Муравей

 


Глава 1

  Всё было неправильно с самого начала. Неправильно и фатально, как последняя сигарета в пачке, которую ты куришь, зная, что завтра бросишь, но затягиваешься всё равно до фильтра.

  Я, Муравей № 4472 (или как меня там называла матриархальная бюрократия муравейника — «Доставщик Тли с Южного Сектора»), полз к свету. Не к тому абстрактному, платоническому свету, о котором любят бормотать подземные философы в стадии личинки. Нет. К грубому, пьянящему, розовому сиянию.

  Это сияние исходило от Пиона.

  Он возвышался на зелёной ноге посреди адского пейзажа клумбы — этих джунглей, полных божьих коровок-каннибалов и внезапных ливней, похожих на бомбёжку. Пион был совершенен. Его лепестки, тяжёлые и влажные от утренней росы, казались куполами собора, построенного сумасшедшим архитектором, который забыл про несущие конструкции, но знал всё о наслаждении.

  Я замер у основания бутона. Феромоновый фон тут был убийственным. Обычно муравейник живёт запахом страха, долга и уксусной кислоты. Здесь же пахло Эдемом. Тем самым, который потерял человек, но зачем-то обрёл шестиногий пролетариат.

  Почему я полез?
  Потому что ветер донёс запах нектара. Сладкого, как ложь красивой женщины. И потому что в глубине моего хитинового нутра, где вместо сердца пульсирует нервный узел, теплилась идиотская надежда. Надежда на то, что красота бывает вечной.

  Я перелез через край первого лепестка. Это было подобно переходу через хребет мира. Здесь, внутри, царила влажная, душная тишина. Пыльца оседала на спинку, как золотой прах увядающих галактик.
Я сел на тычинки. Они были мягче матрасов королевских опочивален. Я смотрел вверх, на сомкнутые надо мной розовые своды.

— Здесь хорошо, — сказал я сам себе. Муравьи вообще редко говорят вслух, мы общаемся танцем и химией. Но тут я нарушил правило. Потому что в раю правила действуют только для изгнанных.

  Я чувствовал себя Александром Македонским, который, захватив мир, понял, что ему некуда больше идти. Я стоял в центре Вселенной, и Вселенная благоухала.

Глава 2

  В таком кино всегда наступает момент, когда в кадр входит Человек. Обычно он в шляпе и с револьвером. Здесь же она была без шляпы. И вместо револьвера — секатор.

  Земля дрогнула. Я ощутил это всем телом — вибрацию шагов Бога-Левиафана. Тень накрыла пион, и свет, что проходил сквозь лепестки, стал свинцовым.

  Я замер. У муравьёв нет голосовых связок, но есть мандибулы. Я скрипнул ими, задавая немой вопрос:
«Ты пришла убить или миловать?»

  Она не ответила. Толстые, неловкие пальцы (какие ужасные инструменты для созерцания прекрасного) обхватили стебель там, у самой земли.

  Я почувствовал, как мир перевернулся.

  ХРЯСЬ.

  Это звук разрыва ткани реальности. Трава вокруг взметнулась вверх, как перепуганные небоскрёбы. Я вцепился в тычинку, словно пьяный матрос в мачту во время шторма. Пион, мой собор, мой райский купол, качнулся и поплыл.

  Вертолётный синдром. Мы летели. Вернее, падали — но в горизонтальной плоскости. Я видел лицо Богини. У неё были веснушки и глупая улыбка. Улыбка собственницы. Она не знала, что внутри её трофея дрожит крошечное сердце Вселенной. Мое сердце.

— Какой чудный, — сказала Богиня. Голос её гремел, как обвал в горах. — Поставлю-ка я их на кухню.

  «Их». Значит, я не один. Но в компании с цветком, который теперь был обречён.

Глава 3


  Кухня пахла смертью и чесноком.
  Смерть тут была замороженной — в морозилке лежали куриные окорочка, похожие на трупики инопланетян. Чеснок — на разделочной доске, источая трупный запах растительного садизма.

  Нас поставили в вазу. Хрустальную. Прозрачную.
  Прозрачность — это худшее наказание для того, кто привык прятаться во тьме почвы. Здесь я был как голый король. Пион, мой гигант, моя крепость, стоял в воде, которая быстро становилась болотной, тухлой. Вода пахла железом и безнадёгой.

  Я выполз на самый верхний лепесток. Хотел посмотреть в окно. На волю.

  Но окно выходило на кирпичную стену соседнего дома. Стена была серая, в каких-то лишайниках, похожих на географические карты несуществующих стран.
За окном шёл дождь. Настоящий, живой. Я слышал, как капли барабанят по стеклу. Одна капля сползла по стеклу, оставив мокрый след. Я представил, что я — та капля. Что я свободен.

  Но я был муравьём на цветке в вазе.

  Это называется метафизический тупик.

  Первые сутки прошли под знаком отрицания. Я ждал, что легион придёт за мной. Что братья по феромону найдут меня. Но кухня пахла хлоркой. Хлорка перебила все запахи мира. Для моих собратьев я перестал существовать. Я стал призраком. «Мёртвым муравьём», который всё ещё шевелит лапками. В муравьиной логике такого не бывает. Значит, меня нет.

  Я впал в депрессию. Единственным моим утешением был вид на пион. Теперь я видел его не изнутри, а снаружи. Это был уже не дом. Это был труп дома.

  Лепестки ещё держались, но их края начали темнеть, как обгоревшие фотографии. Цвет из розового стал синюшным, болезненным. Тычинки, в которых я тонул, как в перинах, торчали теперь жухлыми спичками.

Глава 4

  На третьи сутки (или на третью вечность, здесь счёт потерял смысл) я понял суть этого места.

  Кухня была не комнатой. Она была камерой пыток временем.

  Посмотрите на муравья. Наша жизнь — это скорость. Мы — это чистое действие. Строить, воевать, тащить, жрать, размножаться. У нас нет секундной стрелки, у нас есть атомный распад бытия.
  А здесь время текло, как прогорклое масло из сломанного крана. Медленно. Жирно. Невыносимо.

  Я смотрел на пион. И видел, как смерть ест его заживо.

  Сначала упал первый лепесток.
  Я услышал этот звук. Лепесток оторвался от цветоложа с тихим, влажным чвак. Это был вздох обречённого. Он медленно, планируя, как подбитый аэроплан, полетел вниз и упал на полиэтиленовый пакет, лежащий на столе.

  БАМС. — так громко прозвучало для меня падение империи.

  Богиня (я уже окрестил её «Хозяйкой Агонии») подошла, сморщила нос и убрала лепесток в мусорное ведро. Бросок в небытие.

— Жалко, быстро вянут, — сказала она. — Надо было ромашки нарвать.

  Ромашки. Она сравнила величие пиона с какими-то дешёвыми ромашками! Если бы у меня был яд, я бы вгрызся ей в пятку. Но у меня было только щемящее чувство потери. Потеря чужой красоты, которая на миг стала моей.

  Остальные лепестки посыпались как карточный домик под дуновением рока. Они теряли упругость. Становились похожими на мятую папиросную бумагу. Цвет уходил из них, как уходит воздух из лёгких утопленника.

  Пион умирал. Он умирал долго и мучительно, потому что смерть любит смаковать красивое.

  Я ходил по его мёртвому телу. Мои лапки утопали в гниющей каше. Запах нектара сменился запахом брожения, кислого вина и тления. Это был запах души, покидающей материю.

Глава 5


  Я задал себе главный вопрос нуара: «Ради чего я сюда лез?»

  Ради красоты?
  Но красота оказалась обманкой. Она пришла, чтобы соблазнить меня, заставить забыть о долге, заставить предать муравейник — и умереть на чужой кухне, покрытым пыльцой трупа.

  Я — Икар, только плавились не крылья, а лепестки.
  Я — Колумб, открывший Америку, которая тут же утонула.

  Вот она — формула  бытия: Восторг всегда ведёт к разложению. Красота — это просто стадия распада материи, которая нам кажется приятной на вкус.

  Я сидел на остове цветка. Голый. Страшный. Прямо посреди этой ослизлой розовой мерзости.
  Вокруг была кухня. Микроволновка гудела, как ульи дальнего космоса. Холодильник вздрагивал, как сердце старого пса.

  Хозяйка Агонии мыла посуду. Она была совершенно спокойна. Для неё всё было в порядке. Ну, подумаешь, цветок завял. Куплю новый.
  «Новый!» — мысленно заорал я. — «Нельзя заменить неповторимое! Каждый пион — это вселенная, которую никто никогда не увидит снова!»

  Но она не слышала.
  И тут я заметил то, что изменило всё.

Глава 6


  Я заметил дверной косяк.
  Обычный деревянный косяк на кухне. Краска на нём облупилась, и в щели была видна древесина. Древесина была старая, трухлявая. И в ней копошились... мои братья.

  Маленькие чёрные муравьи. Домовые муравьи. Они жили тут, внутри стен, задолго до того, как этот дурацкий пион сорвали.

  Я посмотрел на них. Они тащили крошку печенья, объедок яблока, крупинку сахара. Они не смотрели в окно. Они не смотрели на умирающий пион. Они делали Дело. Они строили свой ад внутри чужого ада, и им было насрать на метафизику.

  Я закричал им (молча, ибо нет голоса):
— Братья! Я здесь! Я видел красоту! Я знаю, что такое настоящий пион, посмотрите на него, пока он не сгнил совсем! Остановитесь! Есть вещи поважнее сахара!

  Один из них (это был старый, битый муравей с обломанным усом) поднял голову. Он посмотрел на меня. Потом он посмотрел на гниющий пион. Потом он снова посмотрел на меня и выпустил феромон.

  Феромон пах так: «Ты дурак».
  Без пафоса. Без злобы. Просто констатация факта медицинским языком. Дурак, потому что залез на цветок. Дурак, потому что ушёл от колонии. Дурак, потому что ищешь смысл там, где его нет и быть не может. Смысл — это когда жрёшь или когда тебя жрут. Всё остальное — литература.

  Они отвернулись и уползли обратно в щель.

  Я остался один. С пионом. С правдой.


Глава последняя


  Я понял, что умру здесь.
  Через час или через день — гниющая масса пиона просто впитает меня в себя. Я стану частью перегноя, который Хозяйка Агонии выбросит в мусорное ведро.

  Лепестков больше не было. Только голая, мокрая головка цветка, похожая на зеленую плешивую луковицу. Красота ушла. Осталась суть. Осталась механика смерти.

  Я закрыл глаза (мысленно, ибо глаз у меня фасеточных шесть).

  И в этот момент что-то произошло.

  Помните тот удар секатором в начале? Звук ХРЯСЬ? Так вот. Этот звук повторился. Только теперь он шёл не снаружи, а изнутри меня.

  Моё муравьиное тело, лишённое надежды, лишённое колонии, лишённое смысла, вдруг... лопнуло.

  Нет, я не умер.
  Я вывернулся наизнанку.

  Вы когда-нибудь видели, как змея сбрасывает кожу? Представьте, что сбрасывается не кожа, а само понятие «быть муравьём».

  Из моего хитина полезло что-то чёрное, маслянистое, безформенное. Оно поднялось над гниющим цветком. Оно заняло всю кухню. Оно заслонило свет. Хозяйка Агонии чихнула (подумала — аллергия на пыльцу), но не обернулась.

  Это чёрное было знанием: «Муравей понял, что он не муравей. И что пион — не пион. И что кухни не существует. Есть только Боль. Боль от созерцания того, как уничтожают прекрасное. И эта боль настолько огромна, что она порождает новую вселенную внутри старой, дохлой, умирающей головки цветка».

  Я (или то, чем я стал) обволок стенки вазы.
  В хрустале отразилась моя новая сущность.
  Это была морда. Человеческая морда с щупальцами вместо усов. И эта морда плакала. Плакала слезами из прогорклого масла.

  Хозяйка Агонии наконец обернулась.
  Она посмотрела на засохший пион. Потом на вазу. Потом на свои руки.
— Мне показалось, или кто-то дышит в затылок? — спросила она у пустоты.
Пустота была я. Пустота была муравьём, который познал суть красоты и сошёл с ума от этой сути.

***

  Тем временем на клумбе, где рос пион, открылся новый цветок. И на его бутон залез новый муравей.

  И я (превратившийся в тень кухонного шкафа) смотрел на это и молчал. Потому что нет в мире более жестокого зрителя, чем тот, кто однажды уже был внутри чуда и видел, как оно гниёт и умирает.

  Храни вас пустота, маленькие строители муравейников. И не лезьте на пионы…