Экспозиция

Рассказ из будущего сборника "Чудесные зимние истории после ДТП"


 Утро того дня у Матвейки одной сплошной головной болью ознаменовалось. Вот так же она залила изнутри его голову, как молочный рассвет - городскую туманную даль и желтоватые даже и без того стены маленьких исторических зданий, в одном из которых Матвейка всю ночь и пробыл. Эти крошки-домишки, что в центре, давно уже все почти раздвоением личности неким страдают: их верхние этажи - это пыльное, темное, с абсолютно немытыми окнами запустение, а вот нижние - модные бары и пабы, салоны укладки и стрижки, конторы с дверями мощнейшими, словно только одни силачи туда ходят, обменники неухоженные донельзя - чуть ли не столь же, как и забытые верхние этажи - и порой магазины какие-нибудь дорогие - миниатюрки от крупных дешевых сетей.
 В одном из домишек таких пробыл он эту ночь - здесь внизу ночной клуб современный собою старинные стены заполнил, а уж его в свою очередь заполняют теперь каждый вечер почти многочисленные представители элитной тусовки. В неё Матвей сам-то попал не совсем уж давно - всего год, как он вхож в круги эти. Ну, может быть, с небольшим. Но кажется так, что прошла бездна времени в этой его новой жизни. А время здесь тянется, долго и нудно, немножко бессмысленно и, пусть не сильно, не очевидно, но всё же болезненно. Раздражающе по крайней мере. Как эта самая головная боль. Она всегда донимает его после пьянок, да и (теперь уж) в отсутствие их, но так кажется, что ее вызывает как раз-таки жизнь вне разгульных минут вечеринок, тусовок, попоек и прочего дорогого веселья. У Матвея ещё есть работа лишь только, которая чуточку тоже как будто бы скрашивает собой его нудно-пустое, зудящее в голове надоедливо, время, а кроме нее - ничего. Он теперь либо бурной ночной своей жизнью живет, либо днем удовольствиям тоже каким-нибудь предается, сомнительным по своей форме и содержанию, либо просто работает, либо вдруг остается наедине с пустотой. Если нет дел, занятий, которые обязательны, или которые ублажают его - быстро, прямо и примитивно воздействуя на животные лишь его чувства - так жить тяжело. Он живет теперь в центре, и вся его жизнь ощущается так же как мир этих домиков с биполяркой: одна часть - пустая, гнетущая, пыльная до звенящего зуда, ведь абсолютно заброшена, а другая - жизнь модного первого этажа - изобилует буйным слепящим весельем, которое помогает на время о верхней почти позабыть. Ах, ещё ведь снаружи вид, да... Да, фасад его жизни - он тоже похож на домишки, что в центре: снаружи его жизнь всегда навевает случайным прохожим такое своеобразное ощущение сопричастности к миру прекрасного - как и изящная архитектура ушедших веков. Идет мимо домика человек и слегка выпрямляется, наполняется мыслями о высоком, ведь в стенах со старинной лепниной есть что-то от самого, как такового, понятия "культура". Не потому что домишка - шедевр искусства - но потому что, должно быть, он соприкасался однажды с большими умами или сердцами, что были причастны высокому роду людей, приближенному к каким-то высоким материям. Точно так же с Матвейкой. Если сейчас я скажу Вам, что он модный, в узких кругах знаменитый, фотограф, да назову Вам издания и бренды, с которыми он сотрудничает, и упомяну арт-пространства и галереи, в которых проходят его персональные выставки - Вы чуть-чуть выпрямитесь сразу внутренне, и на уровне чувств отряхнетесь, как человек, что приводит в порядок костюм перед входом на важное мероприятие, да соберете в кулак себя чуточку, мотивируя внутренне, неосознанно, подтянуться когда-нибудь тоже, в конце-то концов, до подобного уровня. Но это - в том случае, если Вы ещё не были вхожи в тусовку, которой является частью Матвейка. Со стороны она кажется недосягаемым нечто...
 Да и ему самому ведь казалась всегда. Он и подумать не мог, что искусство простого мальчонки с зеркалкой (который умел, правда, так находить с нею общий язык, что они вместе делали что-то не слишком обычное и ординарное в абсолютно обычных условиях) заметят, оценят и захотят в своих целях использовать те, до кого и не думал он никогда дотянуться. Не мог и представить себе он, что в обществе их оказаться настолько вот быстро и просто, да закрепиться в нем так, что и мыслить себя вне их общества уж не посмеешь.
 Со стороны этот слой жизни кажется чем-то высоким и значимым, пропитанным духом культуры и мысли. Как исторические городские домишки. Но изнутри - он все та же двойная структура из верхних заброшенных этажей и кутящих, блистающих нижних. Жизнь центра города перед нашим Матвейкой открылась уже в своей полной красе и влилась внутрь странным пьянящим напитком. В ней жить тоскливо и тяжело по утрам, после бурных ночей, и ещё хуже - днем. Тогда света ещё даже больше. Свет для людей мира - страшная штука. Когда пропитаешься фототоксичным вином светской жизни - становишься уязвим перед светом, который не общество, а лучи. Становишься чуждым ему. Реагируешь на него (или фототоксичная мазь реагирует - та, что ты втер в свою кожу?..) как на раздражитель, который весь яд, что ты влил в себя в темноте, активирует (или бороться с ним начинает?..), а от того тебя страшно корежит и выворачивает. Невыносимы при свете и верхние этажи - окна их столько дней уж немыты, что вид их, пыльных до сумасшествия, в ярком свете дневном убивает. Свет не меняет их - только показывает. Но без него видеть их как-то легче. У Матвея теперь и внутри ощущение при свете такое, как будто все, что там имеется - старое, пыльное и замусоренное, и становится в сто раз ещё ощутимее и заметней, чем в темноте. И от этого жить почти невыносимо. Теперь всё, в чем он живет, да и хочет жить - темнота. В темноте он скрывается от лучей дневных, что вгоняют в депрессию (хоть, на деле, конечно же, не они - а то, что они в его жизни высвечивают), в темноте развлекается он, отвлекаясь от пустоты и бессмыслицы, с помощью темноты и творит. Нет, конечно же он бы без света не смог ни одной дельной снять фотографии (очевидно), и то что он так считает, что фирменный стиль его собой обязан темноте - тоже, конечно же, заблуждение. Да - он вытягивает в фотошопе на максимум экспозицию только тех деталей, которые хочет оставить и выделить особенно на фото, а остальное - напротив в темнейший и глубочайший минимум погружает, причем не банально как-нибудь - по краям, виньеткой - а мастерски играет с тенью на всем пространстве изображения, что отличает его от других, что его и прославило. Но ведь он только делает более концентрированным в определенных участках изображения свет. И ведь именно этим-то светом любуются - тем, что, отраженный от предметов и людей на фото, доносит разнообразные формы до зрителя, а не тьмой, что не несет ничего, ведь не может показывать истинной сути вещей - может только скрывать ее. Так что то, что его стиль основан на темноте - это тоже неверно, хотя может с первого взгляда так, правда, и Вам показаться, если увидите Вы работы Матвейки. Но он не осознает, что он любит, в действительности - и в работе и в жизни - как раз-таки именно свет. Не может любить и хотеть человек, в сущности, что-то плохое и отрицательное, что-то несуществующее и со знаком минус. Он может обманываться и думать что влюблен в плохое, но сам просто искать черты хорошего в нем и убеждать себя в том что нашел.
 Сейчас ещё утро. Но света уже слишком много становится. Молочного, дымного, прохладного пока что, похожего на ванильный легкий пудинг, освобожденный только что из холодильника. Но для Матвея и он, все равно, уже стал неким триггером. Курит возле дверей всё ещё пульсирующего ночной своей жизнью бара и чувствует как зудеть в голове начинает от этого зелья-рассвета, по миру разлившегося. Сейчас, хоть зима, но уж что-то совсем много солнца на улице стало. Как будто бы лето. Хоть хорошо ещё не жара. А свет - да, он зимний. Но много. Одно только как-то Матвею жизнь облегчает - что зимний свет - он холодный, чуть менее заинтересованный пылко так лезть к тебе в душу, как знойный - чуть более равнодушный к тебе. Да и дни коротки по сравнению с летними. Свет выключается рано, включается поздно. Но вот совсем от него никуда ему деться нельзя. Вот и теперь - появился опять его мучить. Опять залил землю и глаголет о жизни, заодно вместе с птичкой какой-то, в ветвях одинокого дерева, что торчит возле въезда в соседний дворишко, разливающей свои трелли по бокалам первых действительно утренних секунд. Матвею же страшно о жизни, больно о жизни, пусто о жизни, грязно о жизни, тягостно... Не потому что свет грязный и страшный, пустой или тягостный - а потому что он жизнь его нынешнюю освещает - а она вот такая как раз. Очень сложно её понимать такой - куда легче не видеть во тьме отражения и не задумываться о том, что его как-то надо менять.
  Похмелье с рассветом боролись в Матвейкиной голове, и от гула войны этой жаркой, раскалывалась черепушка. Ещё неизвестно - когда бы он полностью протрезвел, если б не странное очень событие, на какую-то пьяную галлюцинацию больше похожее. Сначала он даже не понял: что вообще происходит, и первым делом невнятно выругался на полуумную какую-то, что его сбила с ног. Для чего?.. Сумасшедшая что ли? Спокойно смотрел человек на клубящиеся завиточки сигаретного дыма, которые будто ползли плющом по старинной стене, что желтела на фоне, а тут вдруг его обхватили какие-то руки и пуховик заскрипел чей-то по его собственному, накинутому небрежно чтоб только чуть-чуть покурить, и вот уже он летит вниз, на заиндивевший асфальт, не понимая - зачем, почему, и по чьей такой воле диковинной. Кто толкнул его - было б загадкой, ведь пока припьяненный Матвейка пытался сгруппироваться и хотя бы лицом уж не жахнуться о колкие лепестки-кристалики тоненького льда, покрывшего асфальтовую дорожку, он обернуться не мог на виновника своего падения. Если бы только виновник не крикнул за долю секунды до этого страйка совсем молодым женским голосом что-то невнятное, но испуганное. Может быть эта странная девчонка и внятно сказала что ей хотелось - но только Матвея слух, чуть ослабленный ночью бессонно-хмельной, исказил слова эти до неузнаваемости.
 Лицо уберечь удалось. Одни лишь ладошки конечно же пострадали - в них впились кристаллики морозного снего-льда и одновременно с тем что поранили - так же сделали им что-то вроде анестезии. К едва только ставшим больными местам приложили холодное. Матвей чуть опомнился, поднял и оглядел ладони, всё ещё под нос себе продолжая ворчать полу разборчивые ругательства, и после вставать попытался. Неуверенно выдернул одну ногу из рук незнакомых, которые на ноги соскользнули его и какое-то время уже не сдвигались с этого места. Обернулся. Сначала наверх посмотрел - туда привлекли внимание голоса шумной толпы, что из бара, как оказалось, на свет морозный рассветный вылилась и удивленно оглядывала и Матвейку, и капот большого черного джипа, который над ним высился и с толпой его разделял. Капот был приподнят и искорежен. Левее - Матвей перевел взгляд - он упирался в старинную стену сверхсовременного клуба. А ниже - Матвей опять перевел взгляд - между джипом и стенкой лежал кто-то, кого было видно по ребра - а дальше колеса. Девушка, судя по расплескавшимся по асфальту распущенным волосам. Лица не видно. Только руки, что всё ещё на Матвейкиных ногах, одну из которых почти он освободил. И рядом сумка огромная вязаная, с брелком тоже явно ручной, кривоватой немножечко, вязки. Что за зверек брелок этот - не ясно. Он тоже лицом вниз лежит, как и владелица.
 Матвей долго пытался ситуацию осознать целиком и полностью, но картинка сложилась не сразу. Что-то внутри не хотело увидеть её целиком. Как и света боялось её. Что-то очень активно сопротивлялось тому, чтобы ясно увидеть и осознать то, что лежащее без движения тело, мигалки подъехавшей скорой, каталка и перебранка суетливых врачей, это тело с земли поднимавших не без помощи полиции, которая, наскоро запечатлев картину происшествия, помогла отогнать пострадавшую машину - всё это, частично конечно, но ведь и из-за него. В этом себе признаваться никак не хотелось, хотя и вины тут Матвейкиной не было никакой. Разве что та одна только, что он, пьяный, какой он и есть, не обратил никакого внимания на то что кричала до этого девушка со стороны ещё, предупреждала. Но он и подумать-то не подумал что это ему, и что надо бы обернуться. Голос, что звучал до того, как Матвейку столкнули, и прямо во время падения, стал одним и тем же для него уже только позже - когда он обдумал ситуацию хорошенько и изложил её следователю. Но значит его предупреждали. Предупреждали издалека. Он мог обернуться, отреагировать, если бы не был пьян, и сам отойти от летящей на него машины, у водителя которой сердечный приступ случился за рулем. Он мог. Если б только теперь не был пьян. Не пришлось бы тогда незнакомой этой девушке бежать к нему и попадать под колеса. В этом только вина. Неочевидная, но досадная очень. Его никто бы не обвинил - вот и следователь, показания выслушав, и не подумал его задержать. Никто не скажет ему что он сам виноват. Но он сам это знает. И свет. Тот свет, что его донимал всё последнее время, как это казалось - он тоже, наверное, знает: хотел указать ему на вину эту раньше - заранее. Но Матвейка отказывался посмотреть. Вот как и сейчас - не хотел обернуться и вовремя сам отпрыгнуть. А что тут такого?.. Всегда-то казалось, что жизнь та, которую он ведет, вредит лишь ему самому. Ну, вот как и вот эти попойки - кому они вред принесут, кроме собственного его организма?.. А вот ведь - его организм теперь цел-невредим (только содраны каплю ладони и брюки слегка перепачкались), а чужой организм из-за пьянки его на каталке увозят, и признаков жизни он не подает. Девчонка совсем ещё маленькая - лет девятнадцать от силы. Ну может быть двадцать. Он сам-то подольше пожил уж, годочков на шесть. Зачем ей бросаться вот так под колеса из-за него - человека, которого даже в лицо-то не видела - лишь со спины?.. Он не знал. Только чувствовал что, раз уж бросилась - то девчонка наверное положительная. И тем больше вина на нем значит. Везли бы на скорой из-за него маньячилу какого-то - так он бы не очень-то волновался. А раз, вот, хорошего человека везут - то вина твоя, значит, значительна перед миром, который лишил ты, на время хоть, человека достаточно ценного. У Матвея похмелье прошло или лишь трансформировалось в оглушающий шок, но от этого было, конечно, не легче. Всё ярче день становился и всё темней становилось внутри. Чуть легче тогда только стало, когда однозначно он понял что сможет поехать в той самой же скорой. Его расспросил врач о том, как его состояние, на что он невнятнейше отвечал, пока наконец не решили забрать и его на всякий случай и там уже осмотреть. Матвей не стал отнекиваться, потому что, хотя ничего и не тревожило ничуть, кроме совести, очень хотелось узнать продолжение - что вообще по его незаметной вине приключилось, и насколько ему быть за это морально ответственным. И только в скорой уже понял, что он в другой машине - с водителем пострадавшего джипа. Тревога усилилась снова и превратилась практически в панику. Будь он чуть более укоренившимся в новой своей этой жизни - возможно Матвей бы и глазом тогда не повел после этих событий, а то бы и сам даже толкнул с удовольствием под колеса кого-то, кого ему было бы надо толкнуть, своей пользы ради. Но он, к счастью, жил этой жизнью совсем ещё неглубоко, хоть и нырял постепенно всё глубже в нее с каждым днем. Но до поверхности ещё можно было, при желании, дотянуться. И света лучи ещё сами его настигали здесь, в то время как на большей глубине уже требовалось бы желание человека всплывать им навстречу. Тревога росла и росла в пути, и в больнице уже наконец чуть ослабла на время: он там же, где и она. А потом совершенно исчезла. Переродилась в опустошающий шок: ОНА МЕРТВА.
 Практически. Не по факту ещё, но по сути. Пока что на аппаратах, но в коме. И вряд ли когда-нибудь из нее уже выйдет. Поэтому скоро отключат. Всё это ему сообщили по счастью (или наоборот по несчастью), хотя не обязаны были - ведь он с этой девушкой совершенно друг другу чужие люди: с чего бы ему о ней что-нибудь сообщать, даже если он спрашивает?.. Их жизни пересеклись на секунду, и снова продолжить должны были, каждая, путь по своей траектории. Если б главврач разговорчивым не оказался и понимающим - он согласился Матвею отчет дать о том, что там дальше на той, другой, траектории происходит. И даже в палату провел. Может быть потому что возиться с бесхозным трупом ему не хотелось и оформлять документы. Ведь, как поведал он, в том числе, любопытному пациенту - контакты все девушки обзвонила полиция, и всё население её телефонной книги оказалось ей в крайней степени посторонним - не все даже знали её, а кто знал - так пересекались с её жизнью тоже совсем ненадолго и отношения к ней прямого совсем не имели. Одна только бывшая одногруппница из какого-то художественного то ли кружка, то ли полу учебного заведения, знала немножко биографических сведений о пострадавшей: зовут её Яна, живет одна (снимала, когда год назад с ней общались, ну а теперь уж не знает), мать умерла пару лет назад, а отца вроде даже и не было. Других родных, кажется, тоже. Ещё дозвонились до квартирного хозяина, у которого она студию на окраине снимает, но он никаких внятных сведений о своей квартирантке поведать не смог - только сам по итогу весь переполошился и засыпал вопросами следствие: как ему дальше быть?.. Как и куда вещи теперь вывозить?.. Квартиру с вещами не сдашь ведь... Да и квартплату с кого теперь брать?.. Через два дня как раз срок оплаты был...
 С трудом удалось от него хоть на время отделаться и заняться пока чуть-чуть более насущными для следствия вопросами. Всё это узнал наш Матвей, и детали всей этой ситуации обговорил со врачами и следователем, который как раз появился, и принял решение, и уже через пару минут, наконец-то оставшись один, осознал что теперь его жизнь с жизнью этой, другой, незнакомой, действительно связана оказалась - да за какие-то считанные минуты. Сидел в коридоре больничном и осознавал всё более и более проясняющимся после шока и ночи бессонной сознанием. Сначала что близко по времени было осознавал. То, что сейчас только было. То, как бумаги подписывал только вот, о том что оплатит пока что обслуживание аппаратов, чтоб девушку не отключали. То как ему телефон дал владельца квартиры её старший следователь, предложив может быть как-то с ним по вещам разобраться, раз уж единственный он человек, что надеется потерпевшую снова увидеть живой, а значит - и вещи отдать ей однажды. То, как звонил раз пять уже, но пока что владелец не снял ещё трубку: наверное занят. Всё это вертелось в Матвеевой голове и пыталось дойти до сознания как реально произошедшее, а не просто как призраки бестелесные. Что с ним действительно всё это произошло. Матвей и не думал что будет способен однажды так просто решиться на то чтоб потратить внушительную сумму почти ни на что. А вот теперь взял, да и подписал бумаги. У него выбора не было будто бы. Хотя был, конечно. Тогда не было б только, если б средств у него нужных не оказалось. Но они у него как раз были. А значит и выбор теперь был. Только совесть и чувство вины, вместе взятые, не оставляли возможности выбрать. Матвей и дальше осознавал и пытался представить, что всё, с ним произошедшее, на самом деле реально. Осознавал от последнего к первому и дошел уже наконец до момента аварии. Попытался представить себе что и в правду случилась она: что и в правду летел на него этот джип, что и вправду на волосок он от смерти был и... Реальность дошла до него наконец в полной силе. Впервые он ощутил что, действительно, был почти мертв в тот момент. Ледяная дрожь пробежала по телу и превратилась в осознанное, ощутимое и правда теперь понимание того, почему же он подписал бумаги. Не будь её рядом в этот момент - никакие бы деньги на этой земле ему вовсе теперь не принадлежали скорее всего. И никаким бы имуществом он не имел уже больше возможности пользоваться. Она выменяла у этого ДТП его жизнь - обменяла на свою - зачем, почему, для чего непонятно - но это не он уж в убытке теперь, даже если потратит всё то, что имеет, до капли, и всё, что ещё заработает - это уж точно. 
 Владелец квартиры перезвонил. Оторвал от пугающих своей реальностью размышлений и скоро отвлек почти полностью, затянув сознание Матвея в водоворот своих собственных бытовых вопросов. Но этот водоворот ещё более пугающим показался Матвейке на фоне ужасного осознания реальности, что пронзило его до того. Пугающе грязным, противным и мелким - как гул безразличной стиральной машинки, вращающей дальше, причмокивая, грязное белье в одной квартире со свежим трупом, сразу после какой-нибудь, отгремевшей здесь только что, бытовой  драмы.
 Договорились встретиться через пару часов, чтоб Матвей забрал вещи из Яниной съемной квартиры - как раз и хозяин подъедет туда  сразу после работы. Матвейка завершил разговор побыстрей. Не хотелось сейчас долго вглядываться в круговерть пестрых тряпок, опутанных пеной воздушной.
 Посидел с пол минуты ещё в тишине коридорной. Опять телефон зазвонил. Это Вадик - столичный артхаусный молодой режиссер - с ним над парой проектов работают, да и просто приятели вроде как. На тусовках, как минимум, вместе порой отдыхают. Как и сегодня как раз.

- Алло?.. Мэт, ну ты как, жив? Чего там с тобой?

- Да... нормально. Живой... ничего.

- А-ааа, ну здорово! Рад! Тогда что - сегодня всё в силе?.. Как договаривались? Ждать?

- А-аа... Нет... Слушай, я не приду наверное... - Матвей вспомнил что обещался сегодня на презентацию выставки одной модной арт-леди, после которой планировался небольшой, но пафосный банкетишка, который, если вдруг его недостаточно будет для счастья, дополнить впоследствии мог абсолютно стандартный поход по ночным барам с приятелями из арт-индустрии, которые тоже хотели сегодня событие посетить. Вадик - тот тоже в числе их, конечно.

- Мэ-ээт!.. Ну что так? А День рождения второй свой отпраздновать как же?!. Нам без тебя будет гру-уустно... - состроил гримаску веселую голосом Вадик.

- Нет... я... пока... нет.

- Ну ты смотри... Если что - будем ждать.

- Хорошо.. да. Давай.

- Давай.

Посидел ещё немножко и зашел опять к главврачу в дверь соседнюю.

- Извините...

- Да-да, проходите. - от записей оторвался начальник сего лазарета.

- Я только спросить...

- Да уж Вы не стесняйтесь - чего ж это "только спросить"?.. Тут ко мне нету очереди. Ха-ха-ха!.. - рассмеялся главврач от души.

- Да... Я только спросить ещё хотел - мне... Мне... В принципе, вообще, пока так всё  - мне навещать можно?

- Ну... А, в смысле в палату приходить? Да конечно - пожалуйста! Вы же платите. Только не трогайте там ничего и... Вы, кстати... У нас её сумка осталась - в полицию не забрали: в ней ничего толком. Карандаши и альбом только, и, вот - футляр с проездным. Телефон только взяли. А это - на случай, коль вдруг очнется, у нас. Но это вряд ли... Вы, может, возьмете? Большая - лежать, только место здесь занимать будет. Вы всё равно её вещи вывозите, так...

- Да-да, я возьму.... спасибо.

  Матвей рассмотрел наконец-то брелок. Это ежик. С колючками-нитками. Странный, лохматый, затертый уже. Но мягкий и милый, а для игрушки и этого уж достаточно. По пути домой полистал и альбом. Там зарисовки. Всякие. В основном - виды города. Иногда цветы, люди встречаются. Даже кошка одна есть с глазами пронзительно гордыми и наскоро обозначенным хаотичным хламом штрихов хвостом. Карандаши дешевые - из детского обычного набора. Рисует не дурно, но наверное - просто как хобби. Хотя кто его вообще знает?.. Как следователь объяснил - на постоянке она не работает видимо. Все коллеги её из контактов - с шабашек, и толком не помнят её - так, случайные наниматели и напарники. Может быть и художница. Не похоже чтобы успешная - у успешных стиль более вычурный, ломанный, претензиозный. Он хорошо это знает. Здесь слишком всё просто и... чисто наверное. Большой карьерой в арт-индустрии и не пахнет, одним словом. Нет ничего агрессивно откровенного и эстетично уродливого. Хотя может быть - это лишь зарисовки. Во всяком случае с верхушкой арт-айсберга он знаком хорошо. И она не включает в себя никакой Яны вовсе.
 Заехал домой, домой, правда, не заходя - забрал просто машину с парковки. Поехал к ней на квартиру, усадив вязанную сумку с ежиком рядом, на свободном переднем.
 Хозяин встретил его уже в квартире, где суетился взволнованно и пытался освободить как-то место уже и теперь, своими собственными силами, перемещая по комнате вещи - как будто и пару часов, до того как Матвей заберет их, не мог дотерпеть.

- Вы с мольбертом умеете обращаться? - почти что с порога его ошарашил арендодатель.

- Я?.. Я... наверное. В каком плане?

- Ну... Вы сложить его сможете?.. Он просто весь в краске - боюсь перепачкаться. Я, конечно, не разбираюсь, но это наверное масло. А масло, я слышал - токсичное очень и плохо смывается. Не хотелось бы...

- Да, хорошо - я сложу. Не беспокойтесь.

 Матвей с интересом оглядывал комнатку и предметы, которые были ценой в живых родственников этой девушки - они одни только теперь могли что-нибудь хоть ещё рассказать о том, что же это за жизнь была, что обменяна на его. А Матвею хотелось понять - чем его жизнь ценней, раз осталась, и чем та ценней, раз не ей теперь продолжаться с сознанием вины.

- Вы извините, что столько хлопот... - разводит руками хозяин и снова пускается спешным шагом в путь по квартирке-малышке, соображая что, как подвинуть. - Сам, вот, не ожидал... что так...

- Да я тоже. - кивнул понимающе-непонимающе наш Матвей. - Ничего страшного.

- Вы всё сразу сейчас увезете или?..

- Ну... Я надеюсь... Не знаю. Я думаю что в машину сейчас погружу что поместится, а там - посмотрим. Возможно всё влезет за раз. Я, давайте, сейчас спущусь, отнесу пару крупных вещей и...

- Да-да, как хотите! Я просто чтобы понять - когда можно риэлтору давать знать что уже... уже можно.

- А... понимаю. Ну, здесь не много... Я думаю что сегодня управлюсь, даже если пару раз придется съездить. Так что... завтра, наверное, будет свободно.

- А... Ну и ладненько!.. - просиял арендодатель, - Тогда замечательно! Вы ходите как Вам удобно будет туда сюда... свободно. Я Вам ключи дам, на случай если уедете, а пока я сам здесь - можно не закрывать. Так удобнее.

- Хорошо. Я вернусь тогда скоро. - кивнул Матвей, схватив в охапку огромного старенького зайца-игрушку (первое что попалось ему на глаза из большого) и какой-то ещё складной стул деревянный той формы, сидеть на которой не представляет сам, как возможно, и собрался уже уходить.

- Ой!.. А это, а это здесь было... - окликнул его спохватившийся квартирный хозяин и торопливыми жестами, улыбаясь испуганно во весь рот, показал ставить этот чудесный предмет мебели поскорее на место.

- А... простите. Вы, может быть, тогда все свои вещи в сторону, а...

- Да-да, я и сам так подумал!.. - учтивейше перебил арендодатель, - Вы... Вы идите - я сам. Сам всё сделаю...

 В лифте долго смотрел Матвей в глаза ушастому розовому исполину, которого жизнь потрепала настолько уже, что похож он стал на предмет из Матвеева прошлого. Как, впрочем, и многие из вещей, что в квартирке художницы были. (Наверное уж она, правда, художница - раз мольберт есть и, что ещё больше - холсты с изображениями, по периметру студии всюду расставленные и на стенки опертые, с неизменными газетками подстеленными под низ - наверное дабы хозяйский паркет ненароком не замарать.)
 Много здесь того было, что напоминало Матвейкино прошлое - совсем ещё недавнее, но почти уж забытое: то, когда он обычным жил пареньком на квартире у тети, к которой в столицу приехал и всё ещё своё место на свете искал... (А нашел ли он, правда, его и теперь?..) Простая была жизнь. Несложная. Хоть и сложней чем сейчас выживать ему было намного, но жить - много проще. Или так кажется только теперь?.. Может быть просто кажется.
 Усадил зайца сзади в салоне и две кастрюли поставил в багажник, которые, одну в другой, сюда донес. Одна с рисуночком персиков - у его бабушки ещё была такая в Самаре. И поразительно, если задуматься - сколько же одинаковых по миру рассыпано, в самом-то деле, должно быть, кастрюль - а как, при том, редко встречаешь кого-то с такой же...
 Вернулся на верх за другими вещами.

- Вы... Вы представляете - вляпался все-таки!.. - неловко смеется хозяин, опирая одну из картин, очевидно лишь только чуть отодвинутую, на стенку и оглядывая беловато-синие ладошки. - Оказалось что краска свежая... Хэхе... я и не подумал... Хорошо хоть на стенах следов нет похоже... Вот только - как Вы их такие перевозить будете?..

- Ну... - Матвей сам не знал. - Я подумаю. Пока что другое перенесу. А потом решу.

- Да уж... Столько проблем теперь!... Всё из-за моей доброты. Ещё месяц назад хотел плату повысить - так говорит: "Ну никак не могу - и на это хватает едва." - всё такое. Ну и... оставил как есть. Надо было съезжать попросить, да и всё. Вас теперь не гонял бы...

- Ну... так другой бы гонял кто-нибудь.

 Квартирный хозяин завис на мгновение, пытаясь понять почему. Потом понял.

- А-ааа... ну... - засмеялся неловко, - Да-да... - и пустился опять по квартирке - ходить, разделять вещи на свои и не свои. - И неизвестно теперь - вообще мне оплатит ещё этот месяц, или... Вы говорите, что может быть не очнется - а у меня целый месяц сгорел получается...

- Вам оплатить?

- Что?..

- Последний месяц? Чтоб Вы не беспокоились?

- Да... Да нет, что Вы... Вы-то тут при чём?..

- Ну... Из-за меня ведь всё. Мне и платить.

- Да нет, не-еет!.. Я Вас умоляю!.. У меня и залог ведь остался ещё... Он, конечно, чуть меньше теперешней месячной платы - я пару раз поднимал, пока жила она... А договаривались ведь вначале на меньшую... Ну ничего. И так пойдет... Ничего страшного... Главное чтоб сдать теперь получилось быстрее...

- Вам не хватает?

- В каком смысле?..

- На жизнь? Не хватает?

- Нет... Почему же?.. Нет, всё хорошо... Просто сложно держать в голове эти мелкие, вот, проблемы - когда что-то в неопределенном, понимаете, состоянии - подвешенно... У меня три квартиры сдается - и когда всё улажено - мозг спокоен. А так - беспокойство всё время, пока в голове это держишь всё... незаконченное...

- Ясно.

- Вы, кстати, если вдруг что, обращайтесь - вдруг Вам когда тоже квартира понадобится - я в любой момент... даже если и занято - так могу выселить кого-нибудь, и вселяйтесь пожалуйста...

- Хорошо. Понял... - хотел было выйти уже с новой партией сковородок и лампой настольной, но задумался тут чуть серьезней Матвей, - А Вы эту за сколько сдаете?..- услышав цифру ещё постоял с пол минуты на коврике, пока квартирный хозяин неловко браниться себе под нос продолжал на досадные обстоятельства. - А что если я к Вам вселюсь?.. Сегодня? - хозяин выпрямился наполовину непонимающе над гладильной доской, которую только что, после долгого разглядывания и попыток вспомнить, очевидно - чья же на самом деле она - определил, махнув рукой на это дело, как собственную и уложил в кучку личных своих драгоценных вещей. - У меня срок аренды сегодня заканчивается - мне завтра платить на квартире как раз... А здесь... удобнее, что ли. И перевозить ничего не придется. Как Вам идея?

- Ну... Это здорово!.. Правда! Конечно... конечно же... Как хотите... Я абсолютно... - и хозяин ещё тараторил чего-то, удачей такой очарованный, после чего, когда обо всем с ним договорились и подписали какие-то пару бумажек - ушел наконец.
 А Матвей за вещами поехал. Спать жутко хотелось и лень было перевозить сейчас вещи отсюда к себе. Его вещей меньше гораздо, чем Яниных (черта его новой, куда более обеспеченной жизни. Когда он был беден, как Яна - вещей тоже было достаточно. Потому, уж наверное, что всё бережешь, когда неуверен в своем завтрашнем дне - а вдруг и оно пригодится?.. Когда чуть-чуть уровень жизни поднялся Матвейки на пару ступенек повыше - легко от ненужного хлама избавился он и жить стал свободно: когда знаешь что, если что-то понадобится - всегда сможешь купить - уже не держишься за старое) - их все возьмешь с собой быстро и разом перевезешь. Таскать ничего не придется. Да и получше квартирка внутри хоть, чем та, что сейчас в его распоряжении. Нет, у него уж пол года как есть своя в Сити на невесть каком этаже, но пока она на ремонте - решил снять поближе к работе (к той студии, если точнее, где чаще всего обитает). Нашел дорогое жилье в большой помпезной сталинке, вновь на невесть каком этаже, с потрясающим видом на город - таким, что все люди с букашек, машины с жучков, а кораблики на реке с черепах, и вселился пока что сюда. Правда старая очень квартира внутри, до ужасного провонявшая древностью - даже внешне притом. Уже при взгляде одном на нее запах чувствуешь... Грязненькая и разбитая. Но для Матвея сойдет - он бывает здесь редко - все, чаще, вне дома: то вечеринки, то на работу, то на работу, то вновь вечеринки. Бывает гостит у друзей - остается у тех, к кому ближе компашка под утро, на своем барно-клубном маршруте, в конце концов, оказалась. Зато место пафосное. Все то, что здесь платишь - так платишь, по сути, за месторасположение и статус. А за условия - можно было б и квартиранту ещё приплатить. В них жизнь стала ещё ощущаться грязнее и тягостнее, благодаря окружению постоянному из отслужившей давно свое мебели, до набивки почти уже выцветшей (чего не скажешь, однако, о старых шкафах, что, хоть всё огурцами и держатся - но уже своим блеском горделиво-клеенчатым, темным, по которому ручки увесисто-резные тяжело бьются, переносят в такую тягучую древность, что ощущаешь себя в царстве мертвых. Паркет - по углам и у стеночек тоже ещё будто новый совсем, своей древней, блестящей, смолистою новизною янтарной. Но в середине ногами людскими протерт до трухлявейшей черноты, словно это тропинки протоптаны где-то в лесной чаще. Хвойной наверное, ведь паркет - он же в елочку. Шкафы кухонные - простые как доски теперь и наверное модные очень когда-то - всегда навевают Матвейке о солнечных днях былых мысли, когда они были ещё наверное совсем новенькими, и когда их владельцы ещё только их обрели, и когда сквозь высоко над землею взлетевшие окна сталинки на них лились лучи - ярко-ясные, с настроением странно задумчивым, молчаливым и испытующим. Печка - жуть, не похожая ни на что. Про санузел и говорить даже нечего... Он таков, что от одного даже взгляда на его ванную комнату, хочется где-то отмыться ещё поскорее. При виде же доисторической кухонной раковины двойной (ладно б даже двойной - хоть бы не такой грязной, облупленной и разъеденной временем), жизнь, как кажется, ускользает совсем из сознания Матвеева и оставляет одно беспросветное ощущение бренности бытия. Эту квартирку он ни за что бы не снял, если б просто не очень удачное месторасположение и не факт, что снимать-то всего на три месяца хочет, один из которых уже здесь прожил. Она не нужна ему в принципе вовсе почти - просто как одна точка на карте, которую можно своей посчитать. Сейчас он позволить себе может много за это платить, потому что уже для него это больше не много. Пусть будет квартира. Почти и не ходит по ней - так, придет иногда, когда надо, и спать просто ляжет под стенкой громадины шкафа блестящего, надзирающего над его спальным местом. Матрас здесь до неприличия мягкий (вот так и чувствуется, что набивка уже разлагается просто внутри), и одновременно весь же на проволочках-пружинках, которые холодненьким тоненьким скрипом вонзаются в бока. Зато кровать эта тоже своим обладает, особенным, статусом, за который он платит наверное тоже копейку-другую. Хозяйка с восторгом и гордостью в голосе при просмотре квартиры поведала что на ней спал всегда её дедушка - легендарный какой-то в узких кругах человек, чьим именем даже назвали давно... что - не помнит Матвей теперь сам уже - то ли поезд какой, то ли баржу... и, что самое почетное во всем этом деле - на ней он и умер. Хозяйка хотела наверное этим фактом уж окончательно убедить своего квартиранта возможного в том, что это квартира мечты - так по ней было видно. Но вот Матвей, как раз наоборот, чуть задумался после этого факта... но решил наконец, что ведь человек он не суеверный, а значит - пускай будет эта квартира: лень было искать и смотреть варианты, когда срок совсем пустяковый, да и ещё неизвестно - как много раз за этот срок он здесь и вообще побывает.
 Зато друзьям вот из творческой тусовки здесь очень понравилось - такой здесь был ностальгический "вайб шестидесятых-восьмидесятых", изящно смешанных в одном полу жилом пространстве, который и вообще арт-сообщество теперь очень любит. Для самого её временного владельца в квартирке совсем ничего потрясающего как раз-таки не было. Только вид, что за хлипенькими оконцами с деревянными тонкими рамами, жирно, неровно облепленными слоями, слоями, слоями краски - ещё ничего, повторюсь. Но и смотреть на него-то почти он не смотрит. Днем тяжело смотреть на большой мир, залитый огромным количеством солнца, а ночью - почти не бывает здесь, или если бывает, так спит, а не любуется. Пару фото отсюда для новой своей экспозиции сделал, да и на том вся практически польза от этой жилплощади. Поэтому уж не слишком жалел он теперь что расстанется с ней. Яны студия, хоть и в домике более нелициприятной наружности обитает, но зато в ней самой ремонт свежий и чистенький. Жить приятнее будет, хоть и не так, правда, статусно. Даже деньги чуть-чуть сэкономит на том, что жилье снимет чуть подешевле. Теперь ведь расходы и так увеличились за счет затрат на мед услуги. Вот - на другом сэкономит. Скорее всего и на алкоголе ещё. Теперь вряд ли ему в рот что полезет. С квартирой прощаться не жалко, одним словом. Только вот к людям большим уже как-то привык. Он их так называет - большие люди. Те, что стоят, неживые, в живых очень позах, на верхатуре (на стенах высотки его) и глядят вдаль одухотворенно глазами из камня. Всё время он с ними здоровался мысленно, возвращаясь в свой временный дом, и прощался когда уходил. Всегда просто в шутку, конечно же. Но сроднился уже как-никак. Как сживаются люди душою с игрушками, если в приятели их себе выбрали по наивности или с людьми, что в ответ никогда не полюбят. В последний раз им теперь помахал из салона машины с оттенком грустинки, да так и оставил их там одних дальше стоять, как стояли они не один уже год, в позах таких, будто ступнут вот-вот в светлое будущее.
 Уехал. Приехал в свой новый дом к вечеру и принялся из машины носить туда вещи. Недолго ходил - пару раз. Зайца тоже вернул наконец-то домой - а то выложить из машины вначале забыл. Зато, ладно уж, посмотрел заяц город. А то ведь сидит всегда дома наверное, да и жизни не видит.
 Квартирной хозяйке своей позвонил Матвей,  ключи завтра договорился отдать. На сегодня дел больше не было. Сел за работу, попив чуть-чуть чаю (не сразу с посудой освоился новой, поэтому вышло нескоро поужинать), и сел за работу: к субботе закончить ещё с обработкой бы надо. Отснял сет для крупной рекламной компании бренда, и вот теперь - важный самый этап: выбрать лучшие кадры, которые правда цепляют и продают, и не ошибиться на этом этапе. Работа фотографа, вообще -  вычленение наиценнейших мгновений из сотен неважных. Сначала их ловишь на месте (и здесь - не факт что поймал только лучшие. Это уже вопрос случая, техники, мастерства), а потом из отловленных отбираешь шорт-лист самых-самых. И это порой очень сложно. Они отличаются друг от друга, бывает, всего на десятую градуса наклона головы модели, и на одну милионную люмьера блеска в глазах - но это как раз и решает всё. Когда мозг не варит - все эти нюансы тончайшие часто сливаются в одно монотонное облако и ты перестаешь различать их уникальные, неповторимые особенности. Соответственно - можешь и ошибиться в решающем выборе. Сейчас был как раз такой случай.
 Чуть-чуть посидев за работой и полистав отснятый материал, громко клатцая мышкой и прислушиваясь к незнакомому эхо, Матвей закрыл ноутбук и решил что сейчас не судьба. Не хотелось, не моглось, не различалось. Да и темное убивало. Впервые почувствовал, когда взял виртуальную кисть экспозиции с виртуальной же приборной доски и попробовал хоть из рандомного снимка чего-нибудь сделать толковое для раскачки, как и всегда утапливая в экспозиции низкой ненужное - что темнота хуже света теперь донимает. Может быть потому что о смерти напоминала теперь-то - о небытие, с коим только что чуть не столкнулся?.. Для человека почти что неверующего (осознанно по крайней мере) - такого как он - смерть ведь это что темнота. Что конец всего сущего. Что растворение в небытие. Темнота начала, потому уж наверное, пугать. За окном её меньше здесь, на новой квартире - этаж всего лишь четвертый и в комнату лезут все блики и отсветы с улицы, что кружатся вокруг. Не то что в сталинке, где ты высоко в темноте, а огни далеко все внизу, и чтоб их увидать уже требуется твое желание личное подойти к окну и посмотреть. Но всё же...
 Решил рассмотреть лучше Яны картины. Хотел весь день с тех пор, как увидел, но почему-то боялся. На них как раз света много. Она, похоже, с ним так же пыталась экспериментировать, как он с темнотой: его чуть тогда передернуло даже, когда он зашел в первый раз только в студию - настолько структура изображений похожа была на структуру его фото собственных. Так же особенно важные (на её уже взгляд) детали были отчетливо отображены, а всё остальное, клочками, отсутствовало, погруженное в свет. Вот одна только разница - в экспозиции, если можно так выразиться в таком случае. Матвея эта схожесть поразила, если не сказать шокировала, сразу. И смотреть на картины боялся он, хоть и очень хотел - любопытно ведь. Было жутко немножечко от того, что две жизни, одна на другую обменянные, настолько похожи хотя бы художественным этим видением. Да, диаметрально противоположно с одной стороны, но ведь и абсолютно одинаково одновременно они творили. Только Матвей всего фотографировал, а она рисовала ещё по мазочку. Изобразить краской свет на холсте - это много сложнее наверное, чем залить темнотою технической фото в два клика (хотя и это, конечно же, сделать достаточно эстетично не просто). Так чем же его жизнь ценнее её оказалась?..
 Матвей порассматривал опертые на стены картины, одну из которых (наверное самую свежую) теперь украшал ещё отпечаток хозяйской руки, и подумал над тем, что увидел. Здесь были и лица, и здания, и животные... чаще лица конечно... растения. Иногда вперемешку всё, по холсту хаотично  (или наоборот упорядоченно по каким-то, неведомым ему закономерностям) разбросанное и разделенное между собой лучами света различных оттенков. Красивые были картины. Немножкечко как из другого какого-то измерения. Но на них - то, что обычно его убивает, как кажется, и истязает - свет, радость, цветение, улыбки, смех, брызги воды и чистейших эмоций - всё это, когда теперь в его жизни Матвею встречается, тотчас же вызывает внутри ощущение грязи, тоски, одиночества, тяжести, темноты, смерти. Всё это становится слишком уж явным для него в жизни собственной на контрасте. И эти картины... Они красивые, да. Но они вызывают в нем бурю эмоций противоположных их непосредственному содержанию.
 Матвей отошел от картин и принялся ходить просто по комнате, другие вещи рассматривая, здесь оставленные владелицей. Много книг. Много красок. Много каких-то поделок, вязания и прочего незаконченного непонятно чего. Видно что человек был, одним словом, увлекающийся. Особенно заинтересовал Матвея блокнот-ежедневник с короткими, полу понятными записями, которым в соответствие приведены были даты и время - наверное планер её или что-то такое: чтоб не забыть про дела. Довольно внушительный. Здесь наверное поместилось с пол года последних, а то и ещё даже больше. Матвей сел листать и вчитываться - это, пусть и не очень понятный, благодаря сокращенным до состояния ясных лишь записавшему их словам, но хоть более или менее насыщенный источник информации о том, как она жила. Читал долго. Особенно интересно то было - что на последней странице. Ведь это тот день. То сегодня, которое длится уже столько, словно сто дней прошло длинных. Что не случилось?.. Вот например: "09:00 - экспозиция". Это слово встречается в ежедневнике очень и очень часто, но что оно здесь означает - совсем неизвестно. Возможно как раз это вновь про картины и то же значит, что и для Матвея. А может быть - нет. Может быть экспозиции просто какие-то девушка посещает и потому здесь записывает. Это много логичней, ведь все-таки он ежедневник листает с её расписанием, а не очерк о фотоискусстве. Когда возле слова стоит и конкретное время - оно означает, конечно, что слово - это событие, а не понятие. В других местах, правда, не всё настолько очевидно, ведь слово присутствует чуть ли не в каждом дне, но зачастую без времени.
 "~13:00 - Работ. рис." (возможно работа рисование?..), "16:00 - прог." (скорее всего прогулка - навряд ли ведь девушка заранее планирует, когда ей пора будет проголодаться?.. Хотя может быть и программированием она ещё увлекается, или что-то подобное...) "18:00 р. р.", "21:00 своб."
 Даже толком и не понять - что в её этом дне не случилось и что должно было.
 Матвей долго листал и рассматривал даты и время и подписи, процеживая страницы, как золотоносный поток сквозь сознание и пытаясь крупицы хоть более или менее понятной информации вычленить. Кое-что понять можно было. Здесь иногда адреса были выставок, на которые девушка собиралась - наверное чтобы потом снова их не искать записала - названия организаций каких-то и телефоны каких-то людей. Были пару раз даже и встречи с покупателями её картин запланированы. Это было понятно по записям вроде: "16:00 отдать картину Валерию с (название крупного сайта объявлений) - 2700" и тому подобным. Матвей даже как-то порадовался, узнав что картины порой покупали, и сам удивился тому, когда осознал. Были записи даже о книгах, которые думалось ей прочитать и о фильмах, которые думалось посмотреть. Жаль что всё только в будущем времени. Будь хоть что-то в прошедшем - так было бы больше похоже уже на историю. А это ведь - только планы. Совсем неизвестно - какие из них воплотились в жизнь, а какие так и остались лишь на бумаге, наподобие, вот например, последних - что на сегодня. Она даже галочки возле дел никогда не ставит, по которым понять можно было бы - выполнен план или нет. Но кое-что, все-таки, узнаешь интересного. Вот например что собрания она посещала в каком-то, похоже, христианском центре. Но это позже - уже к концу ближе. А раньше другие ещё тоже были: какие-то группы по психотерапии, как он понял. А так же множество мастер-классов встречалось, лекториев, фестивалей и прочего - развлекательно-образовательного в общем.
 Информации много и одновременно мало, одним словом. Такой документ странный принялся изучать Матвей, который не столько свое что-то повествовал, а скорее Матвея раздумывать побуждал и формировать историю самостоятельно. За этим делом он, сам не заметив, заснул наконец. И проснулся уже только днем, когда света опять было много, и, хотя ничего больше не поменялось - казалось что все совсем стало другим. Даже страница та, на которой остался он. И сны показались немножко другими - совсем не такими, какими вот только ещё ему виделись. Сразу окрасились в свет дневной и на нем принялись испаряться теряя свою изначальную форму. Матвей попытался накрыть их какой-нибудь крышкой скорее, как если б они улетучивались из кастрюли с водой. Пытался ещё раз поймать, разглядеть и обдумать. Ведь сны были странные - сумбурные после долгого, полного стресса и мыслей, дня, да и невнятные большей своей массой. Но что-то в них новое, важное содержалось и чувствовалось - это он точно помнит, а потому и пытался ещё раз припомнить точнее и осознать, прожить, не забыть. Отчасти ему удалось. Но отчасти. Наверное главный сон из большого сумбурного кома диковинных сновидений, был про больницу. Да - это он вспомнил, ведь сам удивился во сне, краем спящего мозга осознавая что спит, тому - как он здорово так за короткий-то срок незнакомую Яну запомнил? Она вновь лежала во сне перед ним, подключенная к аппаратам, и выглядела как живая совсем. "Поразительно как мозг запомнил!" - подумал-почувствовал он во сне и продолжил разглядывать. Здесь наверное было то что-то, ради чего он опять в сновидения и погрузился сейчас в батискафе стираемой утренней новой реальностью памяти - то что-то важное, необычное, сильное, что захотелось припомнить опять и прожить. Что-то, что он ещё никогда раньше не ощущал. Нет - не любовь к этой девушке, как Вы подумать могли, ведь закон жанра вроде диктует чего-то подобное... Есть герой, героиня, свели их какие-то обстоятельства на земле - нехорошие но обратимые - значит можно влюбляться и жить долго-счастливо.
Но влюбиться внутри ему что-то никак не давало. Да, как будто бы что-то отталкивало от нее. Хотя девушка вроде бы очень, вот, даже красивая... милая. Даже во всех этих трубках, катеторах и треугольничке кислородной маски. Но... Кажется дело не в ней вовсе было. Скорее даже в нем. Он просто не мог, словно, существовать где-то рядом с ней в мыслях, да даже и в чувствах - как будто она была свет, а он тень, которой не может в её среде существовать. Странно было такое почувствовать, но логично, хотя и ново совсем для Матвейки. Сейчас он обдумывал сон и прекрасно осознавал: да, всё ясно - кристально-прозрачно-понятно - чего же тут не понимать?.. Она свет рисует - им пустоту заполняет - он тьмой закрывает всё неприглядное. Вот тебе и весь вывод работающего на фоне ночного отдыха мозга: она свет, он тень. Всё ясно. Но чувство, которое появилось во сне, было глубже, сильнее, чем просто поверхностная аналогия или такого вот рода метафора, созданная сознанием, перемалывающим и перекручивающим прошедший день фоново. Чувство было действительно новым и мощным, полноценным и содержательным, как реальное - даже более, чем реальные многие. Чувство было шокирующим и достаточно жутким: это было похоже на то, что граница какая-то неосязаемая между ними двумя, столь непреодолимая и страшная проходит, что у Матвея от сотой теперь даже доли того ощущения - той что он вспомнил - уже перехватило дыхание. Никогда ещё столь большого контраста не чувствовал он в своем сердце духовного - будто сразу почувствовал две разных температуры: одну - в тысячи градусов выше нуля, а другую - в тысячи ниже. Как будто жизнь, смерть в нем на чаши весов легли и понять дали - сколь они разные, сколь они непохожие, несовместимые. Как свет и тьма.
 Нет - о том  чтоб влюбляться и речи не шло. Речь о том только шла в голове у Матвея, пока собирался он быстро и ехал скорее к квартирной хозяйке, ключи отдавать коей нужно уже было скоро (проспал) - как выбраться, как избавиться от ощущения одной из этих двух, абсолютно несовместимых, реальностей, и перейти в другую. И возможно ли это?.. И правда ли он в какой-то одной из двух, или это ему только так ночью прибредилось?.. Да с такой внятной силой прибредилось, как в реальности не бывает. Наверное - правда. Он бы сам не был уверен, не будь он однажды и на другой стороне - тогда, в прошлом, когда жил простой своей жизнью - мечтаний, надежд юных полной - и не представлял ещё ничего из себя для людей, и не имел ничего - ни признания, ни денег - когда не вступил ещё в общества гласно, негласно, формально и неформально вокруг существующие, в которых сейчас состоит и о многих из которых наверное никогда никому не расскажет - ведь самому же от этого будет хуже - когда не любил ещё прятаться в темноте и в тумане хмельном, не реагировал остро на свет, с коим, хоть и в согласии не был осознанном, но хоть и не разрывал он все связи - хоть не подписывал и контрактов, которые связывали его с тьмой, как он сделал теперь-то - чуть более года назад. Да - ведь он кое на что подписался. Я Вам не буду рассказывать - как и когда, для чего, почему, при каких обстоятельствах, с чьей подачи, под чьим влиянием - наверное он бы не захотел такой гласности, хоть он и выдуманный герой (но всё же чувств не лишенный) - скажу только что это было, и этому он не придал почти даже значения. Казалось - игра. Ну, диковинно-странная, но... Он не верил тогда в то что тьма существует, как и в то что свет, правда, есть. Нет, он варился всё время с тех пор в той среде, где уже один раз оказался. И знал уж о том, что она существует в реальности, в отличие как раз от многих, кто в ней не бывал никогда. Но, хоть его, может, сперва и ошпарило кипятком при погружении первом в кастрюлю с тем варевом - но потом он обвыкся с температурой и перестал замечать что печет. Всё казалось почти что нормальным. Почти что игрой, да и только - не очень серьезной какой-то проблемой. Ну, требует жертв ведь карьера?.. Пускай идиотских, как это казалось, пускай и не жертв-то почти - просто некоего согласия ассоциировать себя с некоим обществом, что понятным ему совсем не было и казалось его атеистке душе настолько бредовым, что и безобидным. Он внутренне просто смеялся с того, что происходило у них на собраниях, и казалось что это причуда богатых и творческих одновременно личностей - те две их характеристики, что давали возможность фантазии разгуляться с одной стороны, а возможность фантазии свои воплотить в жизнь - с другой. Да, со временем, когда погружали Матвея всё глубже - он начинал замечать уже худшие вещи - куда более очевидные и весомые. Возможно, знай он о них сразу - не погрузился бы вовсе в кастрюлю: одернул бы руку от очень горячей воды этой (пусть и не кипятка ещё - кипяток, видно, ждал его дальше) и приближаться не стал бы. Но подогрев постепенным был, плавным, и к температуре Матвей успевал привыкать. То что вчера показалось бы слишком горячим - теперь уже воспринималось как новые безобидные выдумки. Нет, будь он развит духовно - не только сознанием и немножко душой - он бы сразу почувствовал, что ждет его впереди раскаленная тьма, даже и не увидев ещё её первых же признаков - только слабый далекий дымок разглядев, что над жерлом вулкана. Заметил бы и поворотил бы назад. Но как предвидеть перед собой царство тьмы, если ты никогда тьму и свет вовсе не различал и не признавал даже света как существующего - не то что уж тьмы, что бывает лишь в качестве противопоставления ему, реально существующему. Он был слепым совсем в сфере духовной, а потому - хоть и видел глазами всё, недвусмысленно ему, явно (хоть и не во всей ещё полной мере) продемонстрированное - не делал выводов о том, что всё это, действительно, может быть опасно. Но даже если ты глух по отношению к духовному миру - духовный мир всё равно не глух к тебе. И на его жизнь, конечно же, это влияло. Сознание только ещё начинало чуть-чуть озадачиваться тем, что владелец его подписался, похоже, на что-то чуть более, чем просто странное - а вот дух изнывал уже от осознания и давал о том знать хоть как мог не признающему его совсем хозяину. Человек закрыл окна и двери сам от своей настоящей, от истинной сути - а потому мог расслышать лишь крики далекие её, что доносились сквозь толстые стекла, пока что тащили её там, за границей его восприятия, в преисподнюю. Да и они только воспринимались как надоедливый писк комаришки, как непрестанная головная боль, как ощущение грязи и пустоты бытия, безысходности, тягостной, вязкой, липкой тоски.
 "Ты не знал обо мне... - говорила душа в нем давно, и казалось теперь ему, что он сам начинал наконец её слышать, - Ты отрицал мое существование. А я ведь жила при тебе - дар от Бога: заботливым я была тебе, верным другом - простым духом жизни. Я молчаливо служила тебе, ожидая - когда ты заметишь меня и признаешь, когда ты полюбишь меня и оценишь мой труд по-достоинству, когда беречь станешь для Подарившего меня тебе и украшать вместе с Ним. Я согласна была жить в тебе даже бедной служанкой - в простом грубом платье, простоволосая - не взятая ещё тобой во внимание, не одаренная почестями от тебя, не окруженная заботой. Я не была как любимая дочь твоя - не купалась в любви твоей, не принимала дары от тебя - украшения и наряды, которыми я одевалась бы - не призвана тобой к обучению грамоте всякой была, не отдыхала с тобой там, где истинно мне хорошо, ведь ты сам никогда туда, мой человек, не стремился. Но я служила тебе, незамеченною, и обучала сама тебя, и одаряла, и холила... Так зачем же ты взял и продал меня внешним?.. Неужто ты думал что можешь продать то, что не существует? Неужто ты думал что цену имеет то, что не имеет и места в реальности? Неужто ты думал, что сможешь жить без меня - ты, что всегда жил под тихим крылом, незаметным, Того, кто меня тебе дал?.. Неужто ты думал что нет и Его? Как может не быть, если, вот, пришел враг его и забрать у тебя меня вздумал?.. Неужто есть у Того, кого нет, в этом мире враги? Ты не поверил ничуть ни в Того, ни в другого, а я - твоя верная девица-служка - всё же отдана на мучение одному из них. Почему же тогда не Другому - Тому, кто создал меня и любил как Отец дитя?.. Почему, не поверив, ты не подумал хотя бы о том, чтобы мне точно не оказаться в опасности?.. Почему ты отдал меня в руки, которые могут лишь истязать, убивать - никогда не лечить, не дарить жизнь?.. Видишь - вот я: побитая, оскорбленная, метущаяся, испуганная. Я не знаю - что будет теперь - только чувствую что в руках тех, которым отдал ты меня, долго мне не прожить. Я тоскую по жизни, свободе, я не могу видеть жизнь, что на свете течет ещё дальше свободно, без боли, досады, отчаяния, тяжести. Для чего ты со мной это сделал?.. Для чего ты обрек меня на долгую, плавную, мучительную гибель?.. Неужто ты думаешь, что продав меня можешь остаться сам цел?.. Неужто ты думаешь, что ты отделим от меня?.. Неужто ты думаешь что и сам не погибнешь?.. А я знаю - что ждет тебя. Мой Отец открывает мне и дает чувствам знать. И я о тебе всё печалюсь, мой человек - больше даже, чем о себе! Ты обрек себя на глупейшую гибель, страшнейшую гибель, темнейшую гибель - а я так хочу оживить тебя снова!.. Прислушайся: неужели не слышишь?.. Я плачу под окнами, я стенаю, пытаясь к тебе докричаться, и вопль мой до тебя, знаю, точно доносится. Не раздражайся тем, что мешаю тебе этим жить - ты послушай... Ведь это ты меня продал в мучение, а не я пришла мучить. Возьми меня и избавь от руки злой - отдай в руку добрую, что меня создавала из небытия - а уж живую давно, но истерзанную по твоей прихоти, оживить снова в силах! Отдай и позволь отдохнуть, исцелиться, забыть этот ужас, что я теперь пережила... Разве стоит того он, что ты получил за меня?.. Разве правда и то, что ты потерял, не позволив мне дальше служить при тебе терпеливо и ждать - когда примешь меня, сестру твою, ставшую робкой служанкой тебе, и Отца - разве всё, что ты потерял - всё, что мог от меня принять в жизни прекрасного - стоит того, на что выменяли меня у тебя?.. Разве ты теперь счастлив?.. Оглянись! Посмотри на себя и на жизнь свою - разве это и есть то, что, правда, хотел ты иметь?.. Разве ты сам теперь не страшишься своей этой жизни, разве сам ты не прячешься за темнотой, голосами толпы, пьяным мутным туманом, чтоб не видеть её, чтоб не слышать моих криков и не понять наконец, что они и твои?.."
 
 Матвей ехал на старый свой временный адрес и слушал. Проматывал мимо себя пленку улиц и слушал. Застревал в пробке, на светофорах и слушал. Газовал на зеленый и слушал, слушал, слушал... Услышал впервые во сне незнакомый ему до сих пор его собственный голос, и всё старался получше расслышать теперь. Прислушивался и просил: "Ну скажи чуть ещё...", ловил каждый звук - даже тень только звука. Сколько раз закрывал в жизни уши, когда до него доносился отчаянный крик - а теперь ловит даже оттенки мягчайшего шепота.
 Может быть - это вовремя. Матвей точно не знал, но казалось ему что догадывался. Презентация, на которую он этой ночью поехать был должен (и Вадик, и несколько остальных его приятелей по тусовке ещё не раз перезванивали вчера и настаивали, чтобы он всё же, может, пришел. Хорошо отговорка была всем понятной - прийти в себя нужно после аварии) - ведь не просто была для него презентацией. Это был вечер тот, на котором его познакомить как раз обещали с одной очень важной фигурой в той сфере, в которую он окунулся. Матвей уже знал - хоть об этом его ясно и не предупредили теперь - что этим ознаменуется новый этап: переход его постепенный на новый уровень в иерархии странной системы, в которой он оказался. Уже не раз происходило подобное, и с каждым разом всё повышалась температура в кастрюле. Кто знает - насколько взлетела бы и на этот раз ртуть на шкале термометра?.. И не выбить ли ей и совсем уж его стекло должно было?.. Пару раз с ним обмолвились о серьезных вещах. Полушутками, что прозвучали, и то, жутковато... Но им не придал он, или себя убедил в том что, вот, не придал совершенно, значения. И если бы... Неизвестно конечно. Совсем неизвестно. Возможно - всё это домыслы. А возможно - он бы столкнулся вот-вот с тем реальным лицом тьмы, которое сам различать теперь начал, и различать на свободе - со стороны почти глядя - не сросшись ещё с ним в единое нечто. А ведь сростись может быть бы пришлось со дня на день уже и в действительно жуткой, пугающей форме. Матвей бы узнал точно - правда так быть могло или нет, только если бы это всё произошло. Но не произошло пока - и тем лучше. Вопрос только: стоило ли то, чтобы глупый мальчишка одумался или хоть только притормозил чуть-чуть на краю самом пропасти - того, чтобы другой человек отдал жизнь свою ради этого. Будь Матвей христианином - он бы задал себе этот вопрос ещё четче, яснее, конкретнее. Ведь Христос отдал жизнь за грехи людей не как девушка эта - не знав души человека ей постороннего, просто решившая жизнь его чуть продлить на земле, не взирая на риск и свою потерять (что уже для Матвея - загадка и шок) - но отдал так осознанно, так бесконечно любя именно души - до последнего чувства известные Ему, как Богу всеведающему, души грешников, идущие на вечную смерть - так сильно желая им жизни и света, что не пожалел Себя и принес Себя в жертву. А стоило ли того это?.. Такой вопрос каждый бы должен задать себе: а стоил ли я этой жертвы?.. И Бог мягко душу согреет тогда своим любящим "Да". Да - конечно же, если ты хоть захочешь теперь стать достойным. Ведь жертва уже за тебя была принесена. Теперь остается тебе её только принять и спастись.
 Но Матвей был неверующим... почти что ещё совершенно. И он задавал вопрос только о девушке, что себя и не думала наверняка приносить теперь в жертву (ведь кто же знал, что, его оттолкнув, не успеет отпрыгнуть сама?), и совершенно не знала, не ведала ни о том, что душа его на краю, ни о том, что вот-вот он погибнуть иным может образом - куда более страшным, чем под колесами джипа. Вопрос задавал он всего лишь о девушке. И не себе и не Богу пока что (себе даже внятно боялся задать - только в очень расплывчатых чувственных формулировках) - а впервые внезапно задал у высотки, которая только вчера ещё числилась местом его обитания, совсем незнакомому человеку. Им брат квартирной хозяйки был, что приехал забрать у него ключи за нее - она на работе, не может. Разговорились о том, почему он съезжает, и после, когда Матвей рассказал о причинах и обо всём, вообще, сложившемся положении - о том, что такое, и вообще, жизнь и смерть. Брат хозяйки как раз оказался верующим и сказал что, наверное эта девушка, раз совершила в конце уж хоть жизни хороший поступок - наверное шансы имеет большие попасть к Богу в Рай. А значит - молиться теперь за нее стоит, пока что она ещё не ушла окончательно, и просить Бога чтобы Он, если и не суждено ей теперь исцелиться - так взял её душу к Себе. А если уж суждено - то чтоб жизнь прожила она и в дальнейшем прекрасно и, все-таки, в свой день, пришла к Нему - в Небо. Ведь это главное, для чего мы живем на земле - так считал брат хозяйки - свой сделать здесь выбор и жить всю вечность в Раю, если только мы не окажемся столь глупы, чтобы выбрать осознанно ад и от Рая небесного отказаться. И Матвей свой вопрос ему задал - сам для себя сформулировал даже впервые и сам даже думать над ним теперь только и стал, уже произнеся: а, вот, стоит ли он и его жизнь того, чтобы ради него она потеряла свою? Стоила ли её жертва того, чтобы он дальше жил? Зачем это всё? И какой в этом смысл?.. Похоже она была лучше его - в глазах Бога уж точно - ведь и собрания посещала какие-то, да и вот, вообще - положительная оказалась девчонка какая, раз под колеса неслась ради совсем незнакомого ей человека. Он так бы наверное не поступил. Так почему же его Бог здесь жить оставляет, если Он правда есть и Он справедлив - а она, вот, ушла почти. Разве это, тогда, справедливо?..
 Брат арендодательницы кивнул абсолютно спокойно: конечно же справедливо. Всё то, что Бог допускает на свете - ведет к справедливости каждый из миллиардов путей человеческих, которые мы здесь запутываем и теряем ежеминутно, да разорвать иногда совсем пробуем, несправедливость пытаясь в реальности утвердить. Ведь он же сейчас говорил, только-только, Матвею о том - что жизнь здесь, на земле, хоть и ценная невероятно, хоть и священно неприкасаемой быть она должна для руки человеческой, что не должна посягать на жизнь ни свою, ни чужую - но всё же, она - лишь краткий этап. Очень важный этап для нашего выбора - но всего лишь этап перед главною жизнью - большой бесконечно. И скорбный довольно этап - наполненный, кроме божественной радости, ещё и дьявольским злом, что пока здесь имеет возможность повластвовать. А в Раю зла и боли, им рожденной, нет. Так конечно там лучше, чем на земле. И ведь Бог только знает - кому здесь остаться нужнее. Возможно она, например, уже сделала выбор, и Бог теперь заберет её в свой дивный мир, ведь уверен в том, что она не изменит решения. А вот он, Матвей - всё ещё, может быть, на распутье. Возможно не сделал свой выбор ещё. Может быть он не тверд ещё в вере, а то и совсем от нее далек. Может быть он душой даже ближе  сейчас к преисподней, чем к Раю - и забрать его с этой земли теперь, в таком состоянии души, значило бы обречь на вечное мучение, в то время как для него ещё, может, есть шанс или тысячи шансов одуматься и прийти к Богу в Небо. Конечно же справедливо тогда было б чтоб он остался и здесь пожил ещё дольше, подумал, поразмышлял, помолился, исправил пути - и тогда уже перешел в свою вечную жизнь, когда время наступит.
 Матвей кивнул - понял. Возможно и так. Может быть... Он уж лучше гораздо знал, чем его собеседник, о том, что действительно он далек очень от Рая. Действительно - дальше некуда. И если Рай существует - то был Матвей для него вчера в неподходящем совсем состоянии. А не случись этой странной, нелепой аварии - так ещё дальше мог оказаться.
 Они вскоре договорили, поблагодарил Матвей своего собеседника, правда не уточнив - за что - и разошлись. Сел в машину. Ещё поглядел на больших людей, что всё время их разговор сейчас слушали, нависая громадами каменными над душой. "Ну, прощайте теперь уж." Поехал. Заговорил про себя по пути впервые не с каменными скульптурами и не с зайцем игрушечным, и не с ежиком, а с Христом - и теперь уж серьёзно, не в шутку. Да, сомневался что есть Собеседник такой и действительно, но попытаться поговорить всё же стоило. Если Он правда есть, и Он принял смерть за него - за такого, каким он себя и сам знает, пропащего человека во множестве отношений - все видя его недостатки и, всё же, прощая - то это бесценно. Это гораздо ценнее, чем то что вчера эта девушка сделала. Да и ей он был благодарен и сразу же деньги отдать решил ей немаленькие в благодарность за этот поступок. А Богу тогда сколько нужно?.. Ему не нужно совсем ничего в благодарность - лишь то, чтобы ты наконец сам был счастлив. И сложно ли этой монетой Ему отплатить?.. В тягость ли?.. Матвей пробовал говорить. Говорить о себе и о девушке. О том чтобы ей было лучше, и лучше ему. О том, чтобы к жизни вернулась она, и вернулся он сам. О том чтобы понял он Бога, услышал, почувствовал, если есть Он и правда, ещё сильней, лучше, четче. И... Не успел Матвей договорить всё, что было в душе, как ему позвонили, и после короткого этого телефонного разговора он развернулся на пол пути - поехал в больницу. Теперь ехал и больше почти уже не говорил про себя - больше слушал: восторженно, недоверчиво всё ещё, и потрясенно. Пытался в ответ, быстро так окруживший его и наполнивший, вслушаться лучше... и чувствовал, что за ним - бесконечный простор, необозримая вечность, которую слушать, исследовать, осознавать, понимать, проживать можно до бесконечности долго.
 Сказали что, чудо какое-то, но только что девушка и очнулась, и в совершенном теперь, абсолютном сознании. Да, все снимки показывали врачам, что повреждения мозга спинного необратимые - но, уж видно, самим повреждениям мозга забыли об этом сказать. Она в норме и в кому обратно не собирается. Так что с минуты когда отключили её от жизнеобеспечения аппаратов - он больше не платит. Наверное этим рассчитывали его особенно сильно порадовать. Но Матвей не тому больше радовался, уж конечно - а новой-новой, такой дивной, светлой свободе - свободе от чувства вины, с него почти снятой теперь. Свободе, похожей на чувство прощенного грешника, что помилован и наставлен на новую жизнь, не омраченную тенью былого. Свобода была замечательной. Как дневной зимний свет. И хотелось чтоб больше его, только, было ещё... чтоб теплее он был ещё, ближе - по-летнему ближе... Хотелось так радостно, чисто и благодарно...

 В больнице, пока шел к палате, главврач поведал подробности о состоянии пациентки. Оно очень даже. И если теперь ничего не случится особенно невероятного вновь - то наверное и совсем на поправку пойдет. Подлечатся переломы, коих не очень-то много, и сможет жить полноценно опять. Вся основная проблема-то в травме была, что на мозг повлияла. А если теперь она больше не властна держать пациентку в небытие - то, пожалуй что, и до выписки не далеко. Только нужно, конечно же, отследить состояние ещё хоть какое-то время, да и переломы ведь тоже совсем никуда вот так сразу не денешь - пока что стационар, а потом и домой.
 Матвей заглянул наконец и в палату. Врач кратко представил его уже знакомой ему пациентке и вышел.

 Матвей сел поговорить.

- Здравствуйте...

- Здравствуйте... Спасибо Вам большое. - улыбнулась растерянно девушка.

- Да-аа... А... - обмыслив сперва - за что же это за такое ему спасибо - кивнул Матвей, смешавшись. - Это Вам спасибо большое. Я бы сейчас уже мог быть мертв, если бы не Вы. А я ещё выругался на Вас в тот момент - Вы простите...

- Да ничего. Понимаю. Я тоже была бы мертва, если б меня отключили вчера ещё. Так что... мы квиты. - улыбнулась доброжелательно Яна.

- Пожалуй что. - улыбнулся и ей Матвейка, - Но только ещё не совсем. Чтобы мы были квиты - Вам надо ещё теперь мой почитать ежедневник (я Ваш полистал, извините), да и в мою влезть квартиру без спросу.

- Ой... - девушка вспомнила, - Я забыла совсем про квартиру... Я же платеж теперь наверное просрочила... а мне наверное даже звонили... я...

- Ну, пока не просрочили, ладно. С квартирой нормально всё, за исключением того что в ней новый жилец. Я то есть, если конкретно.

- Да?..

- Да - мне показалось так легче: к Вам переехать на время, чем вещи все Ваши к себе перевозить. Пока так. Вы не против?

- Да нет, нет конечно... Я... просто я и совсем не подумала, правда, ещё про квартиру, пока Вы сейчас мне о ней не сказали!.. Вот это вот странно с моей стороны! Я от этого в шоке, а не от того что мне что-нибудь не нравится в том, что Вы там живете. Она всё равно не моя... так что, наоборот Вам спасибо. Просто... как будто бы я позабыла, что мне ведь отсюда потом выселяться куда-нибудь надо будет и вообще.

- Тут уж скорее проблема в том будет, что мне нужно будет куда-нибудь выселяться тогда. - засмеялся Матвей, - Но скорее всего у меня и ремонт тогда уже как раз кончится.

- Ну, как раз и ежедневник мой до того времени дешифровать уже успеете может быть.

- Да-да-да... Зашифровано там у Вас, правда, на славу... А ведь Вам я сорвал, всё же, планы. Вы что-то планировали на день этот, вчерашний - что только не понял я до конца -  а я взял всё и перепортил. Простите ещё раз. Мог сам отойти, если б пьянью не был бессознательной. Уж и Вы бы тогда на свою экспозицию, может, успели. Про экспозицию - это единственное, что из Вашего дня я, наверное, понял.

- Да... это не очень-то важно. Так - развлечение, совмещенное с окультуриванием себя некоторым. Там одна экспозиция вчера открывалась неподалёку. В первый день был свободный вход, и поэтому скорее всего к открытию уже очередь большая была бы. Поэтому я пораньше решила подъехать - занять тоже место.

- А тут вдруг я.

- А тут вдруг машина, скорее. Вы не виноваты. Я уж сама чуть-чуть... не рассчитала.

- Ну... А Вы так часто по экспозициям ходите, я заметил?..

- Ну, иногда... да... бывает. Смотрю, образовываюсь, опыт как-то перенимаю. Не часто, конечно, есть время на это, но...

- Да уж врите!.. У Вас что ни день - то указана экспозиция в расписании - нас так просто не проведешь! - погрозил пальцем Матвейка ей весело.

- А... А, это наверное... чуть про другое.

- Про что? Я фотограф сам - для меня экспозиция, вообще, это в первую очередь свет, тень... понимаете?

- Да, знакомо. Я ведь сама... Вы наверное видели что у меня там картины...

- Да, видел. Красивые очень.

- Спасибо... Стараюсь играть тоже светом, как раз, и про себя стиль, который нашла пока предварительно - не окончательно ещё, но он мне пока всего больше по душе - называю повышенной экспозицией.

- Да, похоже.

- Ну вот. Так что я точно в курсе.

- Так это Вы про картины так отмечаете - "Экспозиция" - в ежедневнике?

- Нет... Иногда это реальные, да, экспозиции, а... А в основном я там просто чтоб не забыть отмечаю что нужно... ну, знаете... хоть раз в день... Это у нас была практика, когда я раньше, знаете... ну, было дело - сеансы психотерапии посещала... Там это экспозицией называется: когда ты реальные свои страхи какие-то, триггеры как-бы намеренно проживаешь, естественно подготовленный к этому и не застигнутый тогда врасплох, и через это лечишься от фобий и вообще... от страхов каких-то своих, словом. Ну... у меня тогда сложный период был - я тогда ещё Бога не знала и хоть такими вот методами помогала себе - на сеансы ходила. А вот потом перестала, когда уже в Бога поверила - да и проблемы прошли все тогда. Уже не за чем было. Но... знаете, страхи другие тогда появились. Я ведь одна осталась в какой-то момент - у меня только мама была, и она умерла. Стало страшно одной быть в квартире, и темноты очень стала... не то что бояться, но... жутковато порой становилось. Я только пришла тогда к вере, а многие, говорят, когда к Богу приходят - так их начинает активно тьма атаковать, и пугать, и преследовать, пытаясь отнять у Бога. Может быть и со мной так. Тем более что сама виновата - во мне ещё много сомнений есть... было. Вот до вчерашнего дня. Много, знаете... Мыслей таких постоянных о том: правда ли то, во что я поверила, правда ли и Бог есть, и Рай и... И страшно от этого иногда становилось наверное - от того что сама я себя начинала запугивать этими вот сомнениями: "А вдруг ничего, пустота после смерти?..", "А вдруг только эта жизнь есть?..", "А вдруг я умру и вот так растворюсь - ничего не останется ни потом от меня, ни сейчас пока не остается чего-то существенного?.."... Я ведь очень боюсь иногда одиночества не такого, в котором и так оказалась, а вообще вот - глобального. Такого, в котором вся жизнь твоя, от начала и до конца, запечатана будет, если ты проживешь её и умрешь-растворишься, а никто о ней толком-то и на земле не узнает. Никто не заметит и не расстроится. Поэтому, может быть, я всегда к славе стремилась - чтоб обо мне кто-то знал, что-то видел, что я рисую, вот, например или... Чтоб с кем-то хоть разделить свою жизнь из людей, на тот случай, если вдруг потом Рая не будет и... А если будет - так ведь зачем здесь тебе нужно особенно, чтоб о тебе кто-то знал?.. Живи и живи себе мирно, спокойно, рисуй для себя и для Бога, и ничего не стремись добиваться. Потом, попадешь если в Рай, душу здесь не испортив - так там все-все-все тебя знать будут праведники, да и ты их - не будет безвестности никакой, никакого напрасного существования, которое, что оно есть, что его нет. Но я сомневалась. И часто боялась. А чтоб с этим страхом справляться - он сильный довольно - пыталась ту практику, прежнюю, применять. Если хоть по чуть-чуть каждый день экспозицию совершать - представлять себе смерть как реальную - думалось мне - то смогу, может быть, побороть в себе страх. Может быть перестану бояться её. Нет, конечно ну глупая!.. Нужно было поверить сильней и... Пожалуй что, знаете?.. Экспозиция самая уж целительная у меня вот теперь получилась. Самый сильный я опыт пережила по преодолению этой черты жизни-смерти и... Знаете, я теперь не сомневаюсь. Я видела свет. Видела, знаю что он дальше есть. Не весь ещё видела, но чувствую, что он там огромный. Поэтому... Теперь уж я больше не буду бояться. Возможно мне стоило это теперь пережить, чтобы после не засомневаться ещё хуже прежнего. Ведь гораздо, самой даже, радостней и свободнее жить, когда полная определенность есть, правда?.. Когда уже понял - кто ты, где, с кем хочешь быть, как... Я наконец теперь точно определилась. Я верю в Бога и нет сомнений теперь никаких.

 Яна что-то ещё говорила на эту же тему, а вот Матвей слушал и понимал, что наверное стоит ему так же определиться и жить теперь чисто, свободно и смело - без всяких сомнений. Такая история не могла ведь с ним произойти просто так - не могло всё случиться само так в том мире, в котором не существовало бы Бога, чтоб прямо указывать на Его существование. Значит Он есть. Значит Он любит Матвея. Значит Он отдал жизнь за него. Значит он любит в ответ. Значит он определился. Теперь он - Его человек. Он отзывает согласие на использование своей души темными силами. И пусть даже это ему будет стоить карьеры, финансов, квартиры... Что стоят все вещи, которые в жизни имеет он, если они все останутся здесь, на земле, когда он уходить будет в вечность?.. Неужто отдаст свою вечную душу он только за то, чтобы чуть здесь попользоваться очень даже сомнительными благами, что счастья ему всё равно не приносят?..
 Порой на это нужно много времени. Порой - всего пара минут или даже мгновений. Матвей определился - кто он - за эти последние два, ещё даже не полных, дня. Это быстро. Но если подумать о том, что он мог и этого срока уже не прожить, а попасть сразу в вечную смерть - то становится дивно огромным и этот срок, данный ему на обдумывание жизни и изменение её. И он очень существенен, ведь порой твоя самая обычная, одна из сотен миллионов других таких же, секунда, может стать последней и решающей. И хорошо бы хоть за нее, но успеть определиться - кто ты, с кем, про что. Ведь иначе уже ничего не поправить.

  И, знаете что?.. Всё же, хоть и диктует закон жанра мне, что герои должны бы влюбиться - пусть этого не случится пока на страницах коротенькой этой чудесной истории. Пусть эта история будет лишь экспозицией к их жизни будущей - определенной уже и осознанной окончательно. Ведь в литературе, столь часто уже упомянутое, это слово имеет ещё и значение предварительного описания, определения обстоятельств, героев и обстановки, перед началом рассказа. Так вот - пусть экспозиция к их дальнейшей истории будет такой: в коей определили они сами место свое в жизни, определили себя, и во многом определили события, что случаться теперь с ними будут. 
 А дальше - их жизнь. И пускай они мудро напишут её вместе с Богом.