Приключения Алопеции. Глава шестая

                «Музыка нас связала…»



          Время шло своим чередом, моя подростковая жизнь продолжалась, несмотря на вносимые в нее не радужные, безволосые коррективы. Но алопеция, конечно,  не была единственным фактором, влияющим на становление моего «Я» с присущим ему определенным набором комплексов и способов с ними справиться, ну или на худой конец примириться, как говорится - «в горе и в радости, в болезни и в здравии…».

          Ранее я упоминала, что мои детские таланты и увлечения, согласно времени были принесены в угоду обучению в музыкальной школе по классу фортепиано. Ни о какой балетной студии, гимнастике, танцах и прочей «не практичной истории» в смутные времена «перестройки», когда люди не понимали, что вообще происходит с их жизнями, речи быть не могло.
Будучи достаточно одаренным ребенком в плане природного слуха, мне «посчастливилось» быть переведенной после спокойного года обучения в подготовительном классе у замечательного, трепетного преподавателя, к более серьезному, требовательному и признанному в музыкальной среде педагогу.

      Людмила Витальевна, так ее звали, честно старалась изо всех своих сил, моральных, а порой и физических  воспитать из своих учеников музыкантов, способных с блеском поступить в местную консерваторию.
Она действительно была профессиональным, талантливым музыкантом, но, к моему глубокому сожалению, сохранить во мне привитую ранее любовь к классической музыке не смогла. Напротив, случилось так, что на свои основные занятия я  ходила,  словно заключенный на каторгу и  только уроки сольфеджио посещала с удовольствием,  с легкостью осваивая этот предмет, сглаживая тягостные впечатления  от занятий по специальности.

       Объяснялась моя нелюбовь к столь замечательному предмету просто. Если Людмила Витальевна считала мою игру на фортепьяно во время занятий недостаточно хорошей, по тем или иным причинам, основным  методом воспитания во мне музыканта становилось банальное рукоприкладство. Нет, она не била меня в обычном понимании этого слова, да и сказать, что она была жестоким человеком, я не могу. Людмила Витальевна была мамой двух прекрасных девочек - подростков, воспитывала их она одна и вне школы мы с ней могли вполне спокойно общаться.

      Скорее всего, у нее были проблемы с выражением гнева. Подобное отношение не стоит оправдания, но по прошествии многих лет, я убеждена, что на это были свои причины и, уже повзрослев, анализируя наше  с ней общение, прихожу к выводу, что она порой сама не замечала, что скатывается в недопустимое обращение с ребенком.

      В запале обучения, Людмила Витальевна могла так стучать руками по моим маленьким пальцам, которые часто отказывались играть в указанной «пальцовке», или не охватывали в силу размера ладони диапазон необходимых аккордов, призывая их к порядку, что мизинец на правой руке у меня распухал и был похож на хоть и тощую, но сосиску и все семь лет обучения торчал как по команде, «вверх и в сторону», часами не сгибаясь полноценно после каждого проведенного урока.

   Странная манера «тыкать» в мое правое предплечье указательным пальцем во время занятий строго в одну точку, подсказывая тем самым необходимый ритм игры, приводила в итоге к образованию болезненного, черно-лилового, со всеми «тридцатью оттенками» сине-зеленого синяка, который умудрялся исчезать на моем теле только к августу, после двухмесячного перерыва на летние каникулы. Затем наступал следующий учебный год и, уже после первой недели посещения музыкальной школы появлялся новый, разноцветный «красавчик».

     Федор Михайлович Достоевский в своих «Записках из Мертвого дома»  писал - «Человек есть существо ко всему привыкающее, и, я думаю, это самое лучшее его определение». Так и я, со временем привыкла к ситуации и ощутимые «тычки» в спину во время игры стали для меня обычным делом на каждом занятии, затылку  и вискам доставалось тоже с регулярной периодичностью.

      Столкнувшись с подобным обращением во второй год обучения, мои тщеславные  мечты стать великим музыкантом испарились, и я твердо решила, что поступать в консерваторию не стану.  Но с решением бросить музыкальную школу к моему глубокому сожалению родители не соглашались. Людмила Витальевна умела подобрать слова, чтобы убедить взрослых, что музыка в жизни их «талантливых» детей просто необходима, даже если этот талант не без ее участия, угасал с каждым годом все больше и больше.
 
       Мои редкие рассказы о методах преподавания не находили особого отклика у родителей, занятых «выживанием» в непростых условиях, а я была из тех детей, кто не любил на что-то жаловаться, считая это проявлением слабости. Нас в большинстве своем всех воспитывали с необходимостью самостоятельно решать свои проблемы. Взрослые руководствовались принципом «учитель всегда прав!», ну а если не прав, наверняка ты сам этому способствовал, поэтому смотри пункт первый. И чтобы не добавлять проблем родителям к уже имеющимся, если не случалось чего-то посерьезней привычных «тычков», я предпочитала  молча терпеть подобное «обучение».

        Занятия по специальности дома или их отсутствие, по факту не влияли на поведение Людмилы Витальевны и со временем, осознав, что ситуация в отсутствие моего отпора рукоприкладству не меняется, а его и не могло быть, так как  «хорошие девочки так себя не ведут», я  решила действовать на свое усмотрение и разучивать только то, что мне нравилось. А нравилось мне подбирать известные мелодии на слух,  тем самым приводя периодически в восторг Людмилу Витальевну, немного сглаживая наше непростое с ней общение, но остальным, если уж быть честной, толком больше не занималась. При виде «многоголосья Баха» я впадала в ступор, напоминая своей выправкой, посаженного на кол «ослушника» времен Ивана Грозного и даже нежные, любимые ранее произведения Моцарта не могли вывести меня из этого состояния.

        Как-то, придя домой после занятий с продольной ссадиной на лбу, на вопрос мамы «Что это?» мне пришлось рассказать, что Людмила Витальевна, не рассчитав свои силы и мою весовую категорию, толкнула меня рукой в затылок, будучи недовольна моей игрой. Мой лоб благополучно  встретился с ребром открытой крышки фортепьяно, а нос попутно зацепил пюпитр для нот, да так успешно, что глухой  звук удара эхом разнесся по большому пустому классу и как итог, после занятий, когда я пришла домой, мой лоб уже украшала немаленькая ссадина. Мама   расстроено вздохнула от подобной «случайности» со словами «опять не выучила урок?»  и на этом инцидент был исчерпан. Мне до сих пор сложно понять, насколько глубоко внушили нашим родителям, что учителю позволительно себя так вести, но для того времени это было, по всей видимости,  делом обычным.

    Не знаю, обращались ли подобным образом на уроках только со мной или доставалось и другим, в любом случае спрашивать о подобном у остальных учениц мне совсем не хотелось, в глубине души мне было стыдно, что я сама не в состоянии дать отпор подобному обращению.  Так продолжалось мое погружение в мир классической музыки, к которому я изначально тянулась всеми фибрами своей детской души, а после многие годы, так же сильно пыталась его всячески избегать, дабы не сталкиваться с неприятными воспоминаниями.


       Именно тогда, когда в связи с ношением парика я училась самый непростой для меня год в обычной и музыкальной школах, произошла моя «первая любовь», благодаря которой, я впервые прочувствовала, что алопеция вовсе не является причиной отталкивающей от меня людей, и проблема была в моей низкой самооценке и сугубо личном восприятии действительности, в котором я себя заперла изнутри.



       Я родилась и до пятнадцати лет жила  с родителями в национальной республике. Мальчика звали Наран, что в переводе с калмыцкого языка, как я узнала позже, означает «солнце/солнечный», таким он и был. Мы учились вместе, только у разных педагогов и давно знали друг друга, но пока музыкальная школа не «переехала» в новое здание общались не часто.
 
    Музыку он любил, с удовольствием занимался и играл на фортепьяно, чего нельзя было сказать к тому времени обо мне. Если я не ошибаюсь, он жил с мамой. Родители учениц таяли от восторга, сталкиваясь на выступлениях школы с его природной стеснительностью и воспитанностью.

    Наран носил светло-коричневый, ближе к оранжевому свитер, который из-за цвета и фасона порой становился предметом насмешек со стороны сверстников. Но этот свитер связала ему мама и,  возможно, именно поэтому он очень часто ходил в нем и в обычную школу (мы учились вместе, только  Наран    был на два года старше) и в музыкальную. В школе одноклассницы, понимая, что мы симпатизируем друг другу, часто беззлобно подтрунивали: «вон, твой опять стоит у окна, тебя ждет, ну тот, который в странном свитере…». Таким я его и запомнила, худощавый, среднего роста, спокойный, улыбчивый паренек с копной густых волос лет пятнадцати в «почти оранжевом» свитере.


        Наши классы в новом здании музыкальной школы, куда мы были переведены, когда мне исполнилось двенадцать, располагались рядом. Уроки нам тоже были назначены в тот учебный год на одни дни, только его заканчивались немного пораньше, а мои Людмила Витальевна ставила самыми последними, чтобы можно было заниматься дополнительно после их окончания. Увлекаясь, она могла задерживать занятия на час и даже больше, судя по всему, не осознавая, что музыкант, которого она хотела из меня «выбить»,  к тому времени практически почил смертью храбрых, засев в глухую оборону от ее используемых методов обучения и показывался только тогда, когда я покидала стены ненавистной школы.


      Тогда же из-за сильного прогрессирования алопеции  и выявления в Москве аутоиммунного гипотиреоза, как возможной ее причины, родителям посоветовали снизить мою школьную нагрузку. В этой ситуации первое, что пришло мне в голову, это воспользовавшись моментом избавить себя от мучений в «музыкалке».  Но мой план с треском провалился. Стоило мне заявить об уходе, проучившись с таким трудом шесть лет, Людмила Витальевна сумела убедить моих родителей, что такому «талантливому» ребенку просто необходимо закончить музыкальную школу и отучиться еще два года (с учетом подготовительного) в спокойном и обещанном нам «щадящем» режиме, с полным отсутствием домашнего задания, дабы годы были потеряны не зря, и я все же получила свой  заслуженный аттестат.

     Нужно ли говорить, что это были только слова. По сути ничего не изменилось, единственным послаблением, которое я все же смогла себе выторговать, было фактическое отсутствие домашнего задания. Дома к фортепиано я подходила исключительно с целью подобрать что-то «для души» и бедные соседи  наконец-то смогли вздохнуть свободно от вынужденного прослушивания заучивания мной обязательной школьной программы.

      В 90-е среди «музыкантов» становилось популярным занятием исполнять «поппури» саундтреков из хлынувших на экраны страны кинофильмов и сериалов. У меня получалось подбирать их с легкостью, что и стало на последние пару лет, связанных с музыкальной школой, некой отдушиной во всей этой сложной для меня истории. Впрочем, любителей послушать подобное исполнение и желающих перенять у меня этот навык было предостаточно и это не могло не радовать мою творческую натуру. Все это, уроки сольфеджио и наше дружеское общение  с Нараном скрашивало мое обучение и не давало повода зацикливаться на существующей проблеме. 



         Как я уже говорила, не соответствуя классическим канонам красоты, я  росла, несмотря на проявление алопеции, весьма хорошенькой и смешливой, да и в целом была очаровательным, послушным ребенком с цветущим буйным цветом синдромом «хорошей девочки».
Генетика наградила меня огромными на пол лица светло-зелеными глазами, левый был с необычной отметиной, которую я называла в случае возникновения вопросов родинкой, (о том, что подобное явление называется секторной гетерохромией я узнала гораздо позже). Эта, казалось бы, маленькая «странность» в совокупности с миловидной внешностью в целом и бесконфликтный характер, привлекали ко мне повышенное внимание окружающих, как зачастую привлекает все достаточно милое, но не совсем обычное.


       Мне было лет шесть, когда однажды, проходя по улице мимо фотоателье, к нам с мамой подошла приятная женщина с просьбой сфотографировать меня в качестве модели для журнала вязания, так как девочка-модель на съемки не явилась. Ажурные, вязанные  колготки на мои худые, длинные ноги увы не налезли, но в остальном ожидания дамы-агента были оправданы и одна их моих портретных фотографий в белом вязанном берете еще несколько лет висела в качестве рекламы на стене фотоателье.
 
       Чуть позднее, когда мне еще не было и восьми, в музыкальной школе я была выбрана в качестве соведущей для телепрограммы «Веселые нотки», ее транслировали по местному телевидению. Запомнила я это на всю жизнь из-за высоко зачесанного тогда не отличающегося уже густотой «хвоста» с моей-то кукольной линией роста волос и юбки-пачки, как у балерин, ради которой я собственно и согласилась быть ведущей. В то время мне еще было абсолютно все равно, каким образом будут причесаны мои волосы, лишь бы была возможность покрасоваться перед зеркалом в перерывах между съемками в этом восхитительном облаке девичьей мечты.
Никого, кроме меня странная прическа по итогу не смутила. Снимали меня в основном в фас, а не со стороны затылка, а мой «фас», по всей видимости,  на экране смотрелся очень даже ничего, раз уж меня выбрали из большого количества юных дарований. 

       Не только я отмечала, что с годами моя персона все чаще становилась объектом симпатии мальчишек, которую они проявляли в силу возраста и характеров по-разному. Достаточно часто, обычное бы в другой ситуации внимание с их стороны, воспринималось мной, как излишняя навязчивость, это пугало меня и я старалась, как можно больше дистанцироваться от подобного общения, обеспечивая себе тем самым, как я считала,  необходимую безопасность.  С учетом обстоятельств, я постепенно закрывалась от всех в свой созданный внутренний мирок.


        Наран, проявляя свою симпатию, повел себя со мной совсем иначе.
 В новом учебном году, будущий «верный рыцарь» стал проявлять инициативу в нашем частом личном общении, ожидая окончания моих  затянувшихся занятий, чтобы вместе пойти домой. Ему приходилось подолгу стоять у окна напротив класса, сесть там было просто негде, скамейки были  только на первом этаже и, порой это длилось не один час, он хорошо знал привычки Людмилы Витальевны.
 
      Наран смекнул, что мои мучения можно сокращать, если периодически с невинным и смущенным видом, заглядывать в кабинет, давая понять, что меня ждут. Разочарованно, шумно вздыхая, закрывать дверь, видя, что урок все еще в разгаре, хотя должен был уже давно закончиться. Актерскими способностями ни он, ни я явно обделены не были.

       До этого года, когда начинало рано темнеть, за мной приходила бабушка и ждала окончания урока у выхода из школы на скамейке, чтобы не мешать преподавателю. Удивительно, но Наран своими маленькими хитростями заставлял строгую Людмилу Витальевну больше чем на полчаса меня не задерживать, и только в исключительных случаях я засиживалась до позднего вечера.

       Зимой нам приходилось минут пятнадцать идти пешком через дома частного сектора по не освещенным толком улицам, потом ехать в переполненном автобусе пять остановок  и снова иди темными переулками домой. Тот факт, что бабушке больше не нужно было меня сопровождать, а эту миссию на себя добровольно возложил приятный «мальчик-музыкант» (как называла его мама) вызывало во мне чувство безмерной благодарности. Так зарождалось первое робкое чувство симпатии и доверия двух подростков.

        «Мальчик-музыкант» был другим, он отличался от  мальчишек его возраста, общавшихся со мной до этого времени.  Мы оба были стеснительными и чуть серьезнее в некоторых моментах и рассуждениях о жизни, если убрать обоюдную, нарочитую смешливость. Без умолку болтали обо всем, любимых книгах и фильмах, обсуждали увлечения и интересы, скучно вдвоем нам не было никогда, напротив, было очень интересно и по-детски весело.

       Важным было то, что Наран вел себя со мной очень осторожно, если можно так выразиться. Конечно я понимала и чувствовала, что нравлюсь ему, вовсе не как друг, но из-за алопеции я была уже так эмоционально  закрыта и зажата физически, что иные мысли и желания для себя просто отметала. Больше года наше общение было исключительно дружеским с легким оттенком платонической первой влюбленности.
Провожая меня до подъезда, за все время пути, что мы болтали, несколько раз в неделю весь учебный год, он ни разу не прикоснулся ко мне, с намеком на нечто большее. Мог смущенно подать руку,  помочь с сумкой для нот, сдерживал в переполненном автобусе разгоряченный народ, чтобы мне как можно меньше доставалось от толчеи, и шел по темным улицам еще квартал до своего дома, проводив и убедившись, что я в безопасности зашла домой. Он тактично соблюдал, выстроенную мной дистанцию  в общении и  я невольно стала привыкать, что он всегда рядом, ничего не требуя от меня взамен и начала постепенно учиться  доверять ему свои настоящие эмоции и чувства, из которых складывалась моя гипертрофированная уязвимость.

      Возможно, он просто понимал, что я в подобной «игре» отстающий, только настоящую причину не знал. Умелая маскировка делала свое дело, но наступило время, когда я была вынуждена показаться и перед ним в своем «новом образе».
Мы стояли у своих музыкальных классов в ожидании уроков и увлеченно болтали, точнее не замолкала я, потому что, чем сильнее я нервничала, тем больше «трещал» мой язык, отпуская разного рода шуточки, позволяя преодолевать нахлынувшее волнение.

      Считая, что я не замечаю, Наран останавливал внимательный взгляд своих карих глаз на моей кардинально изменившейся за один день голове, а когда я с какой-то целью отвернулась к окну, оказавшись к нему спиной, то в отражении увидела, как он едва-едва, коснулся пальцами кончиков моих новых волос и быстро убрал руку обратно.
Конечно, он все понял, но в тот день очень просто, словно между делом произнес, - «У тебя новая прическа! Тебе очень идет!»  и продолжил разговор на совершенно другую тему. Почувствовав, что то, чего я так боялась, удивления, страха, пренебрежения нет даже в помине, а есть  напротив трогательная юношеская забота и внимание, я сделала первый робкий шаг к тому, чтобы разрешить себе испытывать привязанность к кому-то, с уже присущими мне на тот момент комплексами и выстраиваниями «стен» в общении.



        Но история моей трогательной, первой любви внезапно закончилась из-за моих страхов.
Заканчивая учебный год (для Нарана он был выпускным) и, понимая, что мы расстаемся на все лето, поскольку причин для встреч в виде занятий музыкой больше не было, скромный парень, явно преодолев немалое смущение, решился озвучить мне по пути домой значимую в то время для юных пар фразу «Лен, давай будем дружить…», что означало официально объявить себя парой. Конечно же в тайне даже от самой себя, я мечтала о подобном предложении, но в тот момент его слова застали меня врасплох и заставили растеряться от нахлынувших мыслей и чувств и, сделав вид, попутно запрыгивая на перила лестницы и скатываясь со смехом вниз, что я не понимаю о чем идет речь, ведь мы итак друзья, мы оба смущенные «ушли» в лето, продолжив наше общение по телефону, периодически пересекаясь на площадках и в школьном затихшем дворе.


       Именно тогда наша история и стала приобретать очертания той самой «Первой любви», о которой немало написано в книгах и сняты не один десяток фильмов, с многочасовыми телефонными разговорами ни о чем и обо всем, с присвоением друг другу ласковых прозвищ, бабочками в животе, голове и прочих органах и иных атрибутов, сопутствующих этому чудесному периоду влюбленности. Ночи казались бесконечными в ожидании того, когда утром взрослые уйдут на работу, а мы сможем снова «повиснуть» на телефоне, договариваясь о встрече.

       Однажды, когда мы очередной раз проболтали с Нараном по телефону больше часа, мама, которая на тот момент знала о нашем общении уже больше года в шутку отметила: «Смотри, доворкуетесь, поженитесь, детишки родятся болдырчата (так называли у нас метисов), красивые будут!»

       Я до сих пор не могу объяснить себе, что именно тогда произошло с моим сознанием. Мне было тринадцать, конечно я была в курсе, хоть и без подробностей, что детей не находят в капусте, как шутили взрослые, но понимание, что любые серьезные отношения пары когда-то проходят этап физической близости вспыхнул ярким красным светом в моей голове, заставив испытать весь спектр чувств, которые я старалась от себя отгонять все это время. Будучи очень наивной, романтически настроенной девочкой с явно выраженной физиологической особенностью, пугающей меня саму, я не могла представить для себя возможность любого контакта, приводящего в итоге к раскрытию моего секрета перед людьми в принципе, кроме врачей и родных, а тем более с молодым человеком, который мне очень нравился.


       В один момент от сказанных мамой в шутку слов, я словно провалилась в воспроизведенную моим воображением реальность, в которой я стояла с лысой головой напротив Нарана, а он смотрел на меня тем самым взглядом, который я уже не раз наблюдала у ребят, когда внезапно падал парик. В районе солнечного сплетения все сжалось до размера маковой семечки. Я посмотрела на свое плешивое отражение в зеркале с ненавистью и отчаянием, какое могут испытывать ранимые подростки. Грезы, в которых я пребывала все это время вмиг растворились, я присела на пол у трельяжа, глядя на свое отражение и именно в этот момент снова раздался телефонный звонок… Подняв трубку и услышав на том конце провода знакомый радостный голос, который, по всей видимости, забыл что-то сказать при последнем нашем общении, я отчеканила не узнав свой собственный:   «Никогда мне больше не звони…никогда…» положила трубку на рычаг, заперлась в ванной, открыла воду, чтобы заглушить звуки вырывающегося наружу состояния, уселась на пол и  разрыдалась. Я слышала, как снова и снова звонил телефон, мама брала трубку и, не зная, что со мной произошло на самом деле, отвечала Нарану, что я перезвоню ему позже.


       Но я не перезвонила. Ни в тот день, ни когда-либо. Больше с Нараном  один на один я не встречалась и на связь не выходила. Когда он звонил, не подходила к телефону или вешала трубку, пересекаться случайно мы могли только в обычной школе, но я делала все, чтобы этого больше не произошло. Я никогда не оставалась одна, всегда держалась в окружении подруг. Мне было безумно стыдно перед ним за свой поступок и одновременно страшно признаться в его причине, я не понимала, как можно объяснить другому человеку, который не находился в моей ситуации, чего именно я тогда так испугалась, от чего сгорала со стыда. Я не могла принять себя такой, какой была и считала, что это невозможно в принципе  для других, особенно в контексте межполового общения.


      Я понимала, какую гамму чувств мог испытывать Наран после всего произошедшего, но продолжить общение, без объяснения реальных причин, которое сама так отвратительно закончила  я себе не разрешила, не видела в этом смысла, тоже страдая всей своей юной душой и разбитым от собственного выбора сердцем.
После этой истории мой мозг с удвоенной силой продолжил учиться брать мои реальные чувства под свой строгий контроль. Чтобы это не поглощало меня полностью, не тянуло в сторону депрессии и уныния, я очень глубоко спряталась в свою «раковину», продолжая за улыбкой повторять любимую мантру «Я подумаю об этом завтра…»*. На долгие годы я запретила себе вступать в отношения с противоположным полом, которые могли зайти чуть дальше обычной дружбы и, конечно, в будущем это стало серьезным испытанием не только для меня одной.
Моя приобретаемая с годами отстраненность и внутренняя закрытость, шедшая в разрез с природной привлекательностью и общительностью, становилась моей второй «кожей», зачастую серьезно сбивая с толку других людей, вынуждая их преодолевать массу препятствий в более близком общении, выстраиваемых моей психикой, с целью защиты от болезненных переживаний.

Я выстроила внутри себя «башню Рапунцель» невообразимой высоты и выбросила ключи…


        Но давайте я продолжу свою музыкальную историю на позитивной ноте. В следующем учебном году, когда Наран уже не беспокоил своими уловками Людмилу Витальевну, мне на выручку внезапно пришла моя пресловутая алопеция. Однажды, после применения преподавателем своих не самых гуманных способов обучения, очередной толчок по привычке рукой в  мою тщедушную спину,  спровоцировал новый конфуз, парик снова слетел и плюхнулся, перевернувшись резинками вверх на клавиши. Уже привыкнув, к его подобным выходкам, я надела его обратно на голову и продолжила играть  прерванную мелодию, заставляя  оцепеневшие руки производить знакомые им действия.

        Тогда же случилось очередное чудо, Людмила Витальевна впервые за все годы искренне принесла мне извинения за свой поступок и с того дня больше никогда не «усердствовала» с подобным обучением, ну разве что только пальцам продолжало доставаться, но в подобной ситуации это воспринималось мной как ерунда, ибо надо признать «пальцовка» у меня всегда хромала.


        Музыкантом, как вы уже наверняка поняли, я не стала. В день госэкзамена, вернувшись домой с «вымученной» четверкой в аттестате, будучи очень послушным ребенком, я все же безапелляционно заявила: «Завтра пианино пусть вывозят из дома» (оно было взято родителями на прокат все  8 лет). Многие годы я обходила инструмент стороной, самостоятельно  научилась немного  играть на гитаре, чтобы исполнять любимые романсы, душа скучала по музыке.
К клавишам я снова прикоснулась только в 27 лет.