Дом Песни. Глава 14. Двое из нас

Прохладная осенняя благодать коснулась разгоряченного лица Филньяра, стоило им покинуть Высокий дом. Серые, с вкрадчивыми закатными переливами окрестности казались почти уютными – в сравнении душным темным помещением, словно бы застывшем вне времени. Темно-зеленая и желтоватая растительность пестрели ярко-красными облетевшими листьями кустарников, серебрились шелестящей изморосью ушедшего дня. Несмотря на зловещее зрелище, представшее юноше в катакомбах Высокого дома, он испытывал странный покой и умиротворение, созерцая притихшую природу, приглушенную вуалью подступающей ночи.
Они спускались с пологого холма, и протоптанная тропа, уводящая вниз, чернела меж пучков травы – сырая и душистая. Четыре фигуры темнели у подножия пригорка – там, где Филньяр с компанией привязали лошадей. Завидев путников, фигуры двинулись навстречу. Конунг устало вздохнул: ему необходимо было подумать, хотелось устроить в мягком кресле изнуренные кости.
- Ну кто бы мог подумать, что крошка Филньяр опередит нас? – пропел Йорден едва ли не ласково, растянув красивые губы в фальшивой улыбке, стоило им поравняться.
- Кто бы мог подумать, - улыбнулся Филньяр, демонстративно пошевелив костылем.
Балдур громко фыркнул, Йорден с ледяной яростью уставился на северянина. По всему выходило, что глава отряда не слишком продвинулся в своих изысканиях, а выслушивать его недовольную тираду по неведомой причине предстояло ему – Филньяру.
- Что ты забыл в этом месте? Что ты тут вынюхиваешь? Ярл поручил мне разобраться с этим, ты… - прорычал блондин столь злобно, что Мошня и Толстый Грог невольно отступили на шаг.
- Не твоего ума дело, - спокойно отозвался конунг, проигнорировав несдержанный выпад.– Мои изыскания не должны тебя волновать, Йорден. Позаботься лучше о том, чтобы твой отчет о случившемся удовлетворил отца. То, что здесь произошло - куда загадочнее, чем может показаться на первый взгляд. Советую как следует во всем разобраться и не делать поспешных выводов, - с этими словами юноша удобнее устроил клюку в подмышке и шагнул прочь, по направлению к главной улице.
- Ты!.. – голос завибрировал угрозой, пунцовые пятна покрыли щеки и шею Йордена. – Не смей отворачиваться, когда я с тобой разговариваю! Укрывая сведения, ты мешаешь мне делать свое дело, и ярл об этом узнает, можешь не сомневаться. Зачем ты сунулся туда? Что тебе рассказал этот местный язычник? – Йорден вскинул ладонь, и невольно зашипел, когда на запястье сомкнулась стальная длань Ратига.
Воин не глядел на сморщившегося от боли юнца, но Грог и Мошня отступили еще на шаг.
- Не стоит этого делать, парень, - рыкнул Балдур, едва Ганек дернулся навстречу.
- Хочешь знать? – задумчиво протянул Филньяр, чуть обернувшись через плечо. – Так иди и спроси у него. В конце концов, это твоя работа – не моя.
Юноша медленно обвел взглядом бывших товарищей, чуть задержался на злом лице Ганека. Грог и Мошня стыдливо потупились, Ганек горделиво вскинул подбородок и с вызовом вцепился в рукоять старого меча.
- Довольно, Ратиг, - устало бросил Филньяр и, отвернувшись, поковылял прочь.
- Только и можешь, что прятаться за спинами своих шавок, - сплюнул под ноги Йорден, когда Железная Длань выпустил его из захвата, но юноша либо вовсе не услышал его, либо попросту проигнорировал.
***
- Ратиг, не мог бы ты отвести их в конюшню? – Филньяр кивнул на привязанных лошадей, когда они поравнялись с жилой частью Нордстейна. – Боюсь, я и минуты в седле не продержусь, - он устало повалился на Балдура, не найдя поблизости иной подходящей опоры.
Воин коротко кивнул и принялся возиться с поводьями.
Ночь неумолимо наползала с низины на притаившийся, неестественно тихий Нордстейн. Редкие прохожие кидали по сторонам взгляды: тусклые, мрачные, подозрительные. Иные и вовсе отводили взгляд при виде путников, другие предпочли спрятаться за стенами своих домов, поджидая наступление ночи. Редкие факелы расплывались в густых сумерках бесформенными желтыми пятнами, голодные собаки шныряли стаями в закоулках.
Поправ гордость, Филньяр едва не свисал с Балдура, который тащил его в сторону таверны, придерживая за пояс и закинув здоровую руку конунга себе на плечи. Чувствуя мимолетное облегчение в изнывающем от боли теле, юноша взлелеял благодарность, расцветшую теплом внутри. Вопреки природной сердобольности, северянин воздержался от жалостливых или взволнованных реплик – и за это Филньяр был ему стократ более благодарен, нежели за непосредственную помощь.
Они уже почти добрались до «Вепрева копыта», когда в узком неосвещенном переулке мелькнул знакомый силуэт. Фигура поманила их, несколько раз взмахнув длинным рукавом выцветшей мантии. Филньяр ощутил весь ужас предательства, что он вот-вот совершит по отношению к своему телу, однако сжал плечо Балдура здоровой рукой, привлекая внимание.
- Поверни здесь, - тихонько проговорил конунг, когда двое поравнявшихся с ними мужчин отошли на достаточное расстояние.
Балдур хотел-было возразить, но в тот же миг заметил знакомую фигуру и послушно направился, куда было велено.
- Норберт? – шепотом позвал Филньяр, когда странный подопечный Аарона инстинктивно отпрянул. – Что такое, Норберт? Тебе нужна помощь?
Фигура отчаянно затрясла головой, инстинктивно пятясь, словно прячась от людей и редких источников света.
- Странник спрашивал про колдуна. Странник понял, что Песнь не звучит. Странник должен пойти за Норбертом, - сбивчиво и возбужденно зашептал человечек, все пятясь и пятясь вглубь переулка.
Северянин и конунг едва заметно переглянулись.
- Филньяр, - мягко поправил юноша. – Меня зовут Филньяр.
- Иди за мной, Филньяр, - просипел Норберт, резко развернулся и ринулся прочь.
***
Как бы унизительно не чувствовал себя Филньяр, когда его таскали, словно мешок зерна – в данном случае он смирился с тем, что это было необходимо. Норберт мчался по переулкам и узким второстепенным улочкам Нордстейна стремительно, будто тень пикирующей хищной птицы. И конунг не мог отрицать: будь он на своих двоих, он ни за что не поспел бы за заполошным странным служкой.
Очень скоро человечек вывел их прочь из центральной части города и, нырнув в жидкий перелесок, зашуршал кустами в темноте.
Балдур нес конунга на спине, подхватив под колени, стоически переживая каждый удар безвольно повисшей клюки. Правой рукой Филньяр держался за северянина, обхватив того через плечо поперек груди. Обоим такой способ перемещения едва ли казался сподручным: Балдур задыхался и немилосердно потел, правая рука Филньяра горела протестующими мышцами, но выбора у них особо не было. Норберт уводил их все дальше и дальше от города, и конунг обеспокоенно метался в собственных мыслях: Ратиг не знает – никто не знает! – куда исчез младший сын ярла Бруньяра по пути в «Вепрево копыто». И более всего в этом было жаль именно Ратига: случись что, именно с него ярл спустит три шкуры, одну из которых – велик шанс – буквально. Оставалось надеяться, что северяне именно столь искусны в бою, сколь о том бытует мнение, и в роковой час Балдур не подведет. Однако уже один тот факт, что он подчинился беспрекословно спонтанному порыву конунга, вселял в Филньяра зыбкую надежду пережить эту ночь.
Балдур, чертыхаясь, продирался через кусты, Норберт юрко шнырял меж зарослей, почти растворяясь в густеющей темноте. Филньяр с трудом различал в беспорядочном мельтешении стволы деревьев и очертания кустарников – что уж говорить о направлении или более явных ориентирах? Тревога точила разум тонким комариным писком: хотелось бежать, заламывать руки, ерошить волосы, растирать шею – отдаться тем мелким, незаметным движениям, что помогают сознанию проясниться. Но и сия заурядная благодать была ему недоступна, потому он только и мог, что шевелить пальцами здоровой ноги, да хмурить единственную подвластную бровь.
В какой-то момент – целую вечность спустя – лес уперся в добротную изгородь, и человечек, по-свойски перемахнув через забор, внезапно остановился. Балдур, шумно дыша, выругался сквозь зубы и неуклюже перегнулся через препятствие, помогая себе руками и ногами. Филньяр вцепился в северянина и едва не взвыл от пульсирующей боли в мышцах. Костыль пустотело ударился о деревяшку и отскочил, увлекая за собой пристегнутую руку, а за ней и сопротивляющегося юношу. Зрелище представлялось столь нелепым, что юный конунг нервно захихикал, когда их потрепанная парочка перевалилась-таки через изгородь.
Они очутились в своего рода саду: крупные кряжистые деревья, усеянные яблоками, благородно чернели стволами, шелестели размашистыми кронами. Кое-где стояли плетеные корзины, кое-где виднелись приставные лестницы и наспех сколоченные стремянки. И лишь кислый запах забродивших фруктов портил идиллическую картину сада: яблоки некому было снимать, некому было есть, некому – продавать. Богатый урожай брызгал из-под сапог Балдура с подгнившим причмокиванием, и в темноте звук сей оставлял слишком много места тревожным фантазиям.
Затерявшись под кронами, они едва не упустили из вида Норберта, который, казалось, чувствовал себя в сим скорбном месте куда увереннее, нежели в Высоком доме или на улочках Нордстейна. Человечек приосанился и сбавил темп, когда повел их по широким яблоневым аллеям, раскидывая сапогами мягкие фрукты.
- Балдур, бога ради, давай передохнем… - взмолился Филньяр, когда ощутил зарождающуюся судорогу в напряженной руке.
- Нельзя, тут – нельзя, никак нельзя, - затараторил выпрыгнувший из-за дерева Норберт. – Терпи, Филньяр, дом уже близко, - и вновь шмыгнул прочь, петляя и попеременно оскальзываясь на раскисших яблоках. Похоже, этому человечку гораздо сложнее было сохранять самообладание, нежели возбужденно метаться.
Северянин, прорычав нечто нечленораздельное, подбросил конунга чуть выше, удобнее перехватив под коленями, и резко подался вперед, позволяя юноше перенести большую часть веса с собственной руки на чужую спину. Филньяр облегченно вздохнул и пошевелил на пробу онемевшими пальцами.
Норберт не обманул: вскоре деревья расступились и впереди безмолвной черной громадой вырос дом. По ощущению Филньяра и размерам яблоневого сада, то было богатое поместье, однако же - пугающе темное и безмолвное. Неподвижные соломенные пугала вновь всколыхнули в груди юноши задремавшее-было чувство тревоги. Норберт же, едва не приплясывая, обогнул мрачные силуэты и, судя по звуку, подошвы его сапог коснулись чего-то твердого.
Каменная дорожка, ведущая к дому, бледнела в ночной темноте, словно бы подсвеченная лунами. В кустах возле добротного колодца заливались сверчки, тут и там громоздились переполненные яблоками корзины. Кучи ботвы и всевозможные приспособления для работы с землей валялись по некогда ухоженному заднему двору хаотично и неприкаянно.
- Прошу простить Норберта… - стыдливо забормотал он, - Норберт заботится о хозяйке… Столько яблок пропало… Норберт служит… Норберт никчемный неумеха…
- Все в порядке, Норберт, - Филньяр с трудом приподнял уголок губ, однако улыбка в голосе звучала искренне, чуть сожалея, - у вас очень красивый сад.
- Норберту нужно ходить за лошадьми и скотиной, - продолжил сетовать человечек, - спасать деревья от яблок, отгонять ворон и крыс, готовить дерево на зиму…
- Норберт, - конунг перебил мягко, но настойчиво, - я и мой человек очень устали. Можем ли мы присесть где-нибудь? Вот хотя бы и на этой скамейке? – он кивнул в сторону скамьи подле пышных кустов шиповника. – А ты бы нам поведал то, о чем собирался рассказать.
Человечек резко развернулся, и капюшон его мантии, чудом державшийся на голове все это время, неряшливо сдвинулся, сполз наполовину, обнажая темные вихрастые волосы и совсем еще юное мальчишеское лицо.
Норберт украдкой мазнул взглядом по окнам и поспешно отвел глаза, и тогда Филньяр понял, что неестественного было в этом зрелище. Он смог отчетливо разглядеть мелькнувшее лицо Норберта лишь потому, что на профиль того падал зыбкий полупризрачный свет. Оглянувшись на дом, конунг принялся лихорадочно всматриваться в окна.
- Нет! Нет-нет!! Нет... – затребовал Норберт испуганно, умоляюще хватаясь за рукав конунга. – Не смотрите туда, нельзя смотреть… Хозяйка видит нас…
Филньяр открыл-было рот в изумленном вопросе, но, ощутив, как приподнимаются на затылке волосы, тут же захлопнул его. Затем, выждав несколько коротких мгновений, нахмурился и строго поглядел на Норберта.
- Потрудись объясниться перед своим конунгом, Норберт, - приосанился (насколько сие было возможно на горбу Балдура) Филньяр. – И предоставить кров и еду своим уважаемым гостям. Или твой господин не учил тебя законам гостеприимства?
Как ни странно, менторский тон подействовал. Юноша пристыжено поджал губы и растерянно заморгал, пытаясь осмыслить услышанное.
- Конунг? – недоверчиво спросил он после мучительных минут размышлений.
К тому времени Филньяр уж спешился с новоиспеченного телохранителя и рухнул на заветную скамью, едва не застонав от удовольствия. Балдур с явным облегчением принялся разминать натруженные плечи и поясницу.
Следуя странному предостережению, Филньяр старательно пытался не смотреть за спину этому странному человечку, но загадочный дом так и притягивал взор, и конунгу стоило заметных усилий не поддаваться соблазну.
- Норберт слушается мастера Аарона и своего хозяина, - неуверенно изрек Норберт, с сомнением косясь на Филньяра.
- Тогда позови своего хозяина, - одобрительно кивнул конунг. – Хозяйка, о которой ты сказал – его жена? Стало быть, она не спит…
Пусть зрение Филньяра и привыкло к темноте, но он был искренне поражен тем, насколько явно побледнело лицо юноши, насколько отчетливо всколыхнулся в его взгляде страх.
- Хульд ушел с остальными… Хульд оставил Норберта… Норберт должен заботиться о хозяйке…. – Норберт обхватил себя руками и закачался из стороны в сторону, словно в попытке себя убаюкать.
Острая жалость растеклась густой обжигающей патокой чуть ниже ключицы, и Филньяр прерывисто выдохнул.
- Хульд – твой хозяин? Куда он ушел? – ласково заговорил Филньяр, чуть подавшись вперед к несчастному юноше.
- Он ушел с остальными… Каменный человек забрал их… Каменный человек не хочет, чтобы Песнь звучала… Большой человек, невидимый человек… - Норберт жалостливо, гортанно завыл, съежился, затрясся в собственных руках.
Балдур и Филньяр украдкой переглянулись.
- Тот, за кем вы пришли, ушел по воле Каменного человека, заманил остальных… Они не вернуться, о нет, от них ничего не осталось… Только Норберт, одинёшенький Норберт…
- Тот, за кем мы пришли? – недоуменно, но мягко спросил юноша. – Ты привел нас сюда, Норберт…
- Нет! – вскинулся человечек и свирепо замотал головой, размахивая в темноте паклей всклокоченных волос. – Вы пришли за тем, чужим! За тем, кто говорит с мертвецами! За тем, кто вернул хозяйку! Мою милую Хельгу… - Норберт вскинул руку, до сих пор сокрытую чересчур длинным рукавом одеяния, и кинжал, сверкнув острием в неестественном свете, уставился острием в дернувшийся кадык Филньяра.
Конунг почти услышал, как надсадно скрежетнул зубами северянин: с его габаритами нечего было и думать состязаться с человечком в проворности. Грозный воин только и успел потянуться к висящему на поясе топору, когда Норберт красноречиво и недвусмысленно чиркнул по шее Филньяра коротким взмахом. Из неглубокой раны налилась, поползла струйка крови, и юноша удивленно потянулся к шее здоровой рукой.
- Мне все равно, зачем вы пришли. Катитесь хоть за колдуном, хоть за самим Каменным человеком. Но вы должны убрать ее из этого дома… - юноша осекся и вскрикнул, когда стальная хватка Балдура сжалась на его тщедушном запястье. Пальцы безвольно скрючились, онемев сдавленными жилами. Оружие выскользнуло, коротко звякнув о булыжник тропинки. 
- А ловко ты это придумал, - прорычал Балдур, росчерком рывка откинул слабоумного подальше от конунга, не ослабив захвата. Норберт скривился, против воли пробороздив коленями камни, и беспомощно задергался в оковах мужицкой ручищи в безуспешной попытке лягнуть проворного негодяя.
Филньяр подобрал кинжал и задумчиво повертел в пальцах: будто диковинкой залюбовался, а не заурядным стальным лезвием.
- По всему выходит, - наконец заговорил конунг пугающе спокойным, прохладным тоном, - ты был честен в своем слабоумии, пусть и отчасти, - единственный здоровый глаз бесстрастно уставился на испуганное, но решительное лицо юнца. Норберт шипел, бранился и извивался, но Балдур уже скрутил ему руки за спиной, грубо пнул под колено – и юноша повис в безжалостной хватке, едва не выворачивая плечевые суставы.
- Ты кого назвал слабоумным, калека? – выплюнул Норберт меж оскорблений.
- Мы поступим так, - начал Филньяр задумчиво, по привычке проигнорировав обидное обращение, - Балдур свяжет тебя и доставит в Высокий дом, где почтенный Аарон о тебе позаботится. В этом случае, если еще раз попадешься мне на глаза, мы будем беседовать уже менее миролюбиво. Или же, коли у тебя прорезался дар рассказчика, ты поведаешь нам все, что здесь произошло, и я подумаю, поможем мы тебе или нет, учитывая твою подлую выходку, - он коснулся длинного пореза на шее и вытер обагренные кровью пальцы о плечо юноши.
Норберт затих и потупился, явно размышляя над услышанным.
- Тогда отпусти меня, милосердный конунг, - он, наконец, поднял голову и криво усмехнулся, уставившись на Филньяра. – Мне не очень-то удобно в таком положении, - он демонстративно дернул плечом, и тут же зашипел от боли.
- Нет, - просто ответил конунг. – Либо ты говоришь, либо я встаю с этого места, и ты меня более не беспокоишь.
- Гнить тебе в сырой земле, светлолицый, - сокрушенно выдохнул юноша.
Филньяр лишь вопросительно приподнял бровь.
- Хорошо. Хорошо, будьте вы прокляты… В этом доме, - он неловко кивнул через плечо, - обитает мертвец. Хельга… Госпожа Хельга!.. О, что он с ней сделал! Этот тщеславный, надменный самодур – ее отец… Он не позволил бы нам быть вместе, и мы решили бежать… О, если бы я знал… Моя прекрасная Хельга упала с лошади… Умерла почти мгновенно… И Хульд – ее отец – сделал это. Вне себя от горя, он высек меня до полусмерти и… Пошел к тому колдуну. И то, что когда-то было Хельгой… Вернулось домой.
- Это все? – вкрадчиво уточнил Филньяр, когда молчание затянулось.
- Вам этого мало? – съязвил Норберт, на что Балдур невзначай дернул его за руки, еще сильнее выкручивая в плечах. Юноша вскрикнул.
- Прекрати, Балдур, мы же не варвары, - с легким отвращением отозвался конунг.
Он чувствовал себя смертельно уставшим, сбитым с толку и раздраженным. Если юнец прав, то все его мечты о воскрешении брата рассыпались в этот самый момент. Если же нет… Ему необходимо было побыть в тишине, обстоятельно обдумать услышанное… Но этот человек, этот лжец – ему нужна была помощь, а у Филньяра не находилось ни единого, даже малейшего побуждения идти навстречу такому подлецу. Даже искренняя, трагичная история не вызвала в его душе и намека на сочувствие. Вероятно, все сострадание Филньяр отдал, когда последовал за тем неловким испуганным человечком из подворотни, когда искренне хотел помочь, а получил за это лишь скользящий удар по шее.
- Открой дверь, Балдур, - наконец, приказал Филньяр.
- Я!.. – казалось, Норберт едва не задохнулся от возмущения. – Вы что, не слышали меня?! Там бродит мертвец, нельзя его выпустить!
- Ты, верно, считаешь меня полным идиотом? – резко перебил Фил, схватив пленника пальцами за подбородок и вперившись в его искаженное болью лицо. – Не думал же ты, что я переступлю порог этого дома после твоей слезливой истории?
Мало что в своем ограниченном мире Филньяр ненавидел больше лжи. Мерзкое, подтачивающее любые благие убеждения чувство заскреблось по ту сторону ребер. И он все еще пытался удержать себя, воспротивиться, не ответить подлостью на подлость, как ему велело ощущение попранного искреннего порыва. Но желание разрасталось, вырывалось, утекало сквозь пальцы, и Филньяр, к своему стыду и удовольствию, больше не хотел его удерживать.
- Балдур, я неясно выразился? Привяжи его к яблоне и открой дверь.
- Постойте! Вы не можете вот так!.. – когда северянин, грубо встряхнув мальчишку, поволок его сопротивляющееся худое тело к кряжистому старому дереву.
- Что будет, когда я открою дверь? Она все равно не сможет переступить порог, так? - Филньяр неуклюже поднялся со скамьи и поковылял к дому, несмотря на протестующие рычащие вопли юнца. – Не за этим ли ты привел нас сюда? Помогать тебе – последнее, чего я желаю. Но я сделаю тебе одолжение, если эти твои слова не окажутся очередной ложью.
Норберт лишь обреченно застонал, когда Балдур грубо обвязал его по рукам и ногам, почти распяв на бугрящемся грубой корой стволе.
Филньяр уже поднимался по невысокой лестнице. Приблизившись к двери, он остановился, прислушался. Развернулся и задумчиво осмотрелся, задержавшись взглядом на колодце. За спиной его что-то вкрадчиво заскреблось. Мальчишка, неуклюже обвиснув в путах, смотрел издалека со страхом, с мольбой.
Наблюдая, как рослый северянин приближается крыльцу, Филньяр будто онемел, стал прозрачным, проницаемым. Он застыл на краю кренившегося темного небосвода, неумолимо соскальзывая вниз – за горизонт. Скрип половиц по ту сторону двери, непоколебимая решимость Балдура. Далекие, бесформенные вопли Норберта, вспарывающие ночь отчаянием и предостережением.
Безразличие. Отстраненное, выскобленное дочиста сознание человека, вдруг ощутившего глухой удар многослойного узла удавки – где-то в основании черепа.
- Сначала колодец, - остановил он воина хрипло, - сними крышку.
Фольке будто увидел что-то в его лице, а потому – молча исполнил абсурдную просьбу.
И здесь Филньяр – опаснейший из глупцов. Тот, что добровольно подставил под топор руку, не украв ни единой монеты.
Сиплое кряхтение сквозь щель – красноречивейшее из доказательств. Такие звуки издает собака, принюхиваясь к хозяйской руке, все еще хранящей аромат разделанной дичи. Такие звуки, словно… медвежьи рыки и медвежья кровавая трапеза – не прекращались с момента гибели Ярвика. И в обличительном натужном пыхтении, требовательном скрежете ногтей об полотно двери младший брат узнал не чужое – собственное ничтожество.
Балдур, справившись с колодцем, глянул на конунга вопросительно, обеспокоенно.
- Открывай уже, - кивнул Фил на дверь и отступил на шаг – с брезгливым отвращением. Не к существу, не к лжецу, но – к самому себе.
Кованый, наспех приделанный засов взвизгнул, заскрежетал – кривой, но крепкий. Филньяр мысленно усмехнулся: сразу и не заметил эту уродину, запирающую дверь снаружи.
На мгновение все смолкло, затаилось. Филньяр и Балдур задержали дыхание, Норберт не отрывал широко-распахнутых глаз от крыльца. Тихий скрип, почти скулеж – тонкою ниточкой прополз в щель. И, не почувствовав сопротивления, дверь тут же распахнулась с грохотом, опрокинула корзину с корнеплодами, отскочила от выпуклой резной облицовки, срикошетила обратно, едва не отбросив фигуру вглубь коридора. Бледное, дикое существо заскребло перед собой пространство, словно наткнулось на несуществующую преграду, и издало такой пронзительный визг, что северянин невольно отшатнулся. Филньяр вытаращился в девичье лицо потрясенно, с болезненным любопытством.
- Хозяйка! - отчаянно завопил Норберт в безуспешной попытке освободиться.
Существо, дернувшись, завращало невидящими мутными глазами. Слух, судя по всему, оно не утратило.
- Хельга? – осторожно позвал Филньяр и едва не подпрыгнул, когда та резко повернулась в его сторону.
«Но как это возможно?!» - остервенело соображал юноша, жадно всматриваясь в мертвое лицо.
Хельга в ответ застонала протяжно, тоскливо, обдав конунга смрадом гнилого мяса. Длинные волосы ее, заплетенные в тугую косу, удерживались на голове отдельными лоскутами кожи, еще не отошедшими от черепа. На изодранном нежно-зеленом платье багровели подсохшие пятна. Ступни – плотно обвязаны тряпками с проступившими заскорузлыми потеками. Губы изошли перьями окровавленной кожи, пальцы на руках оказались сточены до костей, лишены плоти. Мерцающий белесый свет исходил изнутри истончившейся кожи, и Филньяр понял, что именно видел в окне. Вопреки запаху и повреждениям тела, свет сей казался почти божественным.
Балдур громко влажно рыгнул и закашлялся, сдавив ладонью челюсть.
«Колдун жив», - осознал Фил со всей ясностью, словно незримая рука вложила в голову его эту истину.
В секунду сию он более не мог слышать ни громко опорожняющего желудок северянина, ни скулящие вопли Норберта. Его собственная песнь – тихая, прерывистая, лишенная важных слов – отозвалась, потянулась к короткому фрагменту, помещенному в мертвое девичье тело. И вода в колодце поднялась, загудела, повинуясь случайному зову. Изменчивым, переливчатым естеством своим поглотила она небосвод и редкие звезды. И вдруг запахла ошеломительно громко, отозвалась на зов внутри конунга и, обратившись тремя дюжинами наконечников, устремилась остриями в сторону нежити.
- Нет!!! – закричал Норберт, словно ему сломали обе ноги разом.
- Хельга… - вновь позвал калека, и ладонь его затряслась, сдерживая неумолимую силу стихии.
Девушка закричала, отпрянула, неловко взмахнув костлявыми пальцами, мясистыми еще – ладонями. Она неистово замотала головой, и Филньяра замутило, когда очередной лоскут кожи отошел от черепа.
- Тише, тише, остановись, - зашептал он и, скрежетнув зубами, с силой опустил ладонь вниз. Водяные иглы, повиновавшись, разбились плашмя о траву, о каменные бока колодца, о крыльцо и перила, забрызгав доски и сапоги.
- Филньяр! Филньяр!!! Отпусти Норберта!.. – взмолился человечек, едва не рыдая. - Норберт ничего плохого не сделал! Норберт лишь хотел, чтобы Филньяр помог! О, моя бедная хозяйка, она пропадет без Норберта! У нее никого не осталось… Они заберут ее! Отнимут у Норберта! Они запрут госпожу в Башне с остальными! – выл Норберт, раскачиваясь на веревках, натирая путами кровавые борозды.
Хельга кряхтела и растерянно скребла воздух, в тщетных попытках дотянуться до Филньяра. Балдур, попеременно сглатывая подступающий к горлу кислый ком, неуверенно потянулся к топору.
- Нет, - сдавленно произнес Фил и, пошатнувшись, едва удержался, обессилено привалившись к перилам.
Горечь и боль сковали ребра, и он со свистом втянул воздух. Голова закружилась – от короткого вдоха, от допущенной несправедливости. От густого, тяжелого разочарования в собственных помыслах. Конунг дышал поверхностно и часто, в тщетной попытке не обращать внимания на жалостливый скулеж по ту сторону дверного проема. Он все понял неверно. То был не порыв хищника, не желание растерзать, но безмолвная агония существа, не находившего себе места от ужаса. И тот человечек, что висел сейчас на яблоне – он не был лжецом. По крайней мере, одна его часть. И лишь Филньяр, искалеченный предательствами и злыми насмешками – был здесь по-настоящему уродлив.
- Развяжи его, Балдур, - тихо попросил Фил.
- Что? – северянин изумленно уставился на своего конунга. – Но вы…
- Развяжи! Я сказал: развяжи! – надломлено прохрипел Филньяр, невольно сорвавшись на крик.
Белая, выжигающая разум пелена застлала взор, сдавила виски и, резко оттолкнувшись от перил, он неуклюже развернулся, шагнул на первую ступень лестницы и, зацепившись безвольной ногой за костыль, не удержал равновесие. Громыхая клюкой и конечностями, он скатился с лестницы и унизительно растянулся в предрассветной грязи, изодрав камнем подбородок и скулу.
Он готов был разреветься, провалиться сквозь землю. Уставшее, изможденное, искалеченное тело просто отказалось нести дальше его волю, и он злобно выругался, безуспешно отплевываясь от грязи. Хельга, словно вспомнив человеческие чувства, сокрушенно завозилась за спиной. Норберт пораженно охнул, а Балдур, приговаривая и причитая, ринулся на помощь конунгу. Вообразив себя, распластавшегося при подобных свидетелях, Филньяр нелепо хрюкнул, с трудом перекатился на спину и в голосину расхохотался.
- Развяжи мальчонку, Балдур, - отсмеявшись, вновь попросил Филньяр. – Я допустил чудовищную ошибку.
***
- Прости меня, Норберт. Я так виноват перед тобой, - в голосе звенела искренность, конунг даже не пытался очиститься от грязи.
Человечек обиженно запыхтел, сгримасничал, а потом – широко улыбнулся.
- Другой приходил, - со знанием дела заявил Норберт. – Я вас не представил. Моя вина.
- О, ну теперь-то мы знакомы, - засмеялся Фил, чувствуя в груди странную легкость. – Не самый приятный сожитель, а, Норберт? – подмигнул он, продемонстрировав размашистый порез на шее.
Человечек яростно закивал. Совершенно сбитый с толку Балдур смотрел то на Фила, то на странного коротышку, то на кроткую бледную фигуру, застывшую у дверного проема. Хельга неуклюже прижала к груди жутковатые пальцы и, если бы не посмертные изменения, ее несложно было бы принять за даму, заломившую сердобольно ручки.
Когда Норберт переступил порог и приблизился к девушке, та чуть склонила голову, словно приветствуя. Он жестом поманил товарищей за собой и побрел вглубь дома, бережно поддерживая Хельгу под локоть. Несколько раз девушка запиналась то за кованую ножку подсвечника, то за приподнятый край медвежьей шкуры, и отсюда становилось понятно, зачем Норберту пришлось обвязывать ей ступни. То же происходило и с руками: по всей видимости, существо перерождалось в нечто чуждое человеческому понимаю, утрачивая в процессе несущественные органы чувств.
Судя по тому сиянию, что тянулось к Филньяру, взывало и пробуждало его собственный неоперенный дар – он был недалек от истины. Мертвые на то и мертвые – их разум и сознание не принадлежат более земле смертных. Они сливаются с голосами мира, безвозвратно вплетаясь в Песнь лун и звезд, гор и водопадов, корней и подземных гадов, становясь ее неотъемлемой частью. А Хельгу насильственно вырвали назад, поместили в смердящее распадающееся тело – станешь тут дружелюбным. Филньяра охватило такое сокрушительное чувство раскаяния и стыда, что он готов был упасть на колени и молить о прощении, попеременно кляня себя в непроходимой глупости.
Он много читал и слышал о воскрешении, но сейчас, столкнувшись с этим лицом к лицу, был настолько ошеломлен, что отреагировал самым недостойным образом. Того горше – его внутренняя способность тоже откликнулась и потянулась, имея отнюдь не благочинные намерения. И оттого было стыдно вдвойне.
Несчастный и грязный, ковылял он вслед за загадочной парочкой, а в паре шагов позади сопел и  фыркал Балдур, в тщетной попытке отогнать от себя смрад тления, что пропитал, казалось, весь дом и всю мебель. Бедолага, должно быть, был в еще большем шоке, чем его конунг, однако, стоило отдать ему должное – держался достойно.
Норберт провел их по длинному коридору в просторную гостиную, вся мебель в которой была завешана разномастными тряпками, одеждами и шкурами. Даже резные ножки стульев и кресел были оплетены штанами и блузками в несколько слоев – должно быть, заботливый человечек выпотрошил все хозяйские гардеробы, чтобы обезопасить комнату для своей необычной подопечной. То тут, то там на цветастых тканях, добротных скрученных рукавах блуз, дамских платках и шкурах мелких животных виднелись заскорузлые бурые пятна, темные потеки с налипшими фрагментами подсохшей плоти. Запах стоял соответствующий, и Балдур, подавив очередной рвотный позыв, издал жалостливый, почти умоляющий стон.
- Ты можешь подождать снаружи, - обратился к нему Филньяр, прикрыв рукавом нижнюю часть лица.
Северянин лишь неистово затряс головой, отчего его заплетенные височные пряди комично задергались.
- Почему ты не хотел, чтобы мы смотрели на дом, Норберт? – спросил Филньяр, когда они разместились в гостиной, и Хельга спокойно стояла подле разожженного камина, не выказывая попыток напасть на гостей.
Человечек засопел и бросил укоризненный взгляд на окно, и следующий, выразительный, на Филньяра. На пыльном стекле, в свете жаровен, канделябров и занимающегося рассвета юноша отчетливо разглядел четыре пары свежих кровавых дорожек, и с удушающей ясностью поглядел на костлявые, лишенные плоти пальцы девушки.
- Моя добрая хозяйка… Ей так хочется выйти… Ей больно, все время очень больно… И очень страшно, когда Норберт покидает ее… - запыхтел человечек, вынимая из хозяйского буфета все бутылки, до которых только мог дотянуться и расставляя их на низком столике подле тахты. – Вы угощайтесь, дорогие гости, Норберт сейчас принесет кружки и снедь. Норберт так счастлив, что Филньяр пришел, - просиял юнец и даже коротко кивнул Балдуру в своеобразном знаке признания.
Северянин, едва не зеленея лицом от трупного смрада, держался стоически, не терял бдительности, несмотря на отсутствие угрозы и миролюбивый тон коротышки. Он хорошо помнил запах смерти. Точно так пахло в его собственном доме, когда его мать мучительно умирала от грязной раны. Одной из таких ночей они едва не замерзли насмерть: отец настрого запретил разжигать очаг и жаровни. Как позже сказал деревенский лекарь, холод подарил его матери несколько мучительных дней жизни, но она все равно вскоре сгорела от лихорадки. И запах… Закованный замерзшей стылостью, тонкий и острый – висел он подле женщины неотвратимым исходом.
Но здесь… Приторная гниль размашисто хлестала по лицу, пестрела цветастыми тряпками, липла к волосам, одежде, коже. И тонкая фигурка – источник зловония – льнула к очагу, к раскаленным камням, словно снедаемая холодом. Словно – в страшном желании избавиться от чуждого ей покрова испорченной плоти. 
Норберт притащил с кухни большое глиняное блюда, набросав туда посохших лепешек, яблок, ярко-желтого сыра, лука, печеной картошки и еще бог весть чего. По-мнению Балдура, в эдакой вони есть мог лишь безумец. И Норберт без стеснения затолкал в рот целую картофелину, блаженно прикрыв глаза и громко зачавкав. Филньяр искренне поблагодарил обоих странных обитателей за гостеприимство, жадно присосавшись к кувшину с крепленым медом. От еды конунг вежливо отказался.
Невзирая на то, что девушка не могла его видеть, Фил поглядывал на Хельгу украдкой, не задерживая надолго взгляда. Он, как никто другой, знал это неуютное ощущение кожей: полные сочувствия, больной заинтересованности взгляды, на завершающей ноте отдающие явным облегчением смотрящего – безмолвным глубинным чувством миновавшей его участи.   
Они молчали какое-то время, покуда темно-синее небо постепенно выцветало подступающим утром. Филньяр пил, распластав на тахте гудящее от усталости тело. Балдур тоже пил: резкая кислая настойка чудодейственным образом приглушала приступы тошноты. Даже неугомонный Норберт, казалось, притомился и молча уплетал сыр и лепешки, заедая это дело луком и желтым медовым яблоком - попеременно. Хельга зачарованно глядела на огонь, протянув к пламени оголенные кости, и чуть пошатывалась из стороны в сторону, словно вторя странной, одной ей слышной мелодии.
Незримое спокойствие оплело конунга чарующими ласковыми объятиями. К своему стыду юноша понял, что засыпает. Поерзав, он приподнялся, уселся поудобнее и принялся отстегивать опостылевший костыль. Он не чувствовал – знал: за насыщенный бесконечный день он наверняка натер подмышку до кровавых мозолей и, вероятно, повредил кожу на запястье. Что и говорить? К столь длительным и безумным перемещениям своего тела он был не то, чтобы слишком привычен.
- Норберт, - мягко окликнул он клюющего носом юношу, - расскажи, зачем ты, все-таки, привел нас сюда?
Хельга не обернулась на звук, но все ее тело говорило о том, что девушка прислушивается к незнакомому голосу.
- Норберт не знает, что делать… - вмиг засуетился человечек, еще мгновение назад бывший сонным и расслабленным, и принялся неистово ерошить свои черные космы. – Они заберут… Заберут хозяйку у Норберта… И Норберт останется один-одинешенек, а госпожа Хельга, она… - он с силой сдавил виски, не в состоянии выразить то, что просилось наружу. Застонав от обилия страхов и мыслей, человечек с силой ударил себя по лбу и взглянул на Филньяра другими – настороженными, но осмысленными – глазами.
- Итак, - вежливо кивнул Филньяр, приветствуя второго Норберта, - попытайся мне объяснить то, чего не смог сказать Норберт. Я хочу помочь. Ты сам все видел. И прошу, давай опустим то недопонимание, которое возникло между нами вначале. Ты едва меня не прирезал, за что я велел привязать тебя к дереву. Думаю, мы квиты.
Юноша фыркнул и потянулся к опустевшему наполовину кувшину. Наполнил глиняную кружку медовухой и приподнял, изогнув вопросительно бровь. Конунг хмыкнул и примирительно чокнулся кувшином.
Выпили, помолчали.
- Норберт хотел, - начал юноша глубоким складным голосом, задумчиво перекатывая в ладони кружку, - что бы ты помог нам бежать, - закончил он с тяжелым вздохом и чем-то надломившимся внутри, сквозящим обреченностью и горькой усмешкой.
Филньяр лишь округлил удивленно глаза и приложился к кувшину, выжидательно глядя на Норберта.
- Аарон не зря утаил от тебя это, - продолжил задумчиво Норберт, рассеянно обведя жестом пространство. – Он, может, и полоумный, но суть уловил с поразительной ясностью. Все воскрешенные заперты в Башне Молчания – крепости истинной веры, цитадели и хранилище древней мудрости. Среди живых они безмолвны и одиноки, но способны общаться с себе подобными. Подробностей я не знаю, мой сан не предполагает подобного знания. Разные слухи ходят среди жрецов и монахов… Редкие служители верят в само существование Башни Молчания. Стоит поднять эту тему, как тебя тотчас нарекут безумцем. Однако же, высшие жрецы отнеслись к посланию Аарона пугающе серьезно. Не думаю, что церковь Вечной Песни отправила бы целую делегацию в такое захолустье, если бы речь шла о банальном пожаре и осквернении погребения.
Филньяр зачарованно слушал, едва ли понимая половину из сказанного. Однако складная речь собеседника позволяла насладиться рассказом и допустить хоть бы и крупицу надежды на то, что все услышанное – не выдумка. Ощущение того, что он прикоснулся к тайне, подошел так близко, что впору дотронуться – поднимало в груди странное волнение, ропот и трепет, и Филньяр не мог оторваться. Норберт видел это в его глазах, позе: готовность слушать, желание понять. А потому, отринув сомнения, продолжил:
- Что же касается моей госпожи… К несчастью, Алдрис оказался достаточно силен, чтобы добиться полного воскрешения. Через какое-то время плоть сойдет, как бы тому не препятствовал Норберт. Останутся лишь кости и чистое, первозданное, необремененное плотью сознание. По слухам, легендам и редким записям – именно так выглядят послушники Сонма Тишины. Моя милая Хельга, - юноша посмотрел на несчастную девушку с такой нежностью, что Филньяр невольно спрятал взгляд в полупустом кувшине, - еще не приняла свой истинный облик. Хельга уже не человек в полном смысле этого слова, и привычными для нас способами она общаться не может. Она – намерение, мысль, сознание. Для нас, запертых в смертном теле, такая связь недоступна. Сейчас, когда сходит плоть, она чувствует невыносимую боль. Но со временем боль пройдет, останется лишь костная оболочка и сияние разума. Воскрешенные общаются без слов, и, возможно, она будет чувствовать себя менее одиноко в Башне Молчания, рядом с себе подобными, - он запнулся, выдержал задумчивую паузу, и тихо продолжил. – Однако мне страшно за Норберта. Когда они заберут мою Хельгу, Норберт потеряет ее навсегда. Когда дом отнимут, он останется один - доживать свой век в том жутком подземелье со сломанным Оком и полоумным Аароном. Я – смогу это вынести. Но Норберт… он слишком к ней привязан и глубоко одинок. Он – добрый и беззащитный, и…
- Кто ты?  - невольно выдохнул Филньяр, не удержавшись. – Откуда ты все это знаешь? И Норберт… Это своего рода недуг или?..
- Ты тоже почувствовал это, - уклончиво ответил второй Норберт, - не мог не почувствовать. То едва заметное, навязчивое ощущение, что где-то ты это уже видел. Можешь мне не верить, но я скажу прямо: тебе не показалось. Впервые временные потоки схлестнулись, когда пала первая Башня. Спустя сотни лет это произошло снова, и будет происходить впредь. И то, что сейчас происходит. И то, что уже произошло – связано с колдуном и с Башнями. С «каменным человеком» - как его назвал Норберт. Время наслаивается, и мы уже не можем разобрать, в какой версии реальности находимся. Я – жрец Великой Песни, потомственный служитель культа. И другой я – слабоумный мальчишка, которому в детстве прилетел в голову булыжник. Мы не должны были быть в одном теле, в одном времени, но – это произошло. И я прошу тебя мне поверить. И я прошу тебя приглядеть за Норбертом.
- Но что я могу сделать? – всплеснул рукой Филньяр, окончательно сбитый с толку. – Я и сам о себе позаботиться не могу, а ты просишь… Разуй глаза, Норберт, я – калека. Я даже нужду самостоятельно справляю с трудом… И потом – Хельга… Как они могут забрать ее, если она привязана к этому месту? Она не смогла переступить порог… Я думал, это выдумки, но сегодня увидел это собственными глазами…
- Прекрати, - сухо оборвал его Норберт. – Я не исчезну навсегда. Я помогу тебе. Просто не бросай Норберта. Помоги ему покинуть это место, удержи от опрометчивых поступков. Позволь им забрать госпожу и сделай так, чтобы Норберт увязался следом за тобой, а не за ними.
- Почему ты говоришь о нем так? Словно он не вправе иметь собственную волю, собственные желания…
- Потому что, если он умрет – умру и я, - отвечал Норберт холодно и спокойно. – А ты так и не найдешь ни своего колдуна, ни своих ответов.