С Виктором Астафьевым в Вологде

Одним из советских писателей, которых переводили и печатали за рубежом в частности, в обеих Германиях, был Виктор Астафьев - литератор-самородок, оставивший яркий след в русской литературе второй половины ХХ века.

Он родился и вырос в Сибири, воспитывался в детдоме, учился в железнодорожной школе ФЗО, работал составителем поездов. Прошел Великую Отечественную солдатом, участвовал в освобождении Украины, Польши. Был трижды ранен – один раз тяжело.

Последним переводом Астафьева в Западной Германии был «Печальный детектив», вышедший одновременно как в ФРГ, в прокоммунистическом издательстве «Пал-Ругенштайн», так и в ГДР.

«Царь-рыба», «Последний поклон», «Пастух и пастушка», «Прокляты и убиты», в ФРГ не  издавались. А в обьединенной Германии у них было еще меньше шансов на публикацию: слишком расходилась жизненная позиция Астафьева с тогдашними литературными концептами Запада.

Позицию эту он не менял ни в творчестве, ни в быту. Он не плыл по течению, не ловил коньюнктуру, высказывая каждый раз свою бескомпромиссную точку зрения на историю страны и роль отдельного человека в этой истории.

Оказавшись в конце мая 1980 г. в несостоявшейся столице исконной Руси – Вологде, я ему позвонил, и мне повезло: я застал Астафьева незадолго до его возвращения на сибирскую родину.

Мое интервью с ним было напечатано в журнале «Sowjetunion heute» («Советский Союз сегодня»), которое Агентство печати Новости издавало в ФРГ. В нашей стране не публиковалось.

Пока текст дошел до переводчика, его из политкорректных соображений слегка покромсали. Руку приложили все – главред, Главвыпуск, Главлит (цензор). Шеф, тоже вычеркнувший приличный абзац, примирительно сказал: «Пусть это пока останется в твоем журналистском блокноте. Лет через двадцать напечатаешь».

Минуло уже 45 лет. Думаю, давно пора.  И без купюр.

                *     *     *

Мы встретились в деревне Сибла близ Вологды, куда Астафьев наезжал для уединенной работы. Выйдя ко мне из скромного бревенчатого дома с палисадником, он пожал мне руку и провел в дом. Жена, Мария, организовала чай. Разговор начался.

- Виктор Петрович, Вы из поколения писателей, юность которых пришлась на предвоенные и военные годы. Вы воевали и знаете, какой физический и нравственный ущерб нанесла советскому народу война с фашизмом. Насколько память о ней повлияла на Ваше творчество?

 - Вероятно, я был бы другим писателем, если бы не война. Получил бы образование, знал бы один-два иностранных языка, был бы спокойнее. Писал бы о вещах более человечных, в которых меньше было бы слова «борьба», а больше – слов «любовь», «женщина»  - того, о чем писали в добрую старину.

   Война все перевернула. Ведь ей в сущности оказалась подчинена вся жизнь. Сначала подготовка к ней: она началась не в 41-м, а гораздо раньше, когда в Европе появился фашизм. Мы так или иначе готовились к встрече с ним, как и они – к встрече с нами. Ничего внезапного для нашего поколения в нападении гитлеровской Германии не было, потому что столкновение между двумя силами – коммунизмом и фашизмом - было неизбежным.

   Затем была война. А потом – память о ней. И оказалось, что этого хватит до конца дней. Такая беда переворачивает жизнь. Само существование, а значит и чувствование, и творчество тех, кто прошел войну,обрело иную форму: есть в нем какая-то противоестественность. Потому что победив, мы должны были эту победу еще отстаивать – отстаивать прежде всего в себе самих.

   Никто лучше не знает, что такое война, как окопники. К сожалению, немало книг о войне принадлежит людям, которые были лишь около окопов. Журналисты, «штабные», всякие ведомственные люди... Они находились далеко от фронта, потому что даже 10 километров от передовой – уже совсем не фронт, а всего лишь около фронта. С этой-вот, относительно спокойной земли нередко освещалась война. И нашему брату – рядовому, не имевшему никакого литературного, а то и полного среднего, образования, нужно было немало времени, чтобы набраться сил, знаний, прежде чем взяться за творчество.

   Вот часто говорят – пишите правду. Но написать ее очень тяжело, потому что осознание той правды войны требует самоуглубления, мучительного и долгого осмысления. Если бы правда была, как монумент, стоящий посреди земного шара, и каждый отковыривал бы от него свой кусочек!

   Дело в том, что каждый должен создать этот монумент в самом себе, а затем еще и отстоять эту свою правду в творчестве.

   Я не имею в виду, что в одном государстве  разрешено правду писать, а в другом нет – все это ерунда на постном масле. Художник сам создает свою правду, свою свободу творчества. В той же ФРГ, в Америке, Англии есть и зависимые, и независимые художники. С другой стороны, и там, и у нас есть художники посредственные, обреченные тянуть подражательную лямку, работать с чужой мысли, с чужой картинки. И есть люди, которые упорно добиваются собственного «Я». А какое оно – дело другое...

  Возвращаясь к войне. Мы только теперь, спустя более тридцати лет, в полной мере начинаем осознавать ее последствия.  Память о войне, любое обострение международной обстановки очень тревожит... Фронтовики-писатели как-то более ответственно чувствуют все это. Я, например, не пожелал бы ни друзьям, ни врагам, ни немцам, ни китайцам, ни американцам, ни своим, ни их внукам оказаться в ситуациях, в которых мне, как солдату, приходилось бывать.

   К сожалению, удается обмануть романтизацией войны, ее приукрашиванием и особенно прославлением так называемого «военного героизма». Я, например, считаю, что для проявления человеческого героизма, человеческой порядочности вообще, в жизни сколько угодно возможностей.

...Героическую жизнь прожил труженик Петрарка. Он прожил 70 лет, вставал каждый день в четыре утра, работал, не покладая рук, писал стихи, наслаждался трудом, красотами окружающего мира, ел большей частью хлеб с водой. Он прожил напряженную, честную  жизнь. Прошло 500 с лишним лет, а его творения по-прежнему освещают жизнь человеческой мыслью. Он совершил величайший подвиг. Но для этого нужно иметь и душу огромную, и любовь, и сострадание к человечеству, нужно обладать высочайшими нравственными качествами.

   - Общаясь с немцами после войны, Вы находили с ними какие-то точки соприкосновения? Были ли созвучны ваши мысли?

   - Во всей всемирной истории, богатой войнами, самая кровавая история очевидно у Германии. Среди всех цивилизованных народов по участию в войнах, по урону, нанесенному другим странам, Германия всегда занимала первое место. Как только этот народ не устанет о всего этого?! И, мне кажется, уже устал…

   Я встречался с немцами – учеными, писателями, инвалидами войны, с теми, кто преподает новую и новейшую историю. В Ростоке я познакомился с писателем, который в первые послевоенные годы учительствовал в полуразрушенном здании школы. Он пытался преподавать историю, которой по существу… не было. Отбросив нацистские учебники, он писал от руки лекции и читал их детям. И всегда, по его словам, в классе было три категории слушателей. Одни резко ненавистно воспринимали эту его новейшую историю. Другие были совершенно равнодушны. А третьи – активно впитывали в себя все услышанное. Видимо, в каждом поколении заложено какое-то стремление к новому.

   Человечество сопротивляется росту военной угрозы. И каждый писатель-фронтовик по мере сил и возможностей участвует в этом движении к совершенству, к протесту против безумия человеческого. А через этот протест – к утверждению добра. В этом многовековая тенденция русской литературы. У нас одна из самых добрых литератур в мире.

   - После разгрома третьего рейха на его территории возникло два государства. С социалистической ГДР наши отношения развивались особенно интенсивно, а с капиталистической ФРГ после нормализации отношений в 1955 году и особенно после вступления в силу Московского договора началось плодотворное экономическое и гуманитарное  сотрудничество.

   Как думаете, меняется ли соответственно и образ Германии в представлении русского человека? Преодолено ли прошлое в сознании народа, дважды в этом столетии воевавшего с немцами?

   - Наверное, нет более всепрощающего народа, чем русский. Помню, как-то на передовой сидел я у телефона, и вдруг являются человек восемнадцать оборванных, изголодавшихся немцев. Поначалу все всполошились, а они, побросали оружие: сдаваться, оказывается, пришли… Через час их уже кормили кашей из полевой кухни.
 
   И кроме тех, у кого совершенно злая память, у остальных – у меня в том числе – и даже у тех участников войны, не раз раненных, чувство ненависти давным-давно пропало.

.. Я встречался не раз с немцами – и здесь, в России, и где-то на перепутье, беседовал с ними и пытался спросить себя: ненавижу ли я их, хочу ли отомстить? Говорил, например, с одним бывшим обер-лейтенантом, потерявшим на восточном фронте руку. И пытался поднять в себе какую-то темную силу. И мне это не удалось. Время сработало. Тем более, что мы с ФРГ как-то сблизились, а с ГДР давно живет в плотном союзе.

   А в общем, для большинства русских, особенно простых людей, по-прежнему существует какая-то Германия, какой-то немец – обобщенный образ скуповатого, прижимистого человека, умеющего и любящего работать, аккуратного, немножко прямолинейного  -  образ, созданный литературой или самими немцами, которые с незапамятных времен жили в нашей стране.

   -  Что думаете о писателях ФРГ? Насколько, на Ваш взгляд, они пытаются в своем творчестве осмыслить прошлое?

   -  В послевоенные годы я много читал литературу. В то время их писатели сильнее и лучше, чем сейчас, говорили о войне, протестовали против войны. Особенное впечатление произвел роман Рихтера «Не убий». Но больше всего читал Белля – писателя для меня загадочного, сложного. Читал и других, и мне кажется, в осознании прошлого писатели ФРГ и ГДР совершенно сблизились. Только стиль, уровень мастерства разный. Белль, например, более философичен, глубок и, возможно, более пессимистичен.

В тот же период я начал читать другого немца – Ремарка. И, хотя его книги написаны в другой манере, роман «Возвращение» произвел на меня колоссальное впечатление. У нас в России был настоящий бум Ремарка, и я все думал, почему? А потом понял: он родствен по материалу, по восприятию военной действительности  нашей литературе. Его военные романы где-то сходятся с «Тихим Доном» Шолохова, с другими нашими вещами.

 Хорошим писателям всегда больно за свой народ, за свое государство. И их всегда трогают прежде всего общечеловеческие вопросы, а вопросы эти сейчас вновь и вновь упираются в ту войну. В осознании прошлой войны и отрицании будущей немцы ли, англичане ли, французы ли – все, кого бы мне не приходилось читать, в меру своих сил бьют в один и тот же колокол.

   - Сейчас много говорят о необходимости нового мышления, которое подразумевает не только признание принципов мирного сосуществования государств, прав человека, но и четкого осознания глобальных экономико-экологических связей.  Мне кажется, Ваш последний роман «Царь-рыба» продолжает ту линию Ваших книг, которая протянулась от борьбы за свободу Родины, за ценность каждой человеческой жизни, к борьбе за все живое, нас окружающее…

   - Положение сложилось угрожающее: Если развитие технического прогресса будет идти такими темпами и такими путями, как сейчас, то уже сегодня надо спасать Землю.  Усилия для этого нужны колоссальные.

   Прежде всего супердержавам надо как-то сближаться и договариваться о прекращении гонки вооружений. Если ее остановить, то сразу потухнет 80% печей и падут миллионы труб, коптящих воздух, остановятся землеройные машины.

  Говорят, как правило, только об атмосфере, воздухе, воде. А ведь есть еще одна беда – пустоты в земном шаре, которые обязательно нужно заполнять.  Мы со всех сторон уже все подкопали, закоптили, отравили, и нам именно этими вопросами надо заниматься.

  А тут вдруг, допустим, президент какой-то страны закуражится – видите ли, выборы у него наступили или ему просто захотелось «тряхнуть кудрями», как у нас говорят. В результате – страшное напряжение международной обстановки. И вместо того, чтобы тухнуть печам и гаснуть военным заводам, они начинают работать с еще большей мощностью.

   Есть последняя надежда – нет, не в мессию, а в человеческий разум. Чтобы спохватились не тогда, когда будет уже поздно. Чтобы не было так, как бывает, когда принимаются тушить уже разгоревшийся пожар. Сейчас нужно действовать, сейчас!

   Я не задавался целью сесть и написать книгу экологического порядка, чтобы насторожить людей. Это у меня возникло подсознательно.

   Отрадно, что в мире все больше раздается голосов в защиту природной среды. Причем наиболее тревожно мысль работает у нас. В Советском Союзе очень много литературы – просто косяки книг, статей, брошюр, которые во всю мощь бьют в колокола. Может быть, и пробудят какой-то протест…

   Я говорю «может быть» потому, что одна сила начинает будоражить людей, ставить перед ними проблемы, а другая действует в обратном направлении. Ведь для того, чтобы проблему поставить, напечатать книжку, надо вырубить рощу леса…

   У нас до сих пор разбрасываются хлебом. В ФРГ, наверное, меньше, там побережливей народ.  Ну а у нас и взрослые, и школьники себе это позволяют. Кому, казалось бы, разбрасываться, только не нам. Мы столько народа в России потеряли от голода, особенно в войну. Каждым кусочком, крошечкой дорожили…

   Бездумно сводятся леса, химией потравили целые зеленые массивы – да и не только у нас.

   Большая надежда в том, что в России тенденция любви к природе и от нее – к защите природы – существует давно. В литературе – со времен Пушкина. Это растворено в сознании людей. И в обществе есть очень активная группа людей, защищающих природу не по должности – просто сажающих деревья. Важно и то, что многое делается для воспитания детей. Книжки, воспитывающие любовь к природе, на ребят наших плывут потоком.

   Если и они будут рубить, сорить, тогда уж не знаю, что делать. Но не может быть, чтобы слово совершенно было бездейственным. В постепенное его воздействие все-таки верю, как верю в то, что люди все-таки становятся лучше: сказались и образование, и книги, и, особенно, бедствия, которые мы пережили.

   Конечно, примеров каждодневной жестокости масса, но они всегда выпирают, а спокойное житье доброго, культурного человек всегда в тени. И я на своем извилистом пути хороших людей встречал все-таки больше, чем плохих.

Москва, июнь 2026 года