Сын

В первый раз Егор потерял ее, когда ему было четыре года.
— Мамочка, — стоял он на детском деревянном стульчике перед окном, забросив на спину тюлевую занавеску. — Мамочка, вернись!
Из окна был виден детский сад. В железные ворота, к которым Егорка пару месяцев назад прилип языком, въехал грузовик. Сейчас выйдут женщины в белых халатах и начнут махать руками. Мальчик уже знал, что так происходило всякий раз, когда привозили продукты. Сам он никогда не посещал садик, потому что у него была бабушка Нюра. Она присматривала за ним, пока мама работала. Если честно, Егор был уверен, что присматривать нужно за самой мамой. Но свои предположения он никогда не озвучивал.
— Ишь, умный какой нашелся! Щас ремня получишь, — грозилась бабушка, когда Гора, как ему казалось, говорил правильные вещи.
Ремня он, конечно, боялся. А в садик со сказочным названием «Золотой ключик» ему очень хотелось.
— Нечего микробы таскать, — говорила бабушка, и мама с ней непременно соглашалась.
В тот день Ксения не пошла на работу. Она опустилась на краешек кресла около красного телефона в бабушкиной комнате и набрала номер. Егор знал, что если засовывать пальцы в дырочки с цифрами по очереди и крутить прозрачный диск, то на том конце провода обязательно ответят. Только где был тот конец, он не понимал.
— Приболела, — сказала мама в трубку. Трубка что-то гаркнула в ответ.
Мальчик обрадовался. Нет, не из-за того, что мама заболела, а потому, что она целый день будет с ним дома. Подложит под спину пухлую подушку, укроется махровым пледом по самый подбородок, обнимет его, и так до самого вечера они и просидят вдвоем. Может быть, мама даже почитает ему сказку или расскажет какую-нибудь историю. Он любил слушать про ее работу или про то, как дедушка водил ее, когда она была маленькой девочкой, в зоопарк и на речку.
Хотя, по правде сказать, больной она ему не показалась. Егор забрался к ней на колени, чтобы рассказать, как он рад, что сегодня она не пойдет на свою работу.
— Оставь мать в покое! Опять нагуляла где-то! — рявкнула бабушка Нюра.
Горка не понимал, что можно нагулять. Когда его зимой водили на улицу, он нагуливал только красный нос и щеки. Мамин же нос был обычный. И щеки тоже.
— Ты уже один раз принесла в подоле, Ксения, — ворчала бабушка.
— Ой, мама, вечно ты лезешь!
— Как ты собираешься людям в глаза смотреть? Без мужа. Стыд какой. Хорошо, что отец не дожил.
Мама зло накинула на теплый свитер с высоким горлом светло-серое пальто, обула сапожки и вылетела из квартиры.
— Мамочка, не уходи, — Егорка размазывал сопли и слезы по оконному стеклу.
— Вернется твоя мама, никуда не денется.
Мальчик отшвырнул деревянный стульчик и бросился в комнату. В их с мамой уголок. В нем, прислонившись спиной к жаркой стене, он и просидел под окном до самого вечера. Вдруг она почувствует, что он зовет ее, и вернется. Сбросит уличную одежду, накинет поношенный домашний халатик, сядет рядом. Достанет из кармашка конфету или сушку и будет читать ему книжку. Малыш очень любил конфеты. И сушки любил тоже. А еще печенье в форме зверушек. Он мечтал побыстрее вырасти и купить маме новый халат, модную дутую куртку и духи. Обязательно французские.
— У нас с тобой особенная связь, — шептала ему каждый раз Ксения. — Ты только позови, и я приду.
— Мама, мамочка, мама, — тихонько, чтобы не слышала бабушка, скулил Егор, пока так и не уснул в уголочке, прижавшись к горячей стенке.
Мамы не было два дня. А потом она пришла. Утром.
— Явилась, — сказала бабушка. — Ребенок весь извелся.
— Отстань, мама! — она без сил повалилась на пуф около входной двери.
Вдруг бабушкино лицо разгладилось, просветлело. Егору даже показалось, что она помолодела. Хотя он не считал бабушку старой, просто она была гораздо старше мамы.
— Сделала? — всплеснула бабушка руками и запричитала: — Вот правильно, Оксаночка, правильно. Зачем нам еще один? Этого бы вырастить. Ну, снимай, снимай сапожки. Давай, девочка, снимай. Иди в комнату, полежи. Вот я сейчас тебе чай сделаю с вареньем.
Егор не понимал, про что они говорят, что хотят вырастить. Может, морковку? Он знал, что весной на даче бабушка первым делом после уборки и наведения порядка всегда сеяла морковь. До дачи приходилось ехать час в электричке, а потом идти несколько километров пешком с сумками и продуктами. И все это ради того, чтобы выдернуть половину из того, что она посадила до этого.
— Зачем сеять, а потом выдергивать? — спрашивал Егорка у мамы.
— Это называется прореживать. Чтобы морковка выросла крупная, между корнеплодами должно быть достаточное расстояние, — объясняла она.
— А почему сразу нельзя посадить нормально? — Сразу не получится.
— Почему?
— Вырастешь — поймешь.
Гора давно выяснил, что это любимая фраза всех взрослых: «Вырастешь — поймешь». Он хотел поскорее вырасти, чтобы все-все понять. Уж очень тяжело было жить на свете, когда ничего не понимаешь, а объяснять никто толком не хочет.
Потом они собирали две огромные сумки оранжево-черной моркови. Черная она была, потому что «в земле сохраннее». Также привозили с дачи тяжелые ведра с ягодами, сумки с яблоками и грушами, сетки с огурцами, ящики с огромными лопающимися помидорами, неподъемные вилки капусты и редьку. Из редьки бабушка делала сок и поила Егора, когда тот болел. Морковь вместе со свеклой забирали домой уже совсем осенью. Зимой до участка доехать было невозможно: дороги заметало, да и страшно, когда вокруг ни души.
Ходить до электрички в промозглые осенние дни было непросто. Дорогу от дождей развозило, и переставлять ноги с налипшими комьями грязи и глины удавалось с трудом. Ведь приходилось нести не только тело, а еще и волочить за собой неподъемные сумки с овощами и ягодами.
Такой получался круговорот: с дачи — урожай, а на дачу — разные нужные вещи. Правда, кому были нужны табуретки, старая посуда, картонные стаканчики из-под мороженого и одежда, из которой он вырос, мальчик не понимал.
— В хозяйстве все сгодится, — постоянно повторяла бабушка. И мама с ней в этом соглашалась.
Пару раз за лето они втроем оставались на даче ночевать. Еду готовили на маленькой плитке, чашки, ложки и тарелки мыли холодной водой, которую набирали из соседского колодца. И была она там не просто холодная, а ледяная-ледяная. Егору не разрешали смотреть вниз, в черную каменную темень.
— Упадешь, — махала руками мама. — Уйди, сынок, от греха подальше. Не достанем же!
Весь урожай хранили до холодов в комнате, где обычно было сыро и прохладно. В погреб лазить мама ни за что не соглашалась, а бабушка если и спускалась туда, то выбиралась обратно с огромным трудом. Поэтому так и стоял он закрытый
Иногда по осени мама надевала свое красное платье с маками и, накинув пальто, шла к соседу. Егор знал, что это только потому, что у того был москвич. Такой красный, с квадратными фарами. Егорку в нем укачивало, поэтому автомобиль ему не нравился. А еще не нравилось, что бабушка особенно сильно ворчала из-за этого на маму.
— Вырядилась! Модница. Весь срам наружу, — злилась она.
— Ой, мама, вечно ты всем недовольна. Не надоело на горбу все таскать? Руки уже до земли оттянулись с твоим урожаем.
— А ест кто? Я одна ем? — вскипала бабушка.
— Тогда и нечего, мама! По-соседски же. Недаром они всей семьей ко мне стричься ходят.
                ***
— Ура! Мамочка вернулась. Мама! — прыгал в одних трусиках Егор.
— Уйди, не видишь, мать вся бледная. Иди, посиди в моей комнате.
У бабушки было уютно, а еще немного страшно. Возле стены стоял огромный блестящий сервант. В нем, словно в магазинной витрине, жили сервиз и хрусталь. Егорке нельзя было к ним даже прикасаться. На стене висел дедушкин портрет. Мальчик его совсем не помнил, но знал, что в их семье растет «вылитый дед». Напротив серванта стояли два кресла и столик с телефоном. А еще на нем лежала газета. В ней бабушка обводила карандашом интересные передачи. Особенно она любила сериалы. Каждое утро, проводив маму на работу, Егор забирался в одно из кресел. В то, которое было с заплаткой под зеленой мягкой накидкой. Бабушка ставила на столик тарелку с бутербродами и чай. Сначала он слизывал сахар с бутерброда, а потом уже съедал хлеб с маслом.
— Не кроши, — не по-настоящему сердилась бабушка. Когда мамы не было, она была отчего-то добрая.
— Доедай, щас сериал будем смотреть.
Егор не очень понимал, что происходит на экране и чем бабушке так нравятся эти фильмы. Поэтому он забирался с ногами в кресло и рассматривал книжки с цветными картинками, которых у него было много.
Больше всего его забавляла картонная книга «Три поросенка» и еще складная, где на обложке была нарисована цапля в нарядном кафтане и разодетая лиса. Открываешь ее, а она, будто домик, раскладывается, и картонные фигурки выглядят точь-в-точь как настоящие. С удовольствием Егор рассматривал и обычные, еще мамины, книжки, чуть больше его ладошки, с тоненькими пожелтевшими страничками. Самой любимой его стала как раз из этих — под названием «Сказка о глупом мышонке». У мальчика сразу же начинало щипать в носу, когда мама читала ему эту историю. Егорка всегда очень боялся, что с ним случится что-то неприятное, если он будет так же капризничать и вредничать, как мышонок в сказке.     Нет, не     за     себя волновался малыш,     а     за маму. «Распереживается, будет плакать», — думал он и изо всех сил старался слушаться и никого не расстраивать. По крайней мере, до тех пор, пока не вырастет и все-все не поймет, как ему каждый раз обещали взрослые.
В комнате Егорка сидел до темноты. Вечером ему наконец-то разрешили зайти к маме. Она пустила сына к себе под одеяло и ласково потрепала по макушке:
— Егорушка мой.
                ***
В каждом из нас живут бестелесные, незаметные постороннему взгляду сущности. Хотя тело-то у них, конечно, есть — наше. Бесполезные твари, безымянные звери, неприкаянные создания с именами заковывают светлые души в кандалы и берут нашу физическую оболочку в аренду, чтобы развлекаться и резвиться в ней. Иногда днем, а иногда ночью они просыпаются и начинают вершить свои дела. Будьте уверены, что в каждом из нас непременно живет та или иная сущность. Это явление не зависит от характера и внешности, помыслов и поступков, эпохи и времени. И сейчас, в 2023 году, сущности ничем не отличаются от тех, которые жили и сто, и двести, и даже тысячу лет назад. Разве что сообразительностью и умением выкручиваться, притворяться, напускать на себя лоск. За много лет они преуспели в этом мастерстве. Когда тело умирает, сущность переходит в другое — принадлежащее новорожденному.
Если принять во внимание, что каждый день в мире рождается примерно четыреста пятьдесят тысяч детей, а умирает сто семьдесят тысяч человек, то можно предположить, что сущностей на всех не хватает. Не спешите радоваться — они научились успешно делиться, тем самым создавая много одинаковых копий. В Егоркиной маме тоже обитала сущность. И была она не такая милая, как сама Ксения.
— ****ская твоя душонка, — говорила ей мать с детства. — Ох, ****ская-я-я.
Говорила-говорила, вот и накликала на девушку беду. Ведь зачем зверю стесняться теперь, когда все знают о его существовании, да еще и зовут беспрестанно. Можно беззастенчиво вылезать наружу, когда вздумается, и куражиться сколько угодно. А если еще и сами покличут, так и вовсе не зазорно выскочить, как танцовщица из торта, покрутиться, повертеться и начать выступление. И имя было у этой твари: Лиза, Лизаветка, Лизка.
Была она, к слову, девкой ленивой и вялой. Но уж если проснулась, то берегись. Разбудить ее можно было, отведав рюмку.
И уж после Лизаветка меры не чувствовала, начинала куролесить знатно. То мужичку какому глазки состроит в гостях, то предлагает разлить еще бутылочку вина в компании, то гулять с кем попало отправится в парк, а после и не помнит ничего. Где шлялась, с кем, что делали, почему не появлялась два дня — не знала Ксения, как отвечать на эти вопросы. Шлялась ведь не она, а Лизка-стерва.
— Ребенок весь извелся! За что мне наказание-то такое, Господи! — надрывно голосила Нюра, не понимая, что сама она Лизавету и пригрела. Сперва на чай звала и плюшками прикармливала, потом на ночь стала оставлять. Следом и вовсе за дочь принимать начала.
А Ксюша… Слабая у нее была родная душа, нежная, аристократичная. Не могла она тягаться с сущностью, не умела, да, по правде говоря, и не смела. И не в пример ей сопротивлялся твари малыш Егорка. Бестелесный зверь, который поселился в его оболочке, был природы бунтарской, не терпящей контроля и указов.
— Сиди и не высовывайся! — говорила сущности светлая душа мальчика. — Сиди, кому говорю, — и добавляла бабушкиным голосом: — Щас ремня всыплю.
У его зверя не было имени, ведь волю ему никто не давал. Конечно, иногда, если Егор ослабевал, тварь выходила наружу. В основном это происходило ночью. Бродила она по темной квартире, разбрасывала вещи, пакостила помаленьку, таскала конфеты из серванта, высовывала вихрастую Горкину голову на тонкой шее в форточку. А потом успокаивалась, скучно ей становилось. Ведь знала, паразитка, что спуску ей в таком крошечном, но таком сильном теле не дадут.
— Ох, худо будет тебе, ох, худо, — корила ее за проступок родная душа мальчика. — Теперь сиди и не показывайся.
Так и жили в обычной советской квартире два человека и две сущности. Что до бабушки Нюры, то она уже давно позволила твари занять навсегда место своей настоящей души. А такие личности в нашем мире за людей и не считаются. Ни тогда, в 1985-м, ни сейчас, в 2023-м. Ведь только того можно называть человеком, кто пока в состоянии сопротивляться, бороться, даже если и слабенько, не умеючи. Вот хотя бы как Ксения.
                ***
Одно Нюра правильно говорила: хорошо, что отец не дожил. Он бы не одобрил. Его темную сущность еще в 1942-м проткнул фашист штык-ножом от винтовки Маузера. С тех пор она и не высовывалась. Сидела тихо в уголке, до самой дедовой смерти. Опасалась. Ведь трусость во все времена можно победить только отвагой. А умер дед еще до Егоркиного рождения. В то время Лизаветка уже начала потихоньку устанавливать свои правила для души Ксении.
                ***
Второй раз мама пропала через полгода. В тот день Егору как раз исполнилось пять.
— С днем рождения, малыш! — еще сонного чмокнула она сына в курносый нос. — Я желаю тебе вырасти достойным человеком.
— Мамочка, обещаю, что тебе никогда-никогда не будет за меня стыдно! — мальчишка обхватил тонкими ручонками нежную шею и вдохнул родной запах. Ее кудрявые неприбранные волосы полезли ему в нос, защекотали. Мальчик зажмурился, чтобы не чихнуть и не спугнуть утреннее, такое редкое счастье.
От нее всегда хорошо пахло, даже когда болела, занималась стиркой, уборкой или приходила уставшая с работы. Иногда Егор улавливал еле заметный запах духов, какого-то крема, а иногда и чего-то резкого, химического. Еще мама любила плескаться в ванной и делала это при малейшей возможности. Время от времени она разрешала сыну заходить к себе, когда лежала по самый нос, такой же курносый, как у него, в облачках пены. В ванной обычно было душно, мутно и сильно влажно. А еще благоухало чем-то острым, травяным. Вот и сегодня он втянул в себя уже знакомый аромат ее волос: острая полынь и полевые цветы. Как будто она долго гуляла по цветущему полю. Но на улице был февраль, и всякому живому взяться было неоткуда. «Купалась с утра», — подумал мальчик и еще сильнее обнял ее.
— Чем ты сегодня хочешь заняться? — освободившись от сына, чтобы застелить кровать голубым жаккардовым покрывалом, спросила мама.
— Пойдем в зоопарк?
— Хочешь в зоопарк? Решено! Идем в зоопарк.
— Ура! — закричал мальчик и вприпрыжку поскакал на кухню. — Ура! Мы с мамой идем в зоопарк.
— Опять босиком бегаешь! А я лечи тебя потом. Никакого сладу с ребенком не стало, — завела свою ритуальную песню Нюра.
— Мама, не начинай. Давай хотя бы не сейчас. День рождения же у ребенка.
— День рождения… Ишь, какие важные. Вам день рождения, а матери готовь целый день да убирай.
— Оставь, мама. Я сама все сделаю. Вот вернемся из зоопарка, и сделаю.
— Бабушка, а пойдем с нами в зоопарк! Пойдемте все вместе. — Что удумал-то. Чего я там не видела?
Как это чего не видела? А вдруг он похож на тот, про который ему рассказывала мама. Когда она была совсем девочкой, папа часто водил ее в зоопарк в Перми, где они в то время жили. В нем она видела слона по кличке Джонни. Он, как и Егор, каждый год отмечал день рождения. Ему делали торт из фруктов и приглашали гостей. Джонни даже разговаривал с мамой: складывал кончик хобота и издавал звуки, которые были очень похожи на человеческие. Интересно, что он ей говорил? И поняла ли она. Егор бы точно понял. Она описывала, каким запомнила тот зоопарк из детства: фонтан с мальчиком и рыбой, мороженое в буфете. А еще там был пони Миф, который катал детишек на повозке. А вдруг в Егоркином городе тоже есть такой слон? И пони. А может, тигры и обезьяны. Неужели бабушке совсем-совсем неинтересно? Ведь она, как и Егор, никогда не была в здешнем зоопарке.
                ***
Вечером собрались гости. На кухне накрыли нарядной скатертью стол. В самом центре на блюде плавала в масле нарезанная кусочками селедка, щедро присыпанная колечками лука. Из ее пасти победоносно торчал пучок петрушки. Вокруг переливались блестящими бочками соленые грибочки, маринованные огурцы и помидоры. Егорка еще заприметил огромную миску винегрета и колбасную нарезку. Бабушка испекла пирог с курицей. А тетя Зина, бабушкина подруга, принесла самодельное желе «Птичье молоко» из сметаны с сахаром и какао.
— Ого! Желе! Горка, смотри, твое любимое. А вот я сейчас еще свечи достану и принесу пирожные.
Приготовления прервал дверной звонок. Мама бросилась открывать, и через минуту на кухню ввалился очень высокий мужчина с усами.
— Дамы! Поздравляю вас с именинником! — проголосил с порога двухметровый гость и пожал руку мальчику: — Владимир.
— Егор, — глядя усачу прямо в глаза, отрапортовал малыш.
На кухне появилась бабушка с трехлитровой банкой вишневого компота.
— Кого это тут принесло? Ксения, к тебе, что ли? — Владимир, — протянул он ладонь и бабушке.
— Ой, манеры эти ваши, — зыркнула на гостя Нюра. — Ну, проходи, раз пришел. Ксения, неси тарелку гостю. Что стоишь столбом?
— А я вам тут подарочек принес, — хрюкнул мужчина и достал из дипломата бутылку «Столичной».
— А нам нельзя, а мы не пьем. Убери-ка! — вдруг засуетилась бабушка.
— Ой, мама, ну что ты, в самом деле. Я не буду. День рождения же у ребенка. Пускай стоит, не мешает же.
В маленькой кухне желтым сливочным светом горела лампочка. Нюра не сводила глаз с водки. Зина с жадностью поглощала праздничные лакомства. Именинник с опаской щурился на Владимира, забыв даже про свой любимый винегрет. А усатый великан кокетничал с мамой: то кусочек колбаски ей на вилочку насадит, то пирога предложит, то компота подольет.
Разговор за столом не клеился. Гости ели молча.
— Вскипячу чайник, пирожные будем кушать. Поздно уже, ребенку пора спать, — нетерпеливо выскочила из-за стола бабушка.
— Мне не пора, не пора, — заныл Егор. Уж очень он хотел, чтобы неприятный визитер ушел, а они с мамой отправились читать «Буратино» в свой теплый уголок. А еще он боялся, что место мамы займет Лизка. Один раз мальчик уже видел это превращение. Чувствовал, как незваная гостья неприятно дышит и будто даже сжимает его горло. Из-за чего он весь покрылся липким потом, пока Лизку не выпроводили взашей и не отправили маму спать.
Носатый чайник закипел и был гордо выставлен в центр стола. Гостям раздали чистые тарелки. Егор без аппетита ковырялся в желе.
Бабушка продолжала пялиться на закупоренную бутылку, а Ксюша все хихикала.
Вскоре усатый гость засобирался домой. Отряхивая брюки от крошек, он не сводил глаз с мамы.
— Дамы, позвольте откланяться. Молодой человек, еще раз с днем рождения! Ксения, душа моя, до встречи!
— Я провожу, — встрепенулась она, будто Лизаветка окончательно пробудилась ото сна и принялась готовить свои лучшие вечерние наряды.
— Никуда не пойдешь! Не пущу! — встала в дверях Нюра. — Ой, мама, не позорь меня, прошу тебя. Я сейчас вернусь.
— Аня, в самом деле, пусть идет. Девка-то уже взрослая, — одернула подругу за рукав Зина.
— Куда идет? Зачем идет? Не пущу! — верещала бабушка.
— Мама, успокойся! Неудобно перед гостем! Прекрати этот цирк! — в ответ заорала Ксения. А потом, оторвав руки матери от косяка, бросилась за усачом. Тот, не на шутку испугавшись, но не позабыв вернуть бутылку обратно в дипломат, ринулся прочь.
— Не пущу-у-у, — рыдала бабушка. — Ксюшка, стерва такая! Вернись!
— Мамочка-а-а! Мама! — плакал испуганный малыш.
Зина же бессильно сидела на табуретке за столом, подперев одной рукой голову, а другой перекатывая пять праздничных свечек, про которые так никто и не вспомнил.
— Дурдом! Ой, дурдом-то какой. Бедный ребенок, бедный ребенок, — сокрушалась грузная женщина.
                ***
Ксения вернулась на следующий день. Пошерудила ключом в замочной скважине, отворила дверь. Не раздеваясь, прошла в комнату, где Нюра, как положено, смотрела свои вечерние передачи. Толкнула створку двери, и устало оперлась плечом на косяк.
— Как он? — разбитыми в кровь губами спросила она. — Плакал?
— А, — только махнула рукой мать. — Уйди с глаз, шалава. Видеть тебя не могу. И умойся, ребенка напугаешь.
Утром Гора дал себе обещание, что в следующий раз никуда не отпустит маму одну: «Буду ее защищать. Обязательно буду.
                ***
Егор не хотел, чтобы мама потерялась опять. Он непременно должен ее оберегать, ведь он же мужчина. А мужчины обязаны защищать слабых. Мама, как ему казалось, такой и была.
В следующий раз, когда они с бабушкой пошли гулять, малыш сосредоточенно запоминал дорогу: в какую сторону идти к остановке, где находится магазин с продуктами, где булочная, где пельменная, а где заросший сквер. Если от подъезда повернуть налево, дойти до конца дома, то сразу начинается тропинка, по которой можно дошагать до автомобильной дороги. Затем ее нужно перейти по светофору. А дальше просто двигаться прямо, пока не увидишь усатые троллейбусы с номерами. По пути был еще киоск с мороженым, это он точно запомнил. Трамваи с рогами катались по рельсам за садиком. Но это было гораздо дальше. Автобусная же остановка, откуда они с бабушкой ездили в СНТ, вообще стояла непонятно где. До нее добирались сначала на трамвае или на троллейбусе, а потом переходили огромную дорогу. С наступлением весны походов и поездок стало значительно больше, поэтому Егорка оптимистично решил, что все запомнит. К тому же за маму в это время года можно было не волноваться. Она с утра до ночи пропадала на работе.
Один раз, когда мама с бабушкой крепко спали, мальчик прокрался в прихожую и запустил ладошку в карман пальто. В темноте он не разобрал, чье оно было. Там, в прохладной подкладке, нащупал несколько круглых монет и пару бумажных купюр. «На всякий случай», — решил Егор и переложил их в нагрудный карман своей весенней курточки.
На кухне он вытащил из буфета коробок спичек и тоже припрятал его. Мальчик надеялся, что бабушка не затеет стирку и не станет проверять его карманы на предмет камней, шишек и стекляшек, которые он постоянно собирал на улице. Тем более начался апрель, и мама совсем недавно достала из шкафа в прихожей его прошлогоднюю куртку. Она оказалась впору.
— В самый раз, — потрепала она малыша по макушке и убежала на работу.
Ксения почти всегда рано уходила и поздно возвращалась. А после того, как закончились холода, Егор видел ее, только когда уже сам готовился ко сну. Это было связано с тем, что женщины наконец-то могли снять головные уборы. И в парикмахерскую, где она работала, выстроились очереди из желающих сделать завивку. Горка понимал, что кудри — это модно. Мама объясняла, что зимой они портятся под шапками, поэтому волосы стараются завивать весной, после того как на улице установится относительно теплая погода. Мальчик бывал у мамы на работе, когда бабушке надо было срочно бежать по делам. Его никогда не оставляли дома одного: «Как бы чего не натворил». Нюра привозила его к дочери, и там он, как мышка, сидел в уголочке. В парикмахерской были женский и мужской залы. В обоих на стенах висели большие черно-белые портреты мужчин и женщин с красивыми прическами. А может, это даже были какие-то актеры и актрисы. Егор точно не знал.
В последний раз бабушка оставила его у Ксении, когда в женском зале делали те самые кудри. Правильно это называлось «химией». В дальнем углу зала ожидали две женщины с накрученными на какие-то палочки волосами. Одна из них встала, подошла к маме и села в кресло. Егоркин нос уловил резкий запах какого-то средства. Он, практически не дыша, во все глаза смотрел, как после процедуры с расплетанием кудрей мама взяла нагретые щипцы и принялась колдовать над головой клиентки. Сразу же запахло чем-то другим — как будто жженым.
— Сейчас все поправим, — сказала мама женщине в кресле. Ногти у дамы были покрыты ярко-алым лаком. Мама же их
никогда не красила.
— Все равно слезет, — говорила она.
Химию нужно было делать в перчатках. Они часто рвались, из-за чего кожа на маминых руках сохла и чесалась. Поэтому каждый вечер она делала какие-то ванночки и мазала кисти белым жирным кремом.
Ксения работала не только в парикмахерской, она для многих была «своим» человеком. Разные женщины приходили к ним домой и закрывались с мамой в комнате. Пока они там творили красоту, нужно было сидеть тихонечко у бабушки и ни в коем случае не бегать в ванную. Нюра, хоть и ворчала, что ее дочь «развела проходной двор», но от купюр, которые та ей давала, никогда не отказывалась.
Химию в парикмахерской делали и мужчины, и даже мальчики. Мама с хохотом рассказывала бабушке, как недоуменно они на работе сначала реагировали на подобные пожелания. Потом привыкли: мода же, ничего не поделаешь. Но дома она никогда не принимала таких клиентов. Бабушка была категорически против этого даже за деньги.
Еще в парикмахерской делали разные химические процедуры с лицом. Однако Ксения никогда не повторяла их дома. Зато перед каждым праздником Егор исправно сидел в бабушкиной комнате, а потом через щелочку в двери подглядывал, как в коридор выходили уже накрашенные женщины с красивыми прическами.
«Были обычные, а стали красивые. Мама — настоящая волшебница», — гордился мальчик.
По выходным же она работала почти всегда. Иногда ездила делать праздничные укладки, ведь торжественные мероприятия происходили обычно в субботу или воскресенье.
                ***
Мир пробудился от зимней спячки, умылся дождем и принарядился сначала в зеленую сочную листву, а потом и в цветы. Гора любил лето. Иногда бабушка брала его на дачу, а иногда он оставался с мамой дома. Летом она старалась меньше работать. Они гуляли, ели посыпанное грецкими орехами и шоколадом мороженое из алюминиевых вазочек в кафе, ездили на автобусе купаться на озеро, читали книжки. Егор думал, что так будет всегда, и даже почти забыл про Лизку, в которую умела превращаться мама.
Как-то совершенно обычным утром он проснулся и почувствовал, что из форточки пахнет чем-то тревожным, неприятным. «Скоро осень», — понял мальчик. Это значило, что он скоро снова ее потеряет.
И в один из октябрьских дней, когда бабушка с мамой уже закончили эпопею с урожаем, прибрали участок и забили заготовками кладовку, так и произошло.
                ***
— А где мой папа? — спросил Егор, когда был еще совсем маленьким.
Мамы не было дома, и бабушка объяснила, что папа у него, конечно, есть, но он не только его, Егоркин, папа. Может быть, это папа еще какой-нибудь девочки или мальчика, а может, и сразу двоих.
— Почему мой папа еще чей-то? — удивился мальчик. — Ну, милый мой, это мамке своей скажи спасибо.
— А когда он к нам придет? От тех, других детей? — Никогда. Хотел бы — давно пришел бы.
Горка не очень понял, за что нужно сказать спасибо. Как его папа оказался еще чей-то и почему он выбрал других детей, а не его? Разве он хуже? Эти вопросы малыш и задал маме вечером, забравшись к ней на колени. Ксения пересадила сына на диван и стрелой вылетела из спальни. Хлопнула дверь в большую комнату, и они с бабушкой поссорились. По правде говоря, они постоянно ругались, но плакала Нюра редко, практически никогда не плакала. Егорка этого раньше ни разу не видел. А тут она, опустив грузные плечи, сидела на диване и вытирала краешком покрывала глаза. Слезы все катились и катились, даже халат промок. «Как маленькая девочка», — Егору стало ее жалко, и он до вечера так и просидел рядом на краешке кровати, которая скромно стаяла в самом углу комнаты.
                ***
А недавно, в конце сентября, мама стала задерживаться на работе. Раньше она приходила сразу после того, как Егор поужинал, и ему разрешали перед сном заняться своими делами: поиграть, погулять во дворе или посмотреть с бабушкой кино по огромному пузатому телевизору. Сейчас же Ксения появлялась, когда мальчик под натянутым до носа ватным одеялом усиленно боролся со сном.
— Скоро у нас все будет по-другому, — погладив его по голове, однажды сказала она.
— Как по-другому?
— Не знаю, как именно, но очень-очень хорошо. А следующим летом поедем к морю. — Спи, Егорушка, спи.
— Спокойной ночи, мамочка.
Ксения чмокнула его в горячий нос и тихонько прикрыла за собой дверь. Гора ей верил. Ведь не может быть всегда плохо, всегда тяжело. Даже в фильмах про войну, которые он смотрел с бабушкой, и в тех все обязательно исправлялось. Пусть не сразу, не быстро, но исправлялось же. И у них исправится, наладится. Заживут, обязательно заживут. Он пойдет в школу и будет учиться лучше всех в классе, чтобы мама им гордилась.
                ***
— Опять приехал? — злилась в комнате бабушка. — А он знает, что у него уже ребенок подрастает? Шестой год пошел мальцу.
— Знает, мама. Конечно, знает.
— Не дело это, Ксения, влезать в чужую семью. Что люди скажут?
— Ой, мама, вечно ты о других думаешь! Люди, люди, да что тебе люди-то? А мы разве не люди? А мы не его семья? Вот я и Егор — чья семья?
— Да пойми ты, дуреха, никогда он с тобой не будет. Затащит в койку, а потом опять пропадет незнамо на сколько. Шесть лет не было ни слуху, ни духу. Да у него в каждом городе, поди, по такой, как ты. А может, и не по одной. Ты же про него ничего не знаешь, про Николая этого своего. Еще и ребенку его отчество дала. Говорила я: надо было дедово дать — Петрович…
— При чем тут папа? У Егора свой отец есть. Он за нами приехал, мама, за нами. Одумался и приехал.
— Оксаночка, не ходи, не надо. Чую неладное, не ходи. — Вечно ты причитаешь, мама. Надоело!
Ксения тихо вышла из комнаты, взяла сумочку у порога, и Егор сквозь сон услышал, как хлопнула входная дверь.
                ***
— Напридумывала ты себе всякого, Ксения Батьковна, — сказал ей Николай, когда утром они вышли из гостиницы. — Я же просто увидеть тебя хотел. Узнать, как ты и что. Ты же сама на ночь осталась. Я и не предлагал особо, не настаивал. А семья у меня уже есть. В Калуге моя семья: и жена, и дочка. А Егорка… Ты уверена, что от меня твой Егорка?
Он еще что-то говорил, только она не понимала, что именно. Рот его открывался и закрывался, губы то складывались в трубочку, то расправлялись, словно в улыбке, то превращались в линию, а то и вовсе в пунктир. Он говорил и говорил, а она все слушала и слушала. Но не слышала. Отчего-то Николай начал трогать ее за плечи, трясти, что ли, начал. А она не соображала, зачем этот мужчина к ней прикасается. Раз он на непонятном языке говорит, то и стоять ей тут без надобности. Она развернулась. И пошла. Сначала медленно, переступая заплетающимися ногами, потом быстрее и быстрее, почти вприпрыжку. Побежала. Вокруг все размытым каким-то казалось, странным, будто смазанным. Она никак не могла понять, почему не видит ничего вокруг. Поморгала. Какие-то люди, какие-то машины,какие-то автобусы. Грузовик проехал, чуть не сбив ее. Ксения даже упала, но не на дорогу. Вовремя успела отпрыгнуть на тротуар и там неуклюже распласталась.
«Больно. Колени содрала. Неприятно. Как же это… колготки новые порвала. Где взять-то теперь их? Ой, как жалко, как неприятно. А все из-за этого, ну этого, кто непонятно говорил. Как его… Николай, кажется. Точно. Егорка-то — Николаевич. А он говорил: не его Егорка, не его. А как не его-то? А чей тогда? Разве стала бы она врать про сына? Ой, да не велика потеря, проживут как-нибудь. Зачем он им? У мамы пенсия, Ксения хорошо зарабатывает, коллектив у нее отличный, подруг много. Скоро Егор в школу пойдет. А потом она встретит кого-нибудь. И Лизку прогонит, вытравит из своего организма. Давеча в последний раз паразитка приходила. Да и немного же она выпила. Всего бокальчик пригубила в гостиничном номере, для настроения, чтобы коленки не тряслись. Ну и утром еще немного. Уж шибко не по себе ей было. Да никто и не заметит, что пила она. Только бы встать, а то голова кружится отчего-то».
Ксения лежала на асфальте, и мысли одна за другой проносились у нее в голове. — Ох, как хорошо, солнышко светит, а небо-то какое голубое сегодня. Никогда не рассматривала, не замечала, что оно синее-синее, как крошечные квадратики плитки, которые Егор около подъезда собирает. Они от дома отваливаются, а он их берет и в кармашек складывает.
— Гражданка, — над ней склонилась какая-то женщина. Вскоре подошла еще одна, потом следующая.
Ксения улыбнулась:
— Все в порядке. Ничего. Колготки порвала. Ну да ладно. Не волнуйтесь.
Она поднялась, отряхнула испачканное пальто. Люди все стояли, смотрели, не расходились.
— Неужто пьяная? — из кабины вылез водитель. — Скорую нужно.
— Да не нужно, наверное, — сказала женщина в платке. Ксюша медленно поднялась на ноги:
— Да все нормально, товарищи! Не переживайте, не пьяная я. Пойду, все хорошо.
Она сделала шаг, еще один. И пошла, размышляя: «Завтра погуляем с Егоркой. А то вырастет, и оглянуться не успеешь. И маму надо в порядок привести. Может, прическу какую сделать. А то целый день же дома сидит с внуком. Стирка, уборка, готовка. Вот она, остановка. А вон киоск с мороженым виднеется за перекрестком. Тропинка. Егоркина любимая. Ух, как любит он по ней бегать, смеется, заливается, — Ксения незаметно дошагала до подъезда. — Вот уже почти и дома. Потеряли меня, наверное. Голова что-то шумит, и колени болят, — она перевела взгляд на ладони: — Ой, а сумка-то где? Потеряла, выронила, не заметила. А что там в сумке-то было? Помада да расческа. Жаль».
Она очень хотела спать. Мысль о том, что нужно куда-то идти, казалась невыносимой: «Да и не найти уже сумку-то, наверное».
Девушка поднялась по ступенькам. Дверь в подъезд была открыта. Она обрадовалась: «Наверное, моют там или к свадьбе опять готовятся. Егор вон недавно мелочи насобирал полные карманы. Ох, и ругала Нюра его. „Чужое, — говорила, — зачем взял? Люди не для тебя кидали“».
Ксения дошла до квартиры. Звонок, второй звонок. Расстроилась: «Дома, что ли, никого нет? А ключи-то в сумке были. Как теперь попасть?»
Вдруг дверь распахнулась.
— Мама! Вы чего не открываете? А я, представляешь, под машину угодила. Я не сильно, не волнуйся, — залепетала Ксюша.
Мать встала в дверях. Молча посмотрела исподлобья.
— Проститутка проклятая, — сквозь зубы процедила она и бросилась из подъезда.
Ксения замерла:
— Мама, ну ты чего начинаешь? Мама, куда ты? Но Нюра только рукой махнула, не оборачиваясь.
Ксения шмыгнула в квартиру. Дверь захлопнулась, едва не задев ее спину. «Как в ванную охота. Но сил нет никаких».
— Егорка! Малыш, беги сюда, — завопила она с порога.
Молчок. Присела на пуфик: «Ой, а туфли-то где? А туфли-то? Ну, Ксения, ну раззява. Туфли тоже потеряла».
Девушка зашла в комнату. Егор лежал на диване, отвернувшись к стене и натянув покрывало по самый нос.
— Малыш, ты что, обиделся? — виновато позвала она.
Мальчик не ответил. Она положила руку на то место, где должна была быть его спина:
— Горушка, я посплю, а завтра поговорим.
Он дернул плечами. Не снимая пальто, Ксюша легла рядышком. Ее знобило. «Надо бы обработать колени, — подумала она. — Да и мама ругаться будет: в грязном в постель залезла, — она зевнула. — Потом. Все потом». И закрыла глаза.
Сквозь сон слышала, что кто-то пришел. «Наверное, мама». Мужские голоса. «Видимо, опять сосед. Не Николай же одумался». Она прислушалась: «Нет, не он. Голос точно другой». Не открывая глаз, пошарила рукой по дивану. Егора не было. «Обиделся», — Ксения расстроилась. И уплыла.
Мягкое облачко несло ее по небу. Повсюду был туман, и ничего не было видно. Страшно, но так приятно. Вокруг ни души. Надо просыпаться, гулять же с Егором хотела. Наверное, извелся весь, ждет. Он всегда ждет, когда она днем не на работе. Отходчивый он, ее Горка-то.
Ксения открыла глаза. Пусто. Светло. То ли день еще, то ли уже утро. Постель застелена. Она лежит на заправленной кровати. Как так? Она встала, прошла на кухню. Егорка ковырялся пальцем в бутерброде. Мать смотрела в окно. Они молчали.
— Эй! Ну хватит дуться. Егор! Мама! — позвала она.
— Не хочешь — не ешь. Нечего хлеб портить, — равнодушно бросила Нюра. — Избаловала Оксанка-то тебя, все позволяла. Отложи хлеб, кому говорю.
— Хочу к маме.
— Егорушка! Ты что? Вот же я. Иди, иди ко мне, — ее взгляд невольно упал на колени: «Как это так? А где ссадины? А ладони? И ладони целые».
— Мама, мамочка, — позвала она тихонечко.
— Пойдем, Егорушка, пойдем. Ну что ж теперь поделаешь? Не уберегли мы мамку твою. А я, дура старая, куда только смотрела. Зачем отпустила ее на ночь глядя.
— Мама! Егор! — она была в ярости, ей хотелось отхлестать их по щекам, оттаскать мальчишку за вихры. Почему они не видят ее?
И Ксения, сжав кулаки, бросилась на сына и мать. Но они сидели неподвижно. Нюра глядела в окно. Егор пальцем ковырял хлеб.
                ***
Это был третий раз, когда он потерял маму. «Теперь уже навсегда, — подумал Егор и по-взрослому вздохнул: — Даже идти спасать не пришлось».
Сначала он тоже хотел потеряться, убежать, вырваться, даже умереть хотел. «Но как же она тут без меня? — забеспокоился мальчик о бабушке. — Мама бы не одобрила. Теперь я за нее отвечаю».
— Эх, паразит какой, — услышал он крик. — Опять камней да палок с улицы принес. А мне убирай теперь. А ну-ка иди сюда! Егор!
Он встал, вышел в коридор и поднял на нее свои зеленые в коричневую крапинку круглые детские глаза:
— Больше никогда не кричи на меня. Не кричи и не обзывайся. Иначе я тоже уйду. Уйду, как мама. Поняла?
                ***
В 1990-м Егору исполнилось десять лет. Всего через год страна, в которой он вырос и до пяти лет был даже счастлив, просто прекратила существование. В 1993-м расстреляли парламент. Про первую войну, чеченскую, он читал не в художественных книгах и учебниках, а узнавал из новостей по телевизору. При нем некогда стабильная система рухнула, а новая еще не успела сформироваться. Он, как и миллионы людей, потерял почву под ногами. Хотя на самом деле она ускользнула из-под его детских пяточек еще в пять лет, когда пьяную маму в сытое мирное время задавил грузовик.
Не мама, не бабушка, не двор и не советская школа, а сама жизнь научила мальчика терпеть. Он хорошо знал, как это — стиснуть зубы и идти вперед. Как-то в самом конце зимы, когда лед на речке уже начал трескаться, он, прыгая и бегая по нему с дворовыми мальчишкам, у самого берега провалился почти по пояс. Бабушка больше не кричала на него, но отчего-то Егор жалел ее, берег. Насквозь мокрый, замерзший, он ходил вокруг дома, пока одежда не встала колом и с нее не перестало капать. Потом незаметно прошмыгнул в свою комнату, разделся и аккуратно разложил вещи на стуле около горячей стены. Бабушка ничего не заметила.
Она умерла через два месяца, после того как Егору исполнилось восемнадцать. Он похоронил ее рядом с мамой и дедушкой. Теперь в земле лежала вся его семья.
— Помнишь, я обещал, что тебе никогда не будет за меня стыдно, мама? Я постараюсь держать свое слово до конца.
Стоя перед тремя крестами, он приблизился к тому, что был в центре, и рукавом мастерки протер закрепленную на нем выцветшую фотографию. Мама одобрительно улыбнулась, и в лучах весеннего солнца ее лицо стало вдруг живым и спокойным. Точь-в-точь таким, как в тот день, когда он видел ее в последний раз. «Егорушка мой, — прочитал он в ее глазах. — Ты только позови, и я приду».
Егор, рано потерявший маму и выросший практически на улице, к себе привык относиться не по-детски строго. Каждый день он чувствовал вину перед бабушкой за то, что все его воспитание свалилось тяжелым грузом на ее немолодые плечи. С самых ранних лет он задумывался о благополучии, но не своем, а страны в целом. Страны, где иметь ребенка не страшно, а быть мамой не грустно. С пяти лет Егор привык справляться с трудностями сам и усвоил, что в этом мире каждый отвечает только за себя. К нему никогда не относились бережно, его чувства обесценивали, с его мнением редко считались, поэтому он так и не научился притворяться, не говорил правильных вещей только потому, что их кому-то хотелось слышать, не шел за толпой и не перед кем не отчитывался. Более того, парень не интересовался мнением родителей по той причине, что с пяти лет у него их попросту не было. Егор не имел авторитетов, не произносил клятв, не идеализировал и не стремился к совершенству. Он всегда принимал решения самостоятельно и единственный нес за них полную ответственность. Только за одно это мама могла бы им гордиться.
Хотя две клятвы он все-таки дал. Одну Ксении, когда ему исполнилось пять, а вторую через долгие тринадцать лет.
«Я, Рощин Егор Николаевич, торжественно присягаю на верность своему Отечеству — Российской Федерации. Клянусь свято соблюдать Конституцию Российской Федерации, строго выполнять требования воинских уставов, приказы командиров и начальников. Клянусь достойно исполнять воинский долг, мужественно защищать свободу, независимость и конституционный строй России, народ и Отечество».