конечно, завис.

Поздно ночью, сытый и разомлевший, он всё-таки выбрался от друзей и направился к себе.

Знакомая с детства дорога будто изменилась — под ногами попадались ямы, асфальт неровно вздыхал.

Тишина была колючей. Заползала под рубашку и щекотала нервы.

Он остановился у двери, на секунду задумался...
И решил, что тихо — не его стиль.

— Люди, просыпайтесь, я приехал! — его голос прозвучал в подъезде как приговор.
Он прокатился эхом по лестнице и долетел до верхнего этажа.

Тихие двери не спешили открываться.
Жители редко откликаются на призывы в три утра.

— Повторяю, я приехал!

Кто-то всё-таки уловил знакомые басовые ноты — в дверях защёлкали замки.

Первой вышла соседка по лестничной клетке — в цветастом, наспех запахнутом халате. Щурясь в полумраке тусклой лампочки, она не сразу, но узнала своего давно отсутствовавшего соседа.

— Шурка? Трепишев? Ты, что ли? Чего разорался? Ты видел, который час?

Из других квартир тоже показались помятые, заспанные лица.

— Что за событие! Иди спать! — шипели отовсюду.

— Как можно спать, если я приехал? Не вижу радости на лицах! — его голос снова громыхнул, будто он занял гром на вечер.

За тёмным узким окном мелькнула молния, зашумел дождь.

Подъезд будто проснулся не сразу — сначала где-то скрипнула дверь, потом ещё одна.

И вдруг ожил весь разом.

Кто-то грозно спускался с пятого этажа. Слов не разобрать, но вид уже обещал неприятности.

Шура сразу понял: не все ему рады. Дыхание спёрло.

«Откуда они все? Я что гастроли объявлял? Или подъезд перепутал? Да нет — ключ подошёл».

Пока он размышлял, прижимая к груди пакет с чем-то горячим, жильцы начали сжиматься вокруг него кольцом.

«Что им от меня надо?»

Трепишев отступать не привык. Хотя сам не заметил, как прижался спиной к стене — почти у самой двери. Всего пару шагов не дошёл.

— Вы чего это того? — спросил он фразой из фильма.

Но толпа уже наседала.

— Его надо нейтрализовать, — пискнула худая, почти невидимая женщина сверху. — Он мне когда-то угрожал.

— Эй ты там… — Шура хотел погрозить кулаком.

Но тот, с пятого этажа, сделал резкий рывок вперёд.

И всё произошло мгновенно.

Пакет взлетел. Описал полукруг. С треском ударился о стену.

Красное. Брызги. Пар.

По ступеням потекло что-то густое.

На секунду повисла тишина.

«Эх… Олькин борщ», — с тоской подумал Шура. — «План был хороший...»

Но остальные ещё не поняли.
В полумраке и в панике всё выглядело куда трагичнее.

Кто-то завизжал. Кто-то закричал. Кто-то уже решил, что всё кончено.

Грозный с пятого подскользнулся и едва не рухнул, а ведь уже почти схватил Трепишева.

Но густой, жирный и теперь уже всеми распознанный борщ спас Шуре жизнь.

Самой злостной оказалась тихая жительница с первого этажа — она вызвала полицию.

Бравые ребята появились почти мгновенно, будто дежурили за углом. Судя по настрою, готовились к штурму.

Трепишев сдался без боя.

Зачем рисковать? Бронежилета нет. Только мокрый пакет с битым стеклом, которым он прикрывал свою отважную грудь.


Ровно в полдень, когда солнце умывалось в лужах после дождя, Трепишев уверенно подошёл к своему подъезду.

Он выспался в участке и был даже бодр.

В дверях столкнулся с той самой соседкой в цветастом халате. Она выносила мусор.

Соседка ойкнула и отпрянула.

— Тебя что, уже выпустили?

Шура поставил руки в боки, расставил ноги и выпрямился так, что стал гораздо выше ростом. Даже брюшко не тянуло вниз.

— Слушай… как тебя… Верка? Уже забыл, пока отсутствовал. Я тебя умоляю… В далёком прошлом я был выдающимся танкистом. И не из таких люков вылезал.

Он для убедительности притопнул каблуком.

— Полиция во всём разобралась. Поняли, что я безобидный. Похлопали по плечу — и выпихнули.

Верка чуть успокоилась, но отошла подальше. Полы халата встрепенулись, открыв её пухленькие, розовые ноги.

Шура причмокнул. Ноги стали ещё розовее.

— А фингал откуда?

— Да так… Когда выводили — аккуратно приложился о дверь. Они потом извинялись. Ерунда.

Она кивнула и ушла к мусорным бакам.

Шура вошёл в квартиру с видом победившего дракона.

Холодильник, разумеется, пуст. В дверце одиноко торчала банка шпрот. Но это — не то.

— Эх, борщ… А ведь вроде ещё отбивные были. Куда они делись?

Он вздохнул и набрал друзей.

— Шура, ты как? — первым спросил Андрей.

— Нормально. Думаю к вам зайти.

Андрей вдруг рассмеялся.

— Ты вчера отбивные у нас на полу оставил.

— Как это на полу?

Оля выхватила трубку:

— Сказал, что понесёшь в руках — и сел шнурки завязывать. Мы чуть не уснули, пока ты возился.

Шура задумался. Желудок глухо напомнил о себе.

— Я сейчас приду. Только переоденусь.

— Да заходи как есть! Все свои.

— Нет… всё-таки переоденусь. Мне есть что вам рассказать.

— И чемодан тут твой — перекрыл полприхожей. Ты о нём не забыл? — на связи был опять Андрей.

Шура поскрёб лысеющий затылок. «Забыл, конечно. Но не признаваться же…»

— Не забыл. Не громыхать же им среди ночи! Я, между прочим, уважаю сон граждан!

— Согласен. Ждём, — сказал Андрей и отключился.


Трепишев собрался быстро.

Только фингал скрыть нечем. Фирменные солнцезащитные очки, купленные лет двадцать назад, как назло, куда-то пропали.

Обычно он сначала заходил в магазин перед гостями. Но сегодня придётся — как есть.

Он вышел из квартиры, аккуратно закрыл дверь и начал спускаться.

Подъезд притих, словно затаился.

Шура остановился, огляделся и, не удержавшись, громко объявил:

— Люди, спокойно… это снова я.

Сначала — тишина.

Потом где-то хлопнула дверь.
Кто-то торопливо провернул ключ.

А с верхнего этажа раздалось приглушённое:

— Господи, опять…

Но Трепишев уже не слышал.
Он шёл к друзьям — быстро, почти решительно.
Голод не терпел.

Главное — не зависнуть.