И имя ей Таня

— Сегодня мне исполнилось 80, — начал он, мягко выставив ладонь вперед, чтобы предупредить нарастающий гул. — Пожалуй, за все прожитые годы я не слышал истории печальнее той, которую хочу рассказать. Она случилась более полувека назад. И все последующие годы тянулась тревожным, отчего-то волнующим шлейфом через всю мою жизнь. Которая, надо сказать, была весьма насыщена и людьми, и событиями. Наверное, не было и дня, в который я не вспоминал эту странную историю. Но позвольте мне начать повествование с самого начала и погрузить вас в него, как окунулся некогда я сам.
Мужчина замолчал и глубоко вдохнул, приподняв массивный подбородок. Сквозь огромный перфорированный купол из затемненного стекла золотистыми потоками настырно пробивались лучи мартовского        солнца. Они        пронзали окружность, нежно лизали     сидящих     напротив     людей, хищно     втыкались в горизонтальную поверхность пола и, оттолкнувшись, волшебными брызгами рассыпались по стенам из серых композитных панелей. В       центре       двухсотметрового цилиндрического       пространства на полированном каменном полу стояла казавшаяся монолитной футуристическая белая стойка и такой же обтекаемой формы похожий на барный стул. На нем, по-мужски разведя ноги в стороны и уперев ступни в подставку, сидел он. Тот, чьи литературные произведения никогда не оцифровывались и не издавались в виде электронных книг. Тот, чьи романы заставляли рыдать и смеяться миллионы людей по всему миру. Тот, ради слова которого даже закоренелые приверженцы       технологий       покупали       дорогостоящие книги в обычном твердом переплете. И тот, из-за кого в моду снова вошла прическа «могавк».
Мужчина перевел взгляд с внушительного купола на слушателей, медленно сполз со стула и погрузил массивные загорелые руки в карманы легкого комбинезона цвета сочной травы из токопроводящей пряжи. Его полностью седые волосы красивой густой копной были высоко зачесаны назад и слегка налево. Глубоко, практически под ноль, выбритые виски еще больше подчеркивали и без того выдающиеся скулы и острые, пронзительные, абсолютно черные глаза. Виктор Черногорский — вот как звали этого 80-летнего мужчину. Он прищурился, загадочно улыбнулся, обвел глазами полукруг лекционного зала в виде амфитеатра с белыми сидениями,      готовый      начать повествование. Четыре сотни разноцветных глаз с благоговейным трепетом ловили каждый его жест, каждое его слово. Все смотрели только на него, и никто в электронные устройства. В 2091 году студенты были обязаны оставлять все многофункциональные технические приспособления в специальных ячейках перед входом в любое здание каждого учебного заведения по всей Новой России.
Мужчина вдруг заговорил. Его голос, не имевший никакого сиплого звучания из-за возраста, слегка усиленный микрофоном, вливался тяжелым металлом в уши смущенных первокурсников.
— Это было время, когда дети уже практически не читали бумажных книг, — начал он. — Исключение составляли школьные учебники, к которым должное отношение с детства не прививалось. Их порча была чем-то обычным, не порицалась и даже не обсуждалась. Родители еще покупали детям картонные книжки с        картинками        и раскраски,        а        подросткам        комиксы. Некоторые школы также приобретали для учеников рабочие тетради, прописи       и       учебные       пособия,       которые в конце       года просто выкидывались. Из квартир постепенно исчезали шкафы, забитые собраниями сочинений русских и зарубежных писателей. Их место в     лучшем     случае     занимал легкомысленный     стеллаж с произведениями современных авторов в ярких глянцевых обложках. Произведения, входящие     в     школьную     программу,     скачивались на телефон или планшет, которые становились в буквальном смысле продолжением рук детей еще в детском саду. Это был незнакомый вам 2023 год, и мне тогда было 12 лет. Предупреждая вопросы, скажу, что у меня имелся собственный набор гаджетов: ноутбук, планшет, телефон и бесполезные сегодня умные часы. Наверное, у некоторых из вас хранятся эти незатейливые вещицы в память о бабушках и дедушках.
Мужчина замолчал, потер переносицу хищного, несколько расширенного к кончику носа и снова глубоко вздохнул. Казалось, каждое слово дается ему с огромным трудом. Но слушателям было сложно распознать причину. Скорее всего, они и вовсе были не в состоянии отследить эмоции профессора. Он был для них человеком того времени, той формации, того мира. Студенты Литературного университета слышали и читали о той эпохе, но понять ее были не в силах.
— Я расскажу вам историю. Свою историю, — прикоснувшись подушечками пальцев к тонким, красиво вычерченным губам, предупредил он.

Часть первая. Ты есть то, во что веришь.

Глава 1

С моих шести лет мама работала педагогом-библиотекарем в университете, поэтому иногда у нее получалось взять отпуск на целых два месяца, чтобы «ребенок не болтался по городу все лето как беспризорник». И каждый год, примерно в конце мая, мы уезжали из загазованного промышленного Магнитогорска в более живописные и экологически чистые места. В то лето два месяца мы провели по счастливой случайности у маминой подруги Лизы в Анапе.
Лиза работала на базе отдыха администратором. Где основным развлечением туристов была рыбалка на диких каналах и прудах пансионата. Рыбу в Анапе ловили круглый год из-за мягкого южного климата, поэтому работы на «платниках» всегда было невпроворот. «Платниками» назывались пруды, которые специально зарыбляли, чтобы гарантировать гостям богатый улов за хорошие деньги.
Незамужняя, но совершенно не страдающая из-за своего гражданского состояния 38-летняя пышка Лиза все лето жила на территории базы в небольшом щитовом домике для персонала, где нам с мамой тоже нашлось место. Подруги поделили большой мягкий диван в шестиметровой комнате с двумя окнами. Мне же досталась кушетка на импровизированной кухне. Я уютно устроился в уголке у окна за практически бесшумным холодильником и по ночам, когда не мог заснуть от жары и везде снующих мух, перебирался со спального места чуть выше — на подоконник. Оттуда открывался занятный вид на функционирующие и светящиеся круглые сутки шашлычные зоны и отдыхающих, которые даже в ночное время умудрялись мериться своим «богатым» уловом.
Проводить же весь день с двумя, как мне казалось тогда, очень странными женщинами, 12-летнему мальчишке совершенно не хотелось. Поэтому я присмотрел себе место за территорией базы в старом русле реки Кубани на берегу небольшого дикого пруда и каждое утро, наскоро запихнув в себя приготовленную Лизой яичницу или расплавленные в микроволновке бутерброды с сыром, спешил туда, пока женщины были заняты своими ритуалами.

С детства я привык читать все подряд, и там, около небольшого, практически безлюдного водоема, удобно устраивался у самой кромки воды, открывал книжку и до самого вечера предавался чтению, слушая кваканье лягушек и отмахиваясь от надоедливых насекомых. Вокруг котлована, на небольшом расстоянии от тенистого берега росла высокая трава. Мне очень нравилось, что она скрывает меня от любопытных глаз, и я мог даже ковыряться в носу или чистить острой     травинкой     промежутки между     зубами, за что дома от мамы всегда влетало. Помню произведение, которое увлекло меня в то лето. Оно называется «Всадник без головы». В романе особенно меня привел в восторг эпизод, в котором Морис пригласил Луизу к себе в хижину, и та безмерно удивилась, увидев в ней книги. Девушка, к моему глубочайшему удовольствию, расценила это как образованность. Поэтому, в то время как я по-мальчишески     возненавидел     ревнивого     Колхауна,     Морис     мне очень импонировал и я был с ним солидарен. Ведь, несмотря на то, что я      всерьез      занимался дзюдо и      был физически      развитым, крепким парнем, моя комната тоже была завалена книгами. И каждый раз     я     искал подтверждение     своей     нормальности, примеривая в своей детской голове любую историю на себя.
В то обычное утро я с горящими глазами поглощал страницу за страницей, чтобы узнать, наконец, верны ли мои догадки относительно личности всадника. И так увлекся сюжетом, что не заметил, как импровизированная стена из травы беспардонно раздвинулась и появилась она.
— Привет, — пискнула худенькая девчонка в слитном черном купальнике на широких лямках, расшитых стразами.
— Привет, — ответил я, загибая уголок и закрывая книжку. — Что читаешь?
— «Всадник без головы», — добродушно ответил я, сморгнув рябь в глазах от ее кошмарного костюма.
— А-а-а, — протянула девчонка. — Меня зовут Таня, и я точно прочитала больше книг, чем ты. Спорим? — и она уставилась на меня глазами цвета разбавленной чайной заварки.
Помню, после того как я единожды поднял брови от недоумения в то утро, они не опускались у меня до самого конца нашего с мамой отпуска. Когда же через два месяца мы вернулись в Магнитогорск, я заметил, что мой лоб, который дома наконец-то расправился, вдоль весь был испещрен белыми незагорелыми полосами.
Если честно, оказавшись в родном городе, я напрочь забыл о Тане и ее веселых и не очень выходках. Это была обычная избалованная девчонка, которая без контроля родителей бродила по территории и подыскивала себе подходящих друзей. Потому     что,     по ее     собственным     словам,     она     совершенно не интересовалась рыбой. На базе в то лето из детей школьного возраста были только мы с Таней. И, кроме продольных морщин, я обогатился приличным количеством шрамов от ныряния, прыгания, катания, бросания.… Здесь я мог бы привести еще больше 20 глаголов, которые мы с ней за два месяца успели не только выучить, но и испробовать.
— Ну, пока, — сказала Таня, накручивая мышиного цвета прядку на грязный палец с обгрызенным ногтем, когда спустя два месяца перед самым отъездом я сообщил, что угонять лодку с базы и нырять с нее ей придется без меня.
— Прощай, Таня. Мне было небезопасно с тобой познакомиться.
Она скорчила забавную рожицу и, приложив ладошку
к накрашенным перламутровым блеском губам, помахала ей в воздухе. Это была здоровая и задорная 11-летняя девчонка. И я искренне надеялся больше никогда с ней не встречаться. Но мы все же увиделись. Через пять долгих лет. Когда мама, протащив меня за это время еще по нескольким курортам и подругам, замкнула круг на Анапе. И, наверное, именно в то лето все и началось.

Глава 2

К тому времени мама ушла из библиотеки, устроилась работать в школу и могла практически все лето проводить за пределами города. С деньгами у нас тоже было все в порядке. Моя неунывающая родительница занималась корректурой и редактурой чьих-то литературных шедевров, а я иногда писал статьи для онлайн-журналов. Семья у нас была читающая, образованная и по меркам 2028 года вполне благополучная, хоть и неполная. Когда-то мама привезла приятную весть обо мне с очередного отдыха, и я вырос, окруженный безусловной любовью трех людей: ее, бабушки и деда, которые стали для меня целой Вселенной.
В то лето я собирался остаться в Магнитке, чтобы бесцельно болтаться с друзьями по городским улицам, посещать разные злачные места, ходить с девчонками в кино и, возможно, совершить несколько вылазок на природу или в близлежащие города. Место в университете за мной было закреплено, и я дышал полной грудью в стране, где для 17-летнего парня были открыты все двери.
— Поехали, будет весело. Лиза теперь живет одна в трехкомнатной квартире, и, если мы не приедем, она сдаст две комнаты, — мама настойчиво ангажировала меня на совместный отпуск.
— Езжай одна. Будет вам свобода и простор.
— Ну, пожа-а-алуйста, — она погладила меня по голове и артистично захлопала ресницами.
Я не смог отказать этой темноволосой женщине.
«В конце концов, — решил я, — будет еще целый август, чтобы вдоволь надышаться выхлопами». Что до девчонок, то я не особенно торопился с выбором, и поэтому грустить мне в поездке было не о ком. В моих глазах девушки совершенно не были похожи на книжных барышень, и все, как одна, выглядели сумасшедшими и замороченными     на собственной внешности, значимости и независимости. В моей жизни был пример бабушки, которая никогда не произносила мотивационные фразы в присутствии деда, а если бы и сказала какую, то вряд ли бы это закончилось их милым воркованием на кухне, как я это наблюдал каждый вечер в течение почти всей жизни. Я считал, что должен найти максимально нормальную девушку, чтобы спокойно жить, а не подстраивать свою личность под ее представления. Мне хотелось, чтобы она тоже жила спокойно, а не ходила по психологам для проработки травм или разных других проблем, которые у девчонок случаются из-за мужчин.
В начале июня мы с мамой вышли из здания аэропорта, и наши бледные, наполненные выхлопными газами тела облепил никотин и жасминовые духи. Этот запах присутствовал в каждом уголке южной квартиры маминой подруги Лизы в сочетании с тонким ароматом кошачьей мочи, который почему-то исходил только от моего рюкзака. Его я случайно оставил на полу в прихожей, вместо того чтобы занести в свою новую 15-метровую обитель.
После щедрого обеда и обильного поливания слезами радости Лиза наконец-то оставила меня в покое и переключилась на маму. Чтобы немного отдышаться, я всунул два анатомических цилиндра в уши, включил музыку и с облегчением вышел из квартиры. На улице стояло непривычное для уральского парня пекло, поэтому я направился прямиком на пляж. Там, сидя на горячем песке, в очередной и, наверное, в последний раз я подумал, что жизнь, в общем-то, чертовски приятная штука.
— Привет, — сказала русоволосая девушка, присаживаясь рядом. — Как дела?
Если и были во вселенной звуки, такие же звонкие и переливающиеся, как эти, они точно принадлежали бы не живому существу.        Передо        мной же        стояла        девушка        вполне человеческого обличья. Я улыбнулся и сказал:
— Привет, Таня. Ты очень выросла. Но я узнал тебя. По голосу.
— Ты такой милый, — сказала Таня и, с вызовом повернув ко мне свой вздернутый носик, спросила: — Почему не приезжал?
— Боялся, — честно ответил я.
Почему-то в тот момент меня не удивила наша встреча. Она была настолько естественна, что мне вдруг показалось, будто мы договорились о ней заранее.
— Меня? — округлила она чайно-зеленые глаза. — Меня боялся?

— Да, немного. Но мои раны зажили, и я готов к новым морским приключениям.
— О-о-о! Я чувствую себя уж-ж-жасно виновато.
Она так и сказала «уж-ж-жасно», делая акцент на букве «ж». И ее звонкий голосок подхватило море.
— Уж-ж-жасно, уж-ж-жасно, уж-ж-жасно, — наперебой повторяли морские жители, выбрасывая звуки на поверхность. — Уж-ж-жасно.
В ней было что-то необычное, даже неземное, — как в героях из всех моих книг. Таня, так же как и я, постоянно читала. Она проглатывала книги в бесчисленном количестве любых жанров и всех авторов вперемешку. Она одинаково любила и классическую, и современную литературу. Скупала электронные книги на платформах и читала их со своего крошечного планшета. Таня не любила говорить о будущем и никогда не рассказывала о прошлом. Для нее существовало только настоящее.
— Таня, чем ты планируешь заниматься после школы? — я хотел узнать про нее хоть что-то.
— Не знаю, — небрежно бросила девушка. — Но если тебе интересно, то я уже три года учусь экстерном. Остался последний.
Меня ничуть не удивила и не смутила эта информация, ведь многие современные школьники переводились на самообразование после девятого класса, а некоторые еще раньше. Это совершенно не значило, что им было некомфортно в школе. Кто-то серьезно увлекался спортом или творчеством, и на каждодневное посещение занятий у этих юношей и девушек просто не оставалось времени. Другие с удовольствием мотались с родителями по разным городам и странам. У кого-то имелись проблемы со здоровьем. Но эта причина была далеко не на первом месте.

Глава 3

Каждый день мы с Таней проводили вместе. В первый же вечер обменялись телефонами и полночи обсуждали разную книжную ерунду в чате. Мы много гуляли, и в какой-то момент я неожиданно для себя обнаружил, что крепко сжимаю ее слегка влажную ладошку. Испугавшись, я расцепил пальцы. Таня в этот момент что-то увлеченно рассказывала. Не прерываясь, она настойчиво всунула свою кисть обратно мне в руку. На нас двигалась молодая мама с трехмесячным ребенком на руках. И за несколько метров она похожим движением всунула малышу в слюнявый рот соску, которая болталась у того на майке на прищепке. Мне это показалось забавным, и я рассмеялся, что, в свою очередь, развеселило карапуза, который с громким звуком «бпф-ф-ф» опять выплюнул соску. Таня сделала страшные глаза и потянула меня по направлению к кустам. Там, повалившись на влажную траву, я был вынужден выслушать от нее первое шутливое нравоучение о подобающем поведении в обществе. В тот миг я подумал, что готов слушать ее лозунги, какие бы они ни были, всю оставшуюся жизнь.
Несколько раз в неделю Таня пропадала. Я просто не мог до нее дозвониться: бесконечно набирал номер и слушал в трубке гудки, пока не подключался виртуальный ассистент, которого моя подруга нарекла Джоном. Он предлагал оставить сообщение. В такие моменты мне казалось, что у Тани появились новые друзья или новые сумасбродные развлечения, и она забыла о своем скучном книжном черве, то есть обо мне. Хотя опасные поступки девушка больше не совершала и ничего такого мне не предлагала, «Еще не вечер», — думал я.
На следующий день Таня никогда не оправдывалась и ничего не объясняла.
— Не было настроения, — просто говорила она.
Я же, воспитанный в интеллигентной семье, допросы ей не устраивал. «Мало ли что у девчонок в голове», — успокаивал я себя. Те дни, когда она все-таки отвечала на звонки, мы проводили очень весело: ездили по окрестностям, купались в море, много ходили и ели. В Анапе на каждом углу продавались шашлыки, завернутые в тонкий теплый лаваш. Отдельно к мясу можно было получить выложенный на бумажную тарелку маринованный лук, а также помидор и огурец, нарезанные тонкими дольками. Таня любила шашлыки, но аппетита обычно у нее не было. Я был уверен, что она специально так говорит, потому что бережет фигуру. Это была привычная отговорка моей не отличающейся хорошим аппетитом мамы, и она произносила ее и к месту, и не очень. Таня же, в отличие от моей родительницы, с горящими глазами смотрела на покрытое коричневой корочкой мясо, но клевала его, как птичка. Все остальное доедал я, чувствуя себя весьма прожорливым существом.
Таня была стройной и, на мой вкус, очень привлекательной девушкой. Невысокая, с острыми коленками и почти прозрачной, слегка тронутой солнцем кожей, она чем-то напоминала крошечную экзотическую птичку. На серьезном личике с вздернутым носом сверкали отчего-то лихорадочным блеском чайно-зеленые глаза. Ее длинные волосы теперь мало чем напоминали болотную тину, как в детстве, и были обычного светло-русого цвета с неравномерно выгоревшими прядями. Одевалась Таня ярко, я бы даже сказал, вызывающе: блестящие открытые маечки, короткие рваные шорты, сандалии на высокой подошве, иногда гольфы, бывало, из разных пар. Самыми приличными вещами в ее гардеробе были легкие шифоновые платья. Они делали мою подругу похожей на мультяшную принцессу или фею из сказки, но носила она их редко. Как я позже выяснил: по особым случаям.
На рынке в центре города продавалась разнообразная рыба: копченая ставридка, барабулька, морской окунь и еще с десяток наименований. Я был намерен, отдыхая на курорте, объедаться этими деликатесами. Но Таня про рыбу и слышать не хотела. Она фукала, нукала и всячески пыталась показать, что это не то, что она согласна употреблять во время прогулки. Один раз мне все-таки удалось затащить ее на рынок. Набив огромный пакет рыбой и такой же пакет фруктами, мы уселись в тенистом дворике неподалеку, и я великодушно положил на ее загорелую ладошку очищенные от чешуи самые сочные и ароматные кусочки барабульки.
— Фу, — сказала Таня. Лизнув один, она повторила: — Фу, — а затем с аппетитом сгрызла внушительное количество кусочков, каждый из которых был размером с мой палец.
Я, привычно чувствуя себя обжорой, съел раз в 20 больше ее, запивая соленое лакомство сладкой газировкой из пластиковой бутылки с трубочкой.
— Фу, — моя подруга снова сморщилась и закрыла глаза.
Мы еще немного посидели на лавке, и она вдруг неожиданно загрустила.
— Хочу домой. Устала, — промямлила девушка.
Она и вправду казалась уставшей. Ее глаза блестели, а лицо отчего-то немного порозовело. В тени было совсем нежарко, поэтому я подумал, что у нее температура. В Анапе случались сильные ветра, и после купания легко можно было простудиться.
— У тебя температура? — спросил я, приложив ладонь к ее лбу. Он был прохладный. — Или аллергия на рыбу? — задав вопрос, я ужаснулся своей тупости.
— Нет аллергии. Кажется, небольшая температура, — тщательно проговаривая слова, ответила она. — Мне нужно немного полежать.
— Я вызову такси. Тебе необходимо обильное питье и постельный режим.
Она как-то странно посмотрела на меня. Ее лихорадочный взгляд еще долгое время стоял у меня перед глазами.
— Хочешь, я побуду с тобой дома? Могу почитать. Ты знаешь, мне говорили, что я отличный чтец.
— Я тебе верю. Но мне надо просто поспать. Одной.
Мы сели в такси, и Таня откинула затылок на подголовник сиденья. Через семь минут она все такая же красная вышла около подъезда. Я остался в машине.
— Пока, — сказала Таня — Пока, — ответил я.

Глава 4

Я волновался. Очень. Ответить себе на вопрос «почему?» я не мог. Таня была особенная и вместе с тем самая обычная. И это сочетание лишало других девушек практически всех шансов, а меня превращало в глупого и истеричного шизофреника. В оставшийся вечер я не мог найти себе места. Метался по комнате, как раненый зверь. «Это простуда, — говорил я себе. — Это всего лишь обычная простуда». Я успокаивался на несколько минут, открывал планшет, и тяжелые мысли снова без спроса забирались в мою голову.
Ночь прошла неспокойно. Я метался в агонии, словно загнанное в угол животное. Тревожное чувство меня никак не оставляло, и я все больше и больше удивлялся своей реакции. Если бы в тот момент кто-то мне задал вопрос, люблю ли Таню, я бы удивился глупости этого человека. «Конечно! — крикнул бы я ему в лицо. — Конечно!» А потом поразился бы собственному ответу.
Утром я поднялся разбитый и первым делом потянулся к телефону. Увидев на экране гаджета «7:07», моментально принял вертикальное положение. Мама с Лизой уехали на какую-то экскурсию, а меня оставили дома присматривать за двумя котами. Барсик и Василий презрительно таращили глаза в настежь распахнутую дверь спальни. Я подозревал, что это они ее и открыли.
— Мяу, — вежливо пискнул пикси-боб Барсик. Он больше походил на мужчину, проснувшегося после корпоратива, чем на заявленную в описании этой породы лесную рысь.
— Мр-р-р-мяу, — вторил ему горластый беспородный Василий. Это был рыжий скуластый кот, готовый в любой момент обоссать мой рюкзак. Чем он ему приглянулся — для всех оставалось огромной загадкой.
Еще 13 минут ушло на то, чтобы удовлетворить аппетит питомцев. Барсик ел только куриный фарш, Василий же отдавал предпочтение сухому корму. С завистью наблюдая за тем, как они набивают свои крупные тушки завтраком, я подумал, что им, наверное, очень хочется молока. Но два кастрированных товарища брезгливо отвернулись от суповой тарелки, в которую я налил целых пол-литра, и покинули кухню.
Пять минут ушло на то, чтобы сварить кофе. У Лизы была кофемашина, больше похожая на ракету или космический корабль, потому я выудил из верхнего шкафа обычную турку. Мамина подруга называла эту посудину джезва, и накануне мы с ней даже поссорились из-за того, что она никак не хотела соглашаться с тем, что джезва — арабское название, а турка — русское.
— Много ты понимаешь, — шутливо сердилась рыжеволосая пышка, и ее огромный бюст колыхался, чем-то напоминая восточные суда, набитые золотом, из какой-нибудь сказки.
Еще пять минут помогли скоротать умывание и чистка зубов. Электрической зубной щеткой рекомендовалось жужжать две минуты, я же елозил по зубам целых четыре, пока пена не заполнила рот и не потекла по моему трясущемуся подбородку.
Экран телефона уже показывал «7:30», через плотные занавески пробивался кремово-рыжий луч, и я решительно набрал Танин номер. Ничего. Позвонил еще раз. Молчок. И еще. Джон меланхолично настаивал на том, чтобы я оставил абоненту сообщение. Меня покрыла липкая испарина, и я со всей силы швырнул телефон о стену. «Наверное, так должны выглядеть ревнивые мужья, а не волнующиеся 17-летние подростки», — подумал я, натягивая шорты». Споткнувшись об        каждого из        котов по очереди, я выслушал их вполне обоснованные претензии, засунул ноги в летние кроссовки и захлопнул дверь со стороны подъезда.
Идти было недалеко. Так же как и Лиза, Таня жила в Новой Алексеевке — на самой окраине Анапы. Здесь дорогие коттеджи с      просторными      участками      мирно      соседствовали      с      пяти-и девятиэтажными домами, построенными несколько лет назад. Наша квартира находилась в девятиэтажке, а Танина — в пятиэтажном доме на втором этаже.
Я не заметил, как оказался у ее подъезда, и очень удивился, услышав собственный истерический крик.
— Таня-я-я! — проголосил на весь двор псих внутри моего спортивного подтянутого тела. Рядом сработала сигнализация на чьей-то машине.

— Таня-я-я!!! — заорал я еще громче.
Из окон начали выглядывать соседи. Они почему-то не грозились полицией или чем-то похуже, а всего лишь со странными улыбками смотрели на меня из своих квартир.
— Таня-я-я! Выходи-и-и! — не узнавая собственный голос, я сорвался на хриплый бас.
Беспокойство, которое овладело мной, как только я впервые за это лето увидел ее красивое, но одутловатое лицо, теперь приобретало отчетливые формы. Вдруг кто-то тронул меня за плечо.
— Парень, — мужчина с огромным поджарым догом на поводке сухой теплой ладонью сжал мое плечо, — не кричи.
— Вы не знаете, в какой квартире живет Таня?
— В больнице она, наверное. Ты зря тут голосишь. И мать, и она в больнице.
— В больнице? Вот черт. Это я виноват!
— Ты тут при чем? — наморщил лоб мужчина, похожий на своего питомца. — Уже несколько лет так.
— Лет? — не понимая, что он имеет в виду, переспросил я.
— Ну да. Недостаточность у нее, — потупил глаза громила. — Почечная.
Большой черный зверь звонким лаем подтвердил слова хозяина. — В какой больнице? — стиснув зубы, проговорил я.
— Да здесь, недалеко, — махнул он рукой.
В больничном дворике было на удивление уютно, спокойно и совсем нестрашно. Я очутился в нем так же неожиданно, как и у Таниного дома. Это была городская больница — то место, которое в любом городе и каждый год выглядит примерно одинаково.
Мужчина что-то говорил про почки. Я полез в интернет.
— Как называется отделение? Из головы совсем вылетело, — бубнил я себе под нос, пытаясь набрать дрожащими пальцами слово «почки» в телефоне.
— Нефрологическое, — зазвенели тысячи колокольчиков и, ударившись о мраморный фонтан, по очереди стихли. — Отделение нефрологии, если быть точнее. Но я хожу в центр диализа, — грустно проговорила Таня.

Она подошла так близко, что я уловил носом еле заметный больничный запах.
— Привет, — промямлил я и неожиданно для себя обнял ее что было силы.
— Ай, — хрюкнула Таня.
— Ой, ты что! — бросилась к нам какая-то светловолосая женщина в легкомысленном белом сарафане. — Ты что! Аккуратно…
И обе они захохотали, как ненормальные, наблюдая за моим наливающимся краской лицом.
— Это моя мама, Вера Ивановна. А это мой очень чувствительный друг.
— Здравствуйте, — я уставился на привлекательную молодую даму, которая совершенно не была похожа на чью-то маму. Ее кожа была бледной, без каких-либо признаков загара. — Извините, это я виноват. То есть не я, а рыба. То есть я хочу сказать, что виноват я, потому что…
— Ну, здравствуй, — спокойно прервала мои оправдания Вера Ивановна, промокнув салфеткой высокий лоб. На ее лице красовался вздернутый, как у Тани, носик и чуть более зеленые, чем у дочери, глаза.
— Мамочка, ты беги, не волнуйся. Мы погуляем немного.
Вера Ивановна внимательно посмотрела на меня, улыбнулась одними уголками тонких розовых губ и, нежно тронув за плечо, еле слышно проговорила:
— Ты береги ее.
— Обещаю, — ответил я.
Мы неторопливо шагали по больничному дворику.
— Жду почку, — буднично вымолвила моя Таня, словно речь шла о чем-то привычном и не слишком ей необходимом.
— У меня есть, — ни секунды не колеблясь, сморозил я. — Это не поможет, — она взяла меня под руку.
— Почему? Я здоров! Ты даже не представляешь насколько.
— Я в курсе, — захохотала Таня. И первый раз за последние сутки я тоже улыбнулся, вспомнив о наших приключениях пять лет назад.
— У меня уже была донорская почка, мамина. Организм ее отверг. Твоя вряд ли подойдет. А еще в 17 лет ты не можешь быть донором.
— Отверг?
— Ну да, — равнодушно бросила она.
— Таня, у нас уже лечат рак, выращивают искусственные ткани и даже части тела. А тебе всего лишь нужна какая-то почка. Почему отверг? — до меня только начала доходить сказанная ей фраза.
Она одернула свою коротенькую джинсовую юбку, разгладила невидимые складки на летнем трикотажном топе на тоненьких лямках и звенящим голосом проговорила:
— Знаешь, даже если у нас научатся лечить рак в ста процентах случаев и будут выращивать органы и части тела для всех желающих, то все равно найдется человек, кому это не поможет, — и, ухмыльнувшись, добавила: — И этим человеком буду я.
Что-то тяжелое и холодное начало расти в моей груди, уши вдруг заложило, и в них во всю мощь зазвучал колокол, набатом разливаясь в моей голове.
— Ты же сказала, что ждешь почку! — Верно.
— Тогда я ничего не понимаю, — я резко остановился.
— Я так сказала на тот случай, если бы ты оказался не таким дотошным, — Таня поднялась на цыпочки и чмокнула меня в щеку. — Пойдем, ты обещал меня беречь.
К нам подбежала юркая медсестра и, протянув Тане забытую легкую джинсовую куртку, расшитую блестящими пайетками и бусинами, тронула меня за плечо. С этого момента все стали делать так постоянно. Это был какой-то особенный жест вместо бессмысленных слов и никому ненужных одобрений. Жест, который с появлением интернета забылся, исчез, растворился. Но только не здесь и не там, где проблемы существовали не онлайн, а в реальности.
«Обнимаю», — написала одноклассница в сообщении, когда я, не в силах больше держать беспокойство в себе, поделился с ней Таниной историей. «Жму руку», — ответил лучший друг, когда я сказал, что возвращаться в Магнитку не планирую, потому что бросить любимую девушку не могу. Но, если совсем честно, мне бы очень хотелось, чтобы они обняли и пожали мне руку на самом деле, а не виртуально. Именно поэтому я решил не оставлять Таню наедине с болезнью, как бы легкомысленно она сама к этому ни относилась. И чем бы это ни грозило моей собственной жизни.

Глава 5

У Тани была почечная недостаточность, и она три раза в неделю посещала процедуру гемодиализа. Это помогало, не задействуя почки, очищать кровь от вредных веществ, которые постоянно образуются в любом организме, а также токсинов, попадающих в него извне. При положительной динамике между сеансами допускались небольшие перерывы, что не исключало необходимости посещать диализ пожизненно. Из информации, полученной,       конечно       же,       в интернете, я       понял, что каждый конкретный случай уникальный и стандартной схемы лечения не существует. Одному подходит одно, другому — другое. И скажи вы пациенту с подобным диагнозом, что, дескать, вашему знакомому помогло то, то и то, он просто рассмеялся бы вам в лицо. Универсального способа не было. Организм человека совершенно непредсказуем.
— Это же медицина, детка, — паясничала моя любимая девушка. — А еще мой организм.
Три раза в неделю Таня после общего осмотра ложилась на удобную кушетку в медицинском зале на несколько человек, и к ее руке с помощью специального сосудистого доступа подключали аппарат искусственной почки. Сам сеанс гемодиализа длился несколько часов, и я решил, что буду ездить с ней на каждый. Вера Ивановна много работала и потому приняла мое предложение с чувством огромного облегчения. Для 17-летнего совершенно здорового подростка стало кошмарным открытием, что некоторых      тяжелых пациентов      на      диализ привозит машина скорой помощи или специальный автобус, а также что каждый больной имеет определенный номер, который следует называть, заказывая транспорт по телефону. Конечно, это было скорее исключение, а не правило. Многие приезжали самостоятельно, подстраивая график под учебу и работу. Видел я и тех, кто добирался на собственной машине, а через несколько часов как ни в чем не бывало запрыгивал в нее обратно. Таня же не каждый раз чувствовала себя нормально. Часто у нее понижалось давление, кружилась голова или ее тошнило. Хотя некоторые пациенты с почечной недостаточностью вовсе не посещали больницу, а     проводили     процедуру диализа дома.     Такая альтернатива называлась      перитонеальный      диализ.     Его     делали     ежедневно, причем несколько          раз          в          день,          в          домашних условиях посредством специального катетера в брюшной полости. Однако Тане такой вариант не подходил. Объяснять, почему она не хотела, а я старался не лезть ей под кожу. Достаточно было того, что ей через день лезут в фистулу — особое место на предплечье, в котором между собой соединялись артерия и вена. Такое уплотнение значительно облегчало процедуру и увеличивало скорость забора крови.
На одном из сеансов Таня попросила: — Расскажи мне сказку.
— Сказку? — я заерзал на стуле рядом с ее кушеткой.
— Да. Теперь ты у меня вместо книг. Тем более все, какие были, я уже прочитала. Хочется чего-то свежего. Например, послушать молодого автора.
— Но я никогда ничего не придумывал художественного. За школьные сочинения мне ставили четверки, и только потому, что я неплохо формулирую мысли.
— Вот и сформулируй сказку. А потом расскажи ее мне, — Таня прикрыла почти прозрачные веки.
Казалось, еще несколько сеансов, и они станут совсем тонкие. «Как бумага для выпечки», — пришло мне в голову дурацкое сравнение.
И я рассказал. А потом еще и еще. Сначала пересказывал сказки, которые слышал от мамы и бабушки, потом начал менять в них сюжеты и героев. Позже переделывал их на современный лад. Это очень веселило мою подругу, и теперь она ждала сеанс гемодиализа, чтобы услышать, чем же закончится очередная история. Сперва я придумывал сказки на ходу, а затем стал готовиться заранее. Каждый вечер закрывался в своей 15-метровой комнате, открывал макбук и создавал миры. Это были новые миры. Совершенные, страшные, милые, безумные. Разные. Иногда я так увлекался, что не замечал, как в комнату заглядывали две уже изрядно поджаренные и подсохшие на южном солнце женщины.

— Что ты там делаешь? — поднимала подкрашенные брови мама. — Играешь во что-то?
— Я пишу.
— Пишешь? Что пишешь? — округляла она свои синие, как садовые васильки, глаза.
— Для Тани, — мама с Лизой переглядывались, понимающе хихикали и, тихонько затворив двери, на цыпочках удалялись колдовать над очередным кулинарным шедевром. Они пока не знали, что моя любимая девушка неизлечимо больна.
Этим мне и нравилась мама. Она никогда не обесценивала. Что бы я ни делал, чем бы ни увлекался, для нее это было, пожалуй, важнее собственных дел. Таня была такой же. Неизлечимо больная она сочувствовала совершенно здоровым и счастливым людям. Она жалела свою маму за то, что та не спит ночами и плохо ест. Жалела медсестер и врачей в отделении, ведь им каждый день приходилось видеть чужую боль и страдания. Жалела меня, которого «в 17 лет угораздило влюбиться в инвалида». Это были ее слова. Я так никогда не думал. Девочка со смертельным заболеванием была более полноценна, чем любой пышущий здоровьем подросток, которого я встречал в своей жизни. Именно Таня научила меня мужеству и доброте.

Глава 6

— Я хочу тебе кое-что показать, — как-то сказала Таня, когда я как обычно зашел за ней утром.
— Хорошо, — отчего-то чувствуя недоброе, согласился я.
За это время из жизнерадостного хамоватого подростка я превратился в чувствительную барышню. Стал ловить оттенки не только ее настроения, но и всех подряд, включая маму, Лизу и двух котов. Таня же уже две недели ходила грустная, загадочная, погруженная в собственные мысли. «Наверное, опять придумала какое-нибудь приключение», — с сомнением подумал я и взял ее за слегка влажную крошечную ладошку. Мы вышли из подъезда, и она, глянув на экран телефона, вдруг скомандовала:
— Бежим!
Мы бросились что есть мочи. Точнее, бросилась она, а я делал вид, что едва за ней поспеваю. Такая у нас была игра. В ней у меня была роль взрослого, который ест пирожки из пластилина или понарошку пьет чай из игрушечной посуды и восхищается: «М-м-м, вкусно!». Таня как будто не замечала, что я ей подыгрываю. Я же старался создать у нее ощущение, что она самая сильная, самая быстрая и самая здоровая девушка на свете. Быстрым шагом мы «сломя голову» добрались до маршрутки и с наслаждением плюхнулись на велюровые сиденья.
— Куда мы едем? — обмахиваясь ладонью и усердно пыхтя, спросил я.
— Секрет, — ответила русоволосая девочка Таня, подтягивая на этот раз белоснежные гольфы.
— Красивые… высокие носки, — восхитился я. — Ты прекрасно знаешь, что это гольфы.
— Нет, я не знаю. Честно, — я пытался держать лицо. Она прыснула:
— Да ну тебя.
Люди в маршрутке заулыбались, глядя на наши детские, но такие уже взрослые шалости.

Она обняла мою руку и опустила пахнущую молоком голову мне на плечо.
— Устала? — тяжёлое чувство беспокойства царапнуло в желудке. — Все в порядке. Просто мне хорошо.
Я чмокнул ее в лоб.
— Ой-ой! Ты совсем как моя мама, — не без удовольствия заулыбалась Таня.
— Я официально ее правая рука. — Ой уж, — зевнула она.
Анапа удивляла количеством галечных и песчаных пляжей. В каждом населенном пункте была собственная оборудованная зона отдыха. Пляжи начинались с Бугазской косы, а заканчивались на землях Малого Утриша. Территория вдоль кромки моря раскинулась на целых 70 километров. Развитая транспортная инфраструктура позволяла без     труда     добраться до     любого живописного уголка на побережье. Славилась Анапа и дикими зонами отдыха, до которых в 2028 году добраться можно было уже практически без труда.
Выйдя из маршрутки, Таня вызвала такси через приложение, и очень скоро мы увидели маяк. Он возвышался на склоне, а под ним шла полоса каменистого берега, к которой вел удобный крытый спуск, оборудованный совсем недавно. Это с печалью в голосе мне поведала 16-летняя девочка в гольфах.
— Почему тебя это расстраивает? — спросил я.
— Потому что на земле скоро не останется мест для уединения, — раздраженно буркнула она.
Мы спустились вниз и очень долго шли вдоль линии пляжа по небольшим острым камешкам и мелкой гальке, которая забивалась в открытую летнюю обувь. Таня предусмотрительно обула сандалии         на огромной         рельефной подошве, я же утром опрометчиво нарядился в матерчатые перфорированные кроссовки.
— Мы ищем что-то конкретное? — я начал терять терпение. Ее загадочность и немногословность будоражили мое и без того изрядно истерзанное сердце.
— Увидишь, — виновато улыбнулась Таня, и я в очередной раз мысленно отругал себя за несдержанность.

Наконец мы дошагали до совершенно пустынного места, где я понял, что означает книжное выражение «только я и море». Таня села на тряпичный рюкзак, а я плюхнулся рядом прямо на гальку. Перед нами все так же простиралось чарующее Черное море. Каменистая полоска суши уходила вправо и влево. А где-то за нами на горе возвышался черно-белый маяк. Это имело некий сакральный смысл. Устремленная ввысь башня служила путеводной звездой для моряков. И, как оказалось, маяк был «башней надежды» и для Тани.
— Хочешь, я расскажу тебе сказку? — сделав небольшой глоток воды из бутылки, спросила Таня. С собранными в высокий хвост волосами в белом шифоновом платье в мелкий горошек она была удивительно похожа на принцессу из диснеевских мультиков.
С трудом оторвав взгляд от ее хорошенького носика, который мне особенно нравился в профиль, я мужественно ответил:
— Давай.
— Это волшебное место, — начала она шепотом, переходя на торжественный тон. — Легенда гласит, что один раз в год в Троицкую неделю любой, кто заходит в эти воды, превращается в русалку. Они живут в этой части моря на самой глубине, потому что любят темноту. По осени русалки залегают в подводные норы и спят там до мая. Когда же становится совсем тепло, они переселяются ближе к берегу в свои хрустальные замки. А еще русалки живут 300 лет и никогда не болеют.
— Таня…
— Не перебивай, — одернула она меня. — Русалки обладают чарующими голосами и помогают морякам, терпящим бедствие. И они умеют исполнять желания.
— Я не понимаю, к чему ты клонишь? — несмотря на жару, меня знобило.
— Скоро та самая неделя, и я превращусь в русалку.
В первую минуту я подумал, что ослышался или просто схожу с ума. Но она смотрела на меня своими, отчего-то вдруг ставшими янтарными глазами, и я понял, что она говорит серьезно.
— Таня, я прочитал огромное количество книг и знаю, что есть много разновидностей нимф. У каждого народа своя легенда. Например, в восточнославянской мифологии считается, что русалками становятся утонувшие девушки, которые не успели выйти замужем.

В русалочью неделю они бегают по полям, качаются на деревьях, воруют мелкий скот и могут защекотать первого встречного до смерти. Но это все из области мифов и легенд, — я вскочил на ноги.
— Знаешь, — вдруг сиплым голосом произнесла Таня, — в книгах также сказано, что с пересаженной почкой можно жить. А еще, — она внезапно сорвалась на истерический плач, — что после трансплантации человек может вернуться к полноценной жизни.
— Прости, — в носу у меня защипало. — Прости, пожалуйста. Я идиот.
Она вдруг резко выпрямилась, бросилась ко мне и обхватила тоненькими ручками за талию, сжав со всей силы. Выбившиеся из хвоста русые пряди развевались на ветру и щекотали мое лицо. Сквозь тонкий трикотаж футболки поло я почувствовал тепло ее слабого дыхания.
— Ты есть то, во что веришь. Я верю в русалок, — она отняла мокрое лицо от моей груди. — А ты верь, во что хочешь.
— Я верю. Я верю в русалок, — по-дурацки оптимистично заявил я. — И даже видел одну.
— Правда? — улыбнулась Таня.
— Конечно, — что-то внутри у меня разбилось, и тысячи мелких осколков рассыпались по моему нутру. Они попали в сердце, проткнули легкие, оцарапали печень, а некоторые прошли через горло по пищеводу и осели в желудке. И если со временем раны, хотя и саднили, уже не кровоточили, то из желудка осколки не исчезли уже никогда.
— Значит, ты со мной? — она посмотрела в мои мутные от боли глаза.
— Я с тобой — ответил я. — Но дай мне еще немного времени. — Я не понимаю…
— В следующем году мне исполнится 18, и я подпишу согласие на пересадку тебе своей почки. Ты же знаешь, что пару лет назад стало возможным не только кровное и посмертное донорство.
— Да, я читала. Но это бесполезно. Как ты не понимаешь?! Мой выход — диализ пожизненно. Организм все равно отвергнет орган. Хроническое отторжение.
— Ты есть то, во что веришь. Сама же говорила. Пожалуйста.

— Год — это очень долго, — с сомнением произнесла будущая русалка.
— Год — это ничего, по сравнению со всей жизнью. Подумай о маме. Подумай о нас, в конце концов, — мое скуластое лицо горело, и я знал, что выгляжу в этот момент очень грозно. И совсем не похожу на книжного червя.
Она задумчиво взглянула на меня, поджала розовые крошечные губки и зачем-то потерла пальцами абсолютно гладкий лоб. Теперь она смотрела испытующе, будто хотела понять: я говорю серьезно или просто тяну время? Мои глаза стали черными. Страшными. Так случалось, когда я злился или о чем-то переживал. Тяжелый взгляд напугал ее. Он пугал всех, кто попадался мне под горячую руку или пытался со мной спорить. Таня даже слегка отпрянула назад, словно под воздействием невидимой силы. Я погрузил пальцы в волосы и откинул назад уже значительно отросшую челку. Посмотрел на нее исподлобья.
— Мне нравится эта прическа. Она добавляет тебе серьезности, — Таня вдруг улыбнулась.
Мне же в тот момент было не до смеха. Если честно, о смехе я забыл, как только встретил Таню в это лето.
— Хорошо, — вдруг сказала она. — Только твоя почка вряд ли подойдет. Шанс на нашу совместимость крошечный. А на то, что орган приживется, еще меньше.
— Почка подойдет. Давай просто попробуем.
— Только ради тебя, — согласилась она и тут же добавила: — и мамы.
Я сглотнул. Во рту стоял металлический привкус крови.
— Ты… — Таня неожиданно расплакалась. — Господи! Хорошо, что я не покалечила тебя в 12 лет.
Мы расхохотались. Она истерически. Я сквозь слезы.

Часть вторая. Моя любимая — русалка.

Глава 1

В своей беде мы с Таней были не одиноки. В Анапе функционировало много центров, где проводился гостевой диализ. По предварительной записи и после предоставления необходимых документов можно было пройти спасительную процедуру в одном из них всем приезжим. Это было очень удобно для тех больных, кто путешествовал, гостил у родственников, друзей или приехал в Анапу на отдых. В городской больнице тоже было отделение диализа, где его делали не только взрослым, но и детям всех возрастов.
Там мы познакомились с Пашкой и Диной. Павлу было 20 лет, и он сопровождал на гемодиализ свою 11-летнюю сестру. Раньше я слышал, что дети с почечной недостаточностью прекрасно живут, вовремя получая лечение. Однако со временем стало ясно, что наш мир отвратительно неидеальный. Дине диагноз поставили в год, и следующие шесть лет жизни она провела в больнице. Из них 137 дней — в реанимации. От смерти ее спас перитонеальный диализ. Но шесть перитонитов и больничный сепсис все осложнили. О возможности пересадки почки родители девочки узнали только спустя два года, а еще через два получили направление на операцию. Они приехали в Анапу, чтобы подготовиться к трансплантации в недавно построенном Центре трансплантологии и искусственных органов.
Дина была костлявым, болезненного вида ребенком, который мало улыбался. Ее грустные оливкового цвета глаза каждый раз напоминали мне, что мир жесток и в нем слишком много больных детей. Девочка носила красивые летние платья, и ее белокурые волосы всегда были собраны в аккуратную прическу, состоящую из какого-то немыслимого количества косичек. Казалось, что таким образом       родители       пытаются       оградить       дочь       хотя бы от сочувственных взглядов. Но, если честно, наряженной в модное платье Дине я сопереживал еще больше. Пашка же относился к ситуации философски и все время что-то нажимал в тоненьком серебряном планшете.

— Пишу приложение. Уже нашел инвестора, — загадочно сообщил он, когда я подсел к нему в больничном дворике.
Мне, практически отвыкшему от общения со здоровыми подростками, было очень интересно, что за приложение он разрабатывает. В любое другое время я не обратил бы на Пашку никакого внимания, но в той ситуации он для меня был как поезд в счастливое беспроблемное прошлое.
— Хочу создать медицинскую базу данных. — Расскажи подробнее, — попросил я.
— Ну-у-у, — белобрысый Паша пухлыми пальцами ловко подцепил язычок жестянки с пивом. — Понимаешь, ведь некоторые люди совершенно ничего не знают о своих возможностях. Вот взять хотя бы нас. Взять Дину. Трансплантацию изначально нам никто не предлагал.
— Серьезно?
— Абсолютно, — делая внушительный глоток, Пашка по-взрослому поджал мясистые губы.
А дальше я услышал подробности, которые еще больше утвердили меня во мнении, что мир далек от совершенства. Диализ младенцам у нас стали проводить еще в 1980-х. В начале нулевых в России была создана сеть детских диализных центров. Они были щедро раскиданы по всей стране, но вместо того, чтобы поддерживать детей в ожидании трансплантации, губили их. Ведь в этих лечебных учреждениях пересадку не делали. А в единственном в то время трансплантационном центре, наоборот, не было возможности для диализа. Дети жили благодаря процедуре два-три года, а потом умирали.
— Но лично я считаю, что до недавнего времени больницам было выгодно диализировать малышей. Во всем виноват хваленый полис ОМС, который, я уверен, не только покрывал расходы, а еще и приносил отделениям приличную прибыль. Направлять ребенка на трансплантацию было невыгодно, — допивая напиток, с горечью произнес Павел.
Я стоял, не в силах вымолвить ни слова. Они подступали к моим губам, но южный ветер засовывал их обратно в глотку. В этот момент в голову пришла мысль, что если бы я оказался на Танином месте, то, наверное, стал бы русалкой уже давно. Сразу.

— Вот такие пироги, — помолчав, добавил друг. — Спорим, ты об этом даже не думал?
— Не думал, — честно признался я. — Но ведь в России до недавнего времени существовала только родственная и посмертная трансплантация. А сейчас…
Я обвел рукой больничный дворик, как бы говоря, что все меняется, медицина шагает вперед. Я бы мог воспроизвести еще с десяток общепринятых фраз, которых за свою жизнь слышал немало.
— Верно. Мы продвинулись вперед. Только у Дины все равно будет бабушкина почка. Ждать более подходящую времени нет. — Как думаешь, на сколько ее хватит?
— Может, вам повезет больше, чем нам с Таней, — от души пожелал я.
— Может. В любом случае, если бы мы не потеряли столько времени, то ситуация сейчас могла быть совершенно иной. Для таких, как мы, я и создаю приложение. Это будет электронный справочник и руководство к действию в одной программе. Также в ней будут актуальные адреса, телефоны, свободные места и даже чат всех действующих в России медицинских учреждений.
— Пашка! Это очень круто. Ты молодец, что такое придумал, — восхитился я.
Несмотря на то, что в последние годы качество медицинских услуг в России стало лучше, были такие «но», которые от технологий не сильно зависели. Донорские почки не всегда являлись спасением — органы часто отторгались. Иногда у пациента имелись аномалии, при которых трансплантация была невозможна. Тем более если где-то прибывало, то где-то и убывало. Посмертной пересадки на всех не хватало, а пожертвование почки часто оборачивалось осложнениями для самого донора. Ведь оставшуюся приходилось щадить.                Я                ждал                того                времени, когда страна начнет выращивать искусственные органы для всех нуждающихся.
— Этого не случится никогда, — смеялась Таня. — А если и произойдет, то меня уже не будет. Возможно, кому-то повезет больше.
Я подружился с Павлом, и пару раз в неделю мы устраивали пешие прогулки по городу, дышали морским воздухом, ели вредную еду, до одури плескались в море и жарились на пляже. Иными словами, делали все то, что могут позволить себе два относительно здоровых парня. И каждый раз мой упитанный товарищ брал с собой пару жестянок пива, а иногда по пути докупал еще несколько.
— Может, не стоит так налегать на спиртное? Я слышал, что пиво снижает уровень половых гормонов, — как-то я решил поумничать.
— Ха, — оживился Паша. — Вот и славненько. Детей я точно не хочу. Догадываешься почему?
Я, конечно, догадывался.
С Таней мы тоже разговаривали о детях.
— Странно делать вид, что в мире все прекрасно, — рассуждала она. — Ребенок — это как игра в русскую рулетку.
— Но ведь счастье материнства ни с чем не сравнимо. Наверное, — робко предположил я.
— Серьезно? Скажи это моей маме. И их, — она махнула рукой, имея в виду, вероятно, Пашу и Дину.
Я не знал, что на это ответить.
— А если бы у тебя были здоровые почки, а у меня… пусть даже одна почка?
— Я не знаю, что бы я думала, окажись в такой ситуации. Но тебе точно нужны дети.
— Мне? — я поднял брови. — Я не хочу детей ни от кого, кроме тебя.
— Это ты сейчас так думаешь. А потом они у тебя обязательно появятся. Подумай хотя бы о маме. Она и так места себе не находит из-за этой твоей почечной авантюры.
— Вообще-то, я тоже пострадал. Скоро пострадаю, — я шутливо приобнял ее за талию.
Конечно, я заметил, что Таня всегда сбрасывала себя со счетов. Мы ждали моего совершеннолетия, чтобы произвести трансплантацию, но она все равно говорила о себе так, будто скоро умрет. И в какой-то момент я перестал ее переубеждать. Еще более странным казалось то, что мы с ней научились смеяться и шутить, стоя на пороге чего-то очень плохого. Я удивлялся этому и не находил ответа, как такое возможно. Почему? Зачем? Для кого? А потом я неожиданно понял.

Чтобы жить, нужно иметь мужество. Оно появляется даже против нашей воли и желания. В каждой маме больного ребенка, в каждом больном ребенке мужество постепенно вырастает. Такие дети встают, улыбаются бескровными сухими губами, берут прозрачными пальчиками цветные карандаши и подставляют вены для катетеров. Родители ходят в магазины, покупают одежду и игрушки тем, кого, возможно, завтра не станет. Они готовят завтраки, обеды и ужины, смотрят телевизор, читают книги, придумывают немыслимые истории о том, как все вместе куда-то поедут. Бабушки и дедушки стараются не плакать, коротая время за сериалами и играя со здоровыми внуками. Братья и сестры не просят новые игрушки, не капризничают. А врачи… Врачи лечат и стараются не перестать чувствовать хоть что-то. Мужество растет и     крепнет     каждый     день. Это трудно, несправедливо и чертовски больно. Но ведь никто не обещал, что будет легко. Никто не говорил, что будет просто.
«Все мы приносим жертвы, — думал я. — Кто-то жертвует орган, кто-то — душу, а кто-то — жизнь. И здесь не определить, чья жертва важнее».
                ***
Анапа была, кроме всего прочего, детским морским курортом. Мелководное море здесь омывало 40 километров песчаных и 10 километров галечных пляжей. В городе располагалось огромное количество реабилитационных центров, и с недавнего времени попасть в них могли все желающие, причем не только летом. Среди обычных отдыхающих и обычных здоровых детей каждый день, гуляя с Таней по городу, я видел малышей с ДЦП, задержкой развития, после черепно-мозговых травм,     аварий, с различными отклонениями и патологиями. Их неспешно вели за руку или толкали коляску с ними улыбающиеся загорелые мамы, которые уже настолько смирились со своей участью, что научились радоваться просто солнцу и просто морю. Таня всегда очень дергалась, как-то скукоживалась, когда нам попадались такие семьи. Я не понимал, кого она жалеет больше: детей или их родителей.
— Многим детям, мне кажется, совершенно без разницы. Их любят, о них заботятся. А некоторые даже не понимают, что с ними что-то не так. Теперь представь, насколько тяжело родителям. Был здоров, а потом … — она картинно развела руками, — получите. А инвалиды с рождения.… Это страшно! Я никому не пожелаю такой судьбы.
— Таня, но ведь детям тоже плохо. Смеяться над инвалидами перестали не так давно. А боль. Им же больно.
— К боли привыкаешь. А вот душевная боль — — это другое.
В этот момент я осознал, что людям, находящимся по разные стороны одной и той же стены, не дано понять друг друга. Больным детям кажется, что их родители несчастны, что они сожалеют о том, что у них такой ребенок, что они мучаются, плачут ночами и корят себя. А матерям и отцам жалко самих детей, и каждый новый прожитый ребенком день — огромное счастье для них. Насколько         проще         было         бы в         таких         ситуациях, если бы люди могли объяснить, что они на самом деле чувствуют. Ведь Танина мама, наверное, тоже по-своему была счастлива. Когда она смотрела на нашу пару, ее лицо озаряла надежда, которую она чувствовала острее, чем любой другой родитель. Таня же, как мне казалось, больше притворялась несчастной. Она много читала, училась дома. У нее был я. Мы гуляли, смеялись, дурачились. Наши отношения можно было назвать, пожалуй, даже более полноценными, чем у некоторых обычных юношей и девушек. Только иногда Таня затихала. На ее лице вдруг появлялась маска отчаяния, и я понимал, что посреди всего этого подросткового веселья она вспоминала о маме. И со стороны за этим было очень тяжело наблюдать.

Глава 2

Как отнеслась моя мама к решению пожертвовать почку? Если я скажу, что она отреагировала спокойно и не пыталась меня переубедить, то это будет наглой ложью. Начну с того, что мама нервно восприняла даже то, что я так и не уехал из Анапы после каникул.
Мне нравилось на юге. В сентябре я приступил к учебе в университете онлайн. Слушать лекции можно было, даже сидя на берегу моря. Или в кафе. Эта возможность доступного и бесплатного высшего образования открыла для многих подростков еще несколько лет назад буквально заколоченные двери. Многие мои школьные друзья разъехались по российским городам и благодаря такому формату обучения могли работать и реализовывать самые разные проекты. Я же жил в Анапе, и моим проектом была Таня. Здесь не было никаких крупных промышленных предприятий, а значит, и вредных выбросов, к чему я привык в Магнитогорске. Не было утреннего смога и не пахло горящим мусором.
В какой-то момент мама перестала противиться тому, что я остался с Таней. Наверное, она надеялась, что я передумаю или что мы поссоримся, и ее сын вернется домой. Имея в наличии две здоровые почки.
Почти за год я узнал про русалок все. Пожалуй, я мог бы стать русалковедом или даже культурологом, фольклористом, этнографом, а возможно, и ученым-биологом. Но я решил стать писателем.       Литература       была       тем, что       помогало мне сохранять здоровый рассудок. Ведь не у каждого 17-летнего парня любимая девушка хочет превратиться в русалку. Мне было не с кем этим                поделиться.                Пожалуй,                единственным, кто был способен это понять, являлся дед. Но он умер, когда мне исполнилось 15. Будь он жив, почесал бы свой гладко выбритый подбородок и произнес:
— Сказал, что любишь? Расшибить в лепешку, но слово сдержи. А нет? Тогда держи свой рот на замке.

А «люблю» я сказал за этот год не раз и не сто раз, а, наверное, тысячу. Это слово для меня означало поддержку. Я был готов поддержать Таню в любой ситуации, что бы она ни придумала и ни собиралась совершить. Но это абсолютно не означало, что я бы отреагировал нормально на увлечение наркотиками или подобными глупостями. Это была чернь. Та, в которую я заходить был не готов даже во имя любви. Таня же просто хотела стать русалкой. Какая малость. Подумаешь, моя девушка — русалка. И я ее в этом поддерживаю. «Простите, а в вашей городской больнице есть психиатр?!» — хотелось крикнуть мне, но я зажимал себе рот.
В марте 2029 года мне исполнилось 18 лет. Но подготовкой к трансплантации мы с Таней всерьез занялись еще в то злополучное лето, когда она сообщила о своей затее с превращением в русалку. Нельзя было просто прийти, подписать документы и через пару недель уже щеголять без почки. Подготовка к процессу в последние несколько лет упростилась, но все равно занимала минимум три месяца. Нам же ничего не оставалось, как жить этими мыслями почти год. Операцию по избавлению меня от органа должны были проводить лапароскопически, поэтому за свое здоровье я практически не беспокоился. Больше меня волновало Танино самочувствие. Но она исправно посещала онлайн-занятия в школе и процедуру гемодиализа, на которой три раза в неделю я рассказывал ей заранее написанные истории. Спустя несколько месяцев моими слушателями были все пациенты центра, находившиеся там в одно время с Таней. В определенный час я садился на стульчик перед несколькими медицинскими кушетками, на которых лежали больные, открывал макбук и читал. Так им было легче переносить неприятную многочасовую процедуру.
Моя группа крови оказалась совместима с Таниной. В чем я никогда и не сомневался. Кроме того, у меня не было никаких заболеваний, проблем со здоровьем и травм. Еще в 2023 году в России донорские почки можно было взять у родственников, умерших людей или человекообразных обезьян. К 2026 году у каждого совершеннолетнего гражданина появилась возможность пожертвовать свой орган кому угодно — разумеется, добровольно и только бесплатно.

Для человека, утратившего функцию почек, подготовка к трансплантации заключалась только в одном — подойти к ней как можно     более сохранным. Тане     необходимо     было     следовать рекомендациям врача и неукоснительно выполнять план лечения. Пропускать      гемодиализ      запрещалось, препараты      принимать требовалось неуклонно. Наша жизнь стала похожа на санаторно-курортное      лечение.      Мы      с Таней      соблюдали      режим сна и бодрствования, оба питались исключительно диетически, и я даже вернулся к занятиям спортом.
Лиза настолько прониклась нашей ситуацией, что разрешила мне остаться у нее на такой срок, который потребуется. Мне даже казалось, что если бы не мама, наша гостеприимная хозяйка предложила бы мне остаться в Анапе навсегда. А то и вовсе переехать к ней с Таней. Одной в трехкомнатной квартире ей было скучно, а жить с кем-то в паре Лиза не хотела. И наша история лишний раз подтверждала ее слова: «От любви одни неприятности».
Мама вернулась обратно в Магнитогорск через два месяца, как и планировала, и они с бабушкой наперебой звонили мне каждый день, предлагая еще раз все хорошенько обдумать и взвесить. Я не злился на них за это. Ведь, будь у меня ребенок, я бы сделал все возможное, чтобы его органы остались при нем. По крайней мере, попытался бы. Мне же исполнилось 18 лет, и слова родственников пролетали мимо меня, разбиваясь о стену, которую я сам воздвиг. Наверное, тогда мне хотелось совершить подвиг во имя большой и светлой любви.
Врачебная комиссия выдала нам положительное заключение, и в конце марта нас направили в центр, где мы должны были ожидать операцию по пересадке. Удивительно, но сама операция оказалась самым простым действием из всей цепочки медицинских мероприятий и процедур как до, так и после. Она прошла успешно, и Таню перевели в реанимацию, где она провела меньше недели, после чего вернулась в отделение пересадки органов. Таня никогда не жаловалась, но писала мне, что ей дают обезболивающие препараты и иногда она просит даже увеличить дозу. Ей также назначили гемодиализ, чтобы «запустить» мою почку в ее организме.

Я по-прежнему поддерживал связь с друзьями и бывшими одноклассниками из Магнитки, и в первое время все они задавали мне один и тот же вопрос: «Что я чувствую, после того как мой орган оказался в другом человеке?» По правде говоря, я не чувствовал ничего, кроме беспокойства. От Веры Ивановны я узнал, что новая     почка не     дает     мочи. Это     означало,     что Тане требовалось возобновить гемодиализ, чтобы нормализовать работу канальцев, из которых состоит орган. Теперь, кажется, и о почках я знал все.
— Заставляют ходить, — сетовала моя отважная девушка по телефону.
И я радовался, как ребенок, что она просто жива, а ей делал внушения, словно она на самом деле была моим ребенком.
— Ты просто зануда, — вздыхала Таня и шла выполнять свои процедуры: вертеться в постели, дышать и кашлять.
Одним из возможных осложнений после пересадки была пневмония, поэтому пациентам нужно было переворачиваться и откашливаться, чтобы в дыхательных путях не скапливалась мокрота.          Кроме          того,          Таня          носила          специальный бандаж для живота и компрессионные чулки, из-за которых у нее чесались ноги, и ее это ужасно раздражало.
— Потерпи еще пару недель, — успокаивал я подругу. — Скоро ты сможешь вернуться к нормальной жизни.
Через три недели мы с Верой Ивановной забрали Таню домой. Это событие по ощущениям было схоже с выпиской из роддома. У меня была двоюродная сестра Надя, и я прекрасно запомнил, каким стерильным все было в квартире, когда мы привезли ее туда с малышом. На первых порах она постоянно мыла руки с мылом, не пускала домой кашляющих и чихающих гостей, а в общественных местах надевала маску. Как будто у нее дома появился не новорожденный человек, а оголенный орган без кожи. Меня это ужасно смешило, поскольку мне казалось, что подобные танцы перед ребенком неуместны. Для Тани же такие меры предосторожности были необходимы. На восстановление иммунной системы после трансплантации требовалось около года. Таня легко могла подхватить вирусы или активировать те, которые попали в организм ранее. В ее случае это было, мягко говоря, нежелательно.

— Ты знаешь, что у меня снова может быть ветрянка? В детстве я была похожа на зеленого леопарда, — задорно говорила она, и я не понимал, что в этом было веселого.
Если я скажу, что жизнь пошла своим чередом, то, конечно же, солгу. Каждый день Тане требовалось большое количество процедур, которыми обычный человек очень часто пренебрегает. В этот список входили личная гигиена, уход за полостью рта, уход за катетером и бесконечная уборка в помещении. Следить нужно было абсолютно за всем, и теперь я видел Веру Ивановну исключительно с тряпкой в руках.
Через месяц у Тани появилось немного сил, почка работала, и мы все наконец-то выдохнули. Врач составил график визитов в центр, который пообещал сократить, если девушка будет соблюдать рекомендации, хорошо себя вести и чувствовать.
Что до меня, то через месяц после трансплантации я уже практически восстановился. Предполагалось, что в моей жизни после пожертвования органа тоже будут некоторые ограничения. Мне предстояли контрольные обследования, диета, отказ от одного, другого, третьего, питьевой режим и много чего еще. Но это была ерунда, по сравнению с тем, какие сложности ожидали бы меня, не будь у меня Тани.

Глава 3

Возвращаться в Магнитогорск насовсем я не собирался. Тане зимой исполнилось 17, и мы решили подождать до ее совершеннолетия, чтобы узаконить свои отношения. Разговор про русалок она больше не заводила, и я немного расслабился. Мама по-прежнему звонила каждый день, и я понимал, что бросать ее не имею права. Конечно, она никогда не ставила меня перед выбором, но я чувствовал, что должен хотя бы ненадолго появиться у себя дома. Ведь в последнее время я занимался только здоровьем, по сути, постороннего мне человека. Собственная семья тоже нуждалась во мне.
— Приезжайте вместе, — как-то совсем жалобно в середине июня попросила мама.
— Мам, мы не можем так рисковать, — виновато выдохнул в трубку я.
— Но ведь все прошло благополучно. У нас большая квартира, есть машина. Медицина ничуть не хуже. Полный город иностранцев с комбината.
— Если что-то случится, я себе этого никогда не прощу.
— Я понимаю, сынок, — ее голос задрожал. — Приезжай один. Хоть ненадолго. Я очень соскучилась.
И я поехал. Таня отнеслась к моему решению положительно. Она и так чувствовала себя виноватой в том, что я остался без одной почки, а еще и вынужден был куковать в чужом городе. Она так и выразилась: «куковать».
— Со мной все будет в порядке. Не переживай, — моя мужественная подруга закатила глаза. Этим она хотела показать, что мы с Верой Ивановной излишне беспокоимся.
— Я буду писать тебе каждый день, — мыслями я уже был где-то у стойки регистрации.
Не знаю, отдавал ли я себе отчет в том, что Таня была не самым стабильным человеком в психическом плане после такой значительной процедуры. Да и       оценивать       либо анализировать ее слова и поступки к тому времени я устал. Ее настроение менялось по десять раз в день, и нам с Верой Ивановной приходилось прилагать множество усилий, чтобы не сорваться. Я практически перестал спать, и у меня периодически потягивало то место, где когда-то сидела почка. Поэтому в тот момент я принял единственное верное для себя решение, чтобы не развалиться на части окончательно, и просто сбежал. Сбежал домой. Многие не посчитали     бы     это     побегом,     но в     моей собственной реальности все было именно так. Я по-прежнему был на связи круглые сутки, писал      ей      всякие      глупые      нежности      и      посылал разные дурацкие фотки. Но настроение у меня поменялось, и я боялся признаться себе в том, что снова ехать в Анапу мне не хотелось.
Сойдя с трапа самолета и получив багаж, я ощутил, как меня накрыло знакомыми ароматами промышленного города: все эти бензапирены, формальдегиды, диоксиды, оксиды и прочие соединения. Я скучал, очень скучал. Навстречу бежала мама. Она бросилась мне на шею, и я почти почувствовал вкус соленых слез, капающих из ее васильковых глаз на мои летние ботинки.
— Мамочка, — я никогда не отличался сентиментальностью, но все же последние полгода были не самым легким испытанием для подростка.
Мы погрузились в машину, и всю дорогу мама хлюпала носом, вытирая глаза тыльной стороной ладони. На дворе стояла майская погода, и на ней была маечка без рукавов и болотного цвета джоггеры. Да, теперь я знал, как называется вся эта модная женская       одежда.       С возрастом       мама начала       полнеть, но сейчас она        выглядела просто        худышкой.        Скулы на      ее      лице      обозначились      еще      больше.      Движения стали суетливыми и немного нервными. Ее правая рука уже была совершенно мокрая от слез, и я положил ей ладонь на плечо.
— Обещаю, что со мной все будет в порядке, — я попытался ее утешить.
Она посмотрела на меня и благодарно улыбнулась. В этот момент мы чуть не врезались на светофоре в какой-то внедорожник.
— Хочешь я куплю тебе машину? — отдышавшись, спросила она. — Ты же еще в 16 лет сдал на права.
Я не хотел. Конечно, авто было бы очень кстати, но я не мог брать деньги у мамы. Увидев, как она суетливо паркует свой минивэн перед зданием аэропорта, я вдруг отчетливо понял, что теперь сам должен заботиться о ней. О ней и о бабушке. А еще о Тане. О Вере Ивановне, Лизе и двух ее котах.
Раз в неделю я покупал животным корм. А Лизе приносил эклеры и влажное тирамису в пластиковом стаканчике, которое она обожала. Численность моей семьи значительно выросла за прошедший год. И хоть меня никто и ни о чем не просил, иначе поступить я не мог. Я был как супергерой из фильмов, которые любила смотреть Таня. Она постоянно говорила, что я чем-то на них похож.
— Тот же задранный нос, — хихикала моя подруга в кулачок.
Но любому супергерою нужен отдых. Чем я и собирался заняться у себя дома в ближайшее время. О возвращении в Анапу я пока думать не хотел. Обратный билет с открытой датой в телефоне постоянно напоминал мне ощущениями где-то в кишечнике, что я поступаю как трус.
— Это круче, чем армия, — шутили друзья, с которыми я встретился в тот же вечер.
Я поддерживал контакты с лучшим другом Вадиком из младшей школы, двумя одноклассницами и двумя братьями из секции дзюдо, которую исправно посещал несколько лет. Ребята были знакомы друг с другом, и мы часто где-нибудь зависали вместе.
Девчонок звали Ульяна и Варя, и они были похожи как две капли воды. Одинаковые темно-синие глаза, осветленные длинные волосы и губы, которые они красили каким-то специальным образом. Одевались они, на мой взгляд, тоже странно: слишком короткие юбочки или шортики, но при этом мешковатый верх и грубая обувь. В моде я не сильно разбирался, но разве что за исключением        названий.        И        расскажи        они        мне, в чем заключался смысл их облика, я вряд ли бы понял.
Вадика я знал с детского сада. Кудрявый пухлый весельчак участвовал во всех мероприятиях, где бы они ни проходили. Он был моим лучшим другом, и я ценил его за умение не копаться в чужой душе и не лезть под самую кожу.
Братьев звали Артур и Женя, что меня всегда забавляло. Были они словно вылепленные разными детьми из пластилина. Артур был темноволосый невысокий паренек восточного типа, а Женя за последний год перерос брата на полторы головы, и его светлая башка напоминала фонарь на темной улице. Всем непосвященным было крайне любопытно, как родные братья могут быть настолько разными. Но сундучок с секретом отворялся просто, стоило только увидеть их родителей. Артур был копией мамы, а Жене передались папины черты. Все было банально, как и многое из того, что происходит в жизни.
Такая нехитрая компания организовалась вечером на пороге моей квартиры, и я написал Тане, что немного погуляю с друзьями, пожелал ей спокойной ночи и зачем-то перевел телефон в беззвучный режим.
Мама одолжила нам машину, и мы шумной гурьбой забрались в ее минивэн, чтобы отправиться в тур по ночным заведениям города. Начались расспросы. Девчонок интересовало, можно ли Тане с таким заболеванием рожать, а парней волновало, как у нас с «этим делом». Я ответил, что рожать с нашим уровнем медицины можно и никакого «этого дела» у нас еще не было. Во-первых, Тане только недавно исполнилось 17, а во-вторых она была не самой здоровой девушкой на свете. На меня смотрело пять пар непонимающих глаз и в них читалось скорее осуждение, чем понимание или сочувствие. В какой-то момент я даже подумал, что в чем-то они правы, ведь миллионы людей совершенно не озадачены проблемами тех, кто болен, и осуждать их за это бессмысленно.
— Я не знаю, уверен ли я в своем выборе, — сказал я вслух, хотя никто из них меня об этом не спрашивал. Я посмотрел в салонное зеркало. Четверо друзей жались друг к другу на заднем сиденье. По их лицам было ясно, что обсуждаемая тема для них слишком громоздкая и тяжелая. Да и разве можно было их за это осуждать? Только Вадик, сидевший справа от меня, грустно смотрел в окно. Он один меня понимал. В последнем классе у него умерла мама. От рака. Сначала она не знала, а потом просто не успела.
Молча мы добрались до клуба «Амстердам». В зале стоял синий полумрак, по полу клубился прохладный дым, громко долбила музыка, а с потолка падали разноцветные круги света. Мне пришло в голову, что и через 20 лет в ночных клубах будет все одинаково. Крики и громкая музыка постепенно расслабили мозг, усыпив бдительность, и я сам не заметил, как на моих губах отпечаталось что-то липкое и приторно сладкое на вкус. Варя, закинув тоненькие ручки за мою шею, смотрела на меня своими синими прожекторами. Отстранившись, я разглядел в них какие-то неестественные переходы. «Линзы, — подумал я. — А Тане их носить небезопасно после трансплантации», — пришло мне в голову. И чтобы хоть на секунду прогнать из головы, ставшие невыносимыми мысли, я жадно вцепился Варе в губы.
Через несколько минут нас обступили ребята, и в хмельном восторге мы прыгали в клубе до самого утра. Я — в режиме энергосбережения, прихлебывая что-то безалкогольное, они же — под завязку заправленные текилой. Утром добрый водитель, то есть я, развез парней по домам. Варя и Ульяна каким-то образом остались ночевать в моей комнате. Разумеется, ни в клубе, ни потом, уже дома, ни о какой Тане я даже не вспоминал.

Глава 4

— Сынок, — мама утром постучалась в комнату. — Там Вера Ивановна.
Я поднял сонную голову с подушки и сначала не понял, кто такая Вера Ивановна и что ей нужно в такой час от меня. На глаза мне попалась крошечная пятка, выше которой скромно поблескивал аккуратный тонкий браслетик. Еще не вынырнув из глубокого сна, я не мог сообразить, какого черта на моей ноге делает девчачье украшение. Приподняв одеяло, чтобы рассмотреть ногу получше, я с удивлением обнаружил, что конечность принадлежит не мне. Распластавшись под моим одеялом, на животе лежала показавшаяся мне лохматой куклой Варя. Рядом же, к моему ужасу, свернулась калачиком Ульяна. Обе девушки были совершенно голые. Обалдев, я сел на кровати и уставился на мамин телефон, которым она трясла в руке.
— Танина мама, — шепотом сказала моя родительница, с опаской косясь на одеяло.
Я окончательно проснулся.
— Алло, — сказал я хриплым голосом и закашлялся.
— Таня пропала, — без предисловий тихонечко заскулила в трубку Вера Ивановна.
— Как пропала? — одной рукой я натягивал под одеялом важную часть гардероба.
— Она не ночевала дома. Вначале я не поняла. Я пришла и думала, она спит. А утром она не вышла завтракать. Я в комнату, а ее нет, — тщательно выстраивая предложения, лепетала женщина.
Я держал телефон и чувствовал, как обе мои руки становятся ватными, будто они чужие.
— А телефон? — задал я глупый вопрос. — Она не берет трубку. Вы не ссорились?
— Нет, кажется. Ничего такого. Я скоро прилечу, — добавил я и нажал отбой.
На пороге комнаты стояли обитатели нашей квартиры с круглыми глазами. Мама в легкомысленной ночной сорочке держалась за косяк, а за нее ухватилась сгорбленная бабушка в розовом халате. Она была уже совсем старенькой, поэтому походила на маленькую девочку в своем этом любимом розовом халате, который обернул ее целых два раза. Мама обняла ее за плечи. Стоя в дверях, они, не моргая таращились на воронье гнездо из белых волос, которое виднелось из-под моего одеяла. Через несколько минут они одновременно перевели на меня свои глаза: мама — синие, бабушка — почти прозрачные голубые. Я не знаю, что они хотели сказать, но я прочитал в их взгляде что-то вроде того, что я попал.
— Бедная девочка, — промолвила бабушка. — Ей-то каково? Вот говорили тебе: с собой надо было брать. Мы бы за ней тут присмотрели.
— Может, она просто гуляет, — огрызнулся я, пытаясь нащупать под одеялом свой телефон. Гнездо зашевелилось.
— Ну, конечно, гуляет, — вздохнула бабушка. — Как бы беды не вышло.
— Ой, ба, ну не нагнетай, — я наконец нашел плоский телефонный аппарат.
Сердце готово было пробить мои ребра, выскочить на пол и запрыгать по паркету. Владелицы гнезда пробудились. Затаив дыхание, они прислушивались к разговору, по-прежнему пряча головы.
— 24 пропущенных, — побледнел я. Мамины глаза увеличились в размере.
— Я слышала, что у таких пациентов бывают совершенно разные страхи. Представь, какая нагрузка на подростка. Ты уехал, веселишься. Она и напридумывала себе всякого, вот и ушла из дома, — мама вдруг заплакала.
— Ирочка, ему и так сложно. И у него тоже была операция. Давай надеяться на лучшее, — пытаясь не смотреть на вертеп в моей кровати, произнесла бабушка. — А сообщения есть какие? — задала она странный для своего возраста вопрос. — Мой Яков, сколько ни злился, всегда для меня записочки оставлял.
Я открыл мессенджер и увидел еще с десяток непрочитанных сообщений. Сначала шли вопросы о том, как там мои друзья; потом Таня писала, что соскучилась; а затем шли размышления о том, что мне не нужен инвалид, ведь есть другие, здоровые. Вероятно, она имела в виду двух моих одноклассниц, которые настороженно перешептывались под одеялом. Я протянул телефон бабушке.
— Да я не разберу, чего она тут понаписала-то!
— У нее истерика, — задумчиво проговорила мама, читая Танины опусы. — Пойдем подтвердим дату вылета.
— В моей комнате, — специально для девчонок громко уточнила бабушка. За одно это я был готов носить ее на руках всю жизнь.
Все, что происходило дальше, я помню плохо. Сначала я куда-то бежал, шел, потом опять бежал, сидел, шел и бежал. В голове постоянно мелькали мысли, настойчиво выталкивая надежно спрятанное чувство вины на свободу. Как я мог не понимать, что больше всего был необходим Тане сейчас, когда мы все почти преодолели?
— Со мной все будет в порядке, — сказала она перед моим отъездом. И я даже не заметил ее страха, который сквозил в каждом звуке этой фразы.
                ***
Таня всю ночь просидела на берегу моря и вернулась домой утром. К вечеру у нее поднялась температура. Об этом мне сообщила ее мама, когда я взмыленный и подавленный топтался за порогом ее комнаты. Сама Таня разговаривать со мной не хотела.
— Малыш, ну ты пойми. Я с ребятами поехал в клуб. Ну зачем мне там телефон? — делал я жалкие попытки оправдаться, дуя в щелочку ее двери.
Наконец она вышла из комнаты, и я увидел, как она повзрослела за эти два дня, пока меня не было.
— Не за что извиняться. Не твоя вина, что ты хочешь жить нормальной жизнью и проводить время со здоровыми людьми. Я все понимаю. Отвези меня, пожалуйста, в больницу, — понизив голос, попросила она. — Мама и так всю ночь из-за меня не спала.
Почка окончательно отторглась, не протянув в Танином организме и двух месяцев. Процесс начался еще до того, как Таня просидела на холодных камнях всю ночь. Иногда мне казалось, что она это сделала специально, зная, что рано или поздно это все равно случится. Я читал много книг и научных материалов о             жизни             после             трансплантации, и у     меня     была     надежда на     иммуносупрессорную     терапию, при которой обещали выживаемость моей почки в ее теле до 88 – 94 процентов. Плохая новость заключалась в том, что с каждым годом этот показатель снижался бы еще на пару процентов. Но это были цифры, которых можно было достичь в условиях идеального     эксперимента.     Я     же     давно     понял,     что     ничего стопроцентного и гарантированного в человеческом организме нет. Все врачебные прогнозы были приблизительными и неоднозначными. Как это будет в каждом отдельно взятом случае, не знал никто.
— Все зависит от настроя, — любил повторять врач.
И я, кажется, осознал, что это значит. Таня сама не верила в благоприятный исход. Уж слишком много негативных примеров было у нее перед глазами. Она считала, что глупо надеяться на чудо.
У Тани оставался вариант пожизненного диализа на аппарате. Несколько часов в неделю было достаточно, чтобы поддерживать ее организм годами. Процедура проводилась в центре в несколько смен, даже ночью, и это значительно облегчало возможность некоторых пациентов вести более или менее полноценную жизнь. Но можно ли ее было называть полноценной, если лечение требовалось пожизненно. Поэтому советовать ей что-либо и уж тем более критиковать ее любой выбор я не имел абсолютно никакого права. Кроме того, я считал, что сам виноват во всей этой ситуации. По настоянию врача Таня посещала психолога, но тот не находил у нее отклонений. Она была совершенно нормальной и адекватной девушкой. Таня снова ходила на диализ, и я не заметил, как на дворе наступил июнь, а потом началась русалочья неделя, о которой я, откровенно говоря, забыл еще прошлым летом.

Глава 5

Таня ждала до последнего. Она все так же исправно делала все процедуры, соблюдала диету, гуляла со мной по набережной рано утром и читала книги. Она все так же фантазировала, подыгрывая маме, когда та планировала ее будущее. И даже ответила согласием на мое предложение пожениться, когда ей исполнится 18.
Вместе с тем Таня как-то успокоилась и, что ли, смирилась. Сначала я подумал, что это касается пожизненного диализа, но, вспомнив свою поездку в Магнитогорск и ее взгляд при нашей встрече, я понял, что на это можно не надеяться. Она ждала июля и именно поэтому послушно выполняла все рекомендации и предписания. Так бывает, когда знаешь, что скоро плохое время закончится, растворится, забудется. А раз оно прекратится, то ты вполне можешь позволить себе еще немного потерпеть. Мой неудачный отпуск в Магнитогорске мы никогда не обсуждали. Я не считал, что могу облегчить свою совесть, перекинув груз переживаний на другого человека. Пашка, с которым мы по приезде очень сблизились, думал по-другому.
— Я считаю, что от любимой девушки скрывать ничего не стоит. Расскажи правду, иначе она сама надумает в сто раз больше.
— Куда уж больше, — вздыхал я.
— Она имеет право знать, что ты здоровый парень с потребностями и желаниями говорить не только о болезни.
— Зачем ей эта информация?
— Пусть знает, — пространно отвечал друг, и в такие моменты я понимал, почему у него нет девушки и очень мало друзей.
Паша был из той породы людей, которые считали, что все вокруг должны все знать. Он никогда не кривил душой и выливал всю информацию на собеседника, как три ведра ледяной воды без перерыва. Человек не успевал перевести дух и отдышаться, пока у Пашки не заканчивалась информация, которой ему было важно поделиться. Мне даже казалось, что если слушатель упадет без чувств, то мой друг не бросится ему на помощь, пока не договорит. «Но, возможно, другой человек не создал бы такое гениальное приложение», — оправдывал я его.
Дине пересадили почку от бабушки, и девочка уже вовсю каталась на велосипеде и улыбалась во весь свой лягушачий рот.
— Я очень за вас рада, — сказала Таня маме Дины. И я понял, что она на самом деле была счастлива этому обстоятельству. Намного больше, чем когда у нее появилась моя почка.
Как-то, прогуливаясь вдоль моря, я ни с того ни с сего почувствовал, что пляж накрыло запахом рыбы, тины и болота. Через несколько секунд наваждение развеялось, и я вспомнил про Танину сумасбродную идею стать русалкой.
Ритуал превращения должен был состояться в полнолуние, недалеко от праздника Ивана Купалы, который отмечался в 2029 году с 6 на 7 июля. Я совершенно не разбирался ни в фазах луны, ни в знаках зодиака, ни в чем-либо подобном и поэтому позвонил бабушке. На ее прикроватной тумбочке всегда лежал лунный календарь, и в конце года она исправно заказывала себе новое издание. Когда я был маленький, по нему она пересаживала цветы, а позже, потеряв интерес к растительности, за завтраком сообщала нам, чем грозит новый день и как его лучше провести. Дед всегда смеялся и называл ее «моя Ванга». Бабушка же закатывала глаза и терпеливо объясняла ему, что Ванга к календарю никакого отношения не имеет.
Я набрал ее номер и сообразил, что легко мог бы посмотреть информацию в интернете, но уж очень мне хотелось поговорить с мудрым человеком. В том, что бабушка была мудрой, у меня сомнений не было.
— А зачем тебе? — с подозрением спросила она.
— Ну, знаешь, Таня верит во всякое такое… — не говоря ничего конкретного, пролепетал я.
— В какое «такое»? — бабушка задала вопрос голосом Эркюля Пуаро.
— Ну, там разные водяные и тому подобное.
— Ты можешь объяснить нормально? Не замечала за тобой привычки мямлить, — она теряла терпение.
— Понимаешь, Таня считает, что может превратиться в русалку, — выпалил я, не веря в то, что способен это произнести.
На том конце повисла гробовая тишина.
— Ба, ты там как? — осторожно поинтересовался я. — Ответь просто: ты в это веришь? А может, все женщины немного того?
— Того, — передразнила меня бабушка. — Верю я. У нас в деревне русалка унесла одну девочку. Ее мать постоянно пила, а дочь даже покормить забывала. Один раз, в июле, она взяла ее с собой на берег и уснула, после бутылки-то. Девочка и исчезла. Думали, утонула. А та возьми да появись через 15 лет.
— Как это? — я сжимал трубку потной ладонью.
— А вот так это. Никто не знает. Не было, и вот на тебе, появилась.
— Да, может, это не она была? — не поверил я.
— Да как не она, если я тебе говорю, что она. Не один ты такой умный. Люди-то не дураки. Юбку задрали девке-то, а там пятно родимое — такое же, как и у девочки было.
— А что потом? Зачем вернулась-то? — с сомнением в голосе спросил я.
— А что потом.… Потом у нас с Яковом Ирочка родилась, и мы в город переехали. Знаю только, что мать с того момента и капли в рот не брала. Завязала с водкой.
— Я бы тоже завязал, — попытался съязвить я. — Но мне кажется, что это байки.
— Может, байки, а может, и нет, — философски изрекла бабушка, а потом, подумав, добавила: — Знаешь, что скажу. Ты свою Таню береги. Смирится она, научится жить, пообвыкнет. В жизни же по-разному бывает. А умереть-то — это самое легкое, это никогда не поздно.
— Да уж, — выдохнул я, в очередной раз, поразившись тому, насколько проницательной была моя бабушка.
6 июля 2029 года по календарю луна убывала. Я все еще надеялся найти способ отговорить Таню от ее ужасной идеи, хотя понимал, что с нежеланием жить вряд ли что-то удастся сделать. Накануне я позвонил ей, чтобы сообщить про луну, но она ответила, что это не имеет значения.
— Расскажи мне про ритуал, — попросил я, сидя на подоконнике и созерцая, как здоровые счастливые дети катаются под моими окнами на электросамокатах.
Предварительно нужно было наломать веток липы, березы и дуба. Из них сооружали венок, вплетая морские водоросли, и водружали его на свою голову. А дальше следовало войти в воду. Я перерыл огромное количество литературы, но описания подобного ритуала так и не нашел. Таня сказала, что никто не станет рассказывать о подобном. Во-первых, потому что у русалок нет гаджетов, а во-вторых, все подростки с нестабильной психикой тогда бросятся превращаться в русалок. На вопрос, откуда в таком случае о ритуале узнала сама Таня, она не ответила. Я догадывался, что это она придумала специально для меня, ведь никто не будет стоять и смотреть, как твоя девушка заходит в море, чтобы утопиться.     А     вот превращение     в русалку —     другое     дело. Подсознательно я это понимал, но, чтобы не потерять Таню, цеплялся за каждую возможность. И пусть она была совершенно нелепой.
— Русалкой может стать не каждая, и есть вероятность просто утонуть, захлебнувшись в соленой воде, — заговорщически донеслось из моей трубки.
— А если ты тоже просто захлебнешься? — привычно подыграл я.
— Не захлебнусь. Я верю. Я знаю, что русалка выберет меня, — на полном серьезе ответила Таня.
Постепенно, незаметно для себя, я и сам поверил в русалок. И если год назад я прочитал огромное количество литературы, где опровергалось существование нимф, то сейчас находил множество подтверждений реальности этих существ. Отговаривать Таню было бесполезно. Она бы все равно исполнила задуманное, только тайно, и я бы навсегда утратил надежду. А еще я не мог допустить, чтобы она ушла одна. Но главная причина была не в этом. Я уповал на то, что она передумает.
Наверное, я предпочел бы забыть, а лучше никогда не знать о ее намерениях. Но я не мог ее покинуть. Таня всегда поддерживала меня, в каждом начинании, в каждой неудаче и радости. Она никогда не отходила в сторону. Как я мог поступить иначе?

Глава 6

Танина мама иногда выходила в ночные смены в больнице, и в эти сутки Таня оставалась одна. Я же всегда на ночь возвращался в Лизину квартиру. Во-первых, моя девушка сильно уставала и к вечеру уже в буквальном смысле валилась с ног. Во-вторых, я не хотел доставлять Вере Ивановне лишнее беспокойство. Мне хотелось, чтобы ее мир был стабилен, и она не забивала свою голову еще и мыслями, которые касались бы нашей пары и глупостей, которые ребята нашего возраста могут натворить. Мы проводили все дни напролет вместе и успевали вдоволь насладиться друг другом. Дом же была территория только ее и мамы. Но сейчас я думаю, что     она преследовала     и     другую     цель. Таня не желала, чтобы подозрения после ее исчезновения легли на меня. Поэтому я крайне редко бывал у нее дома. Она пыталась предотвратить большие      неприятности,      считая,      что      ее      болезнь      и      так разрушила уже целых три жизни: мою и наших мам. Себя в расчет она почему-то не брала.
Накануне праздника Ивана Купалы я специально договорился провести вечер с Пашкой. Мы закинули палатки во внедорожник его      отца и      затарились      в      ближайшем магазине замаринованным      мясом      в      герметичной      упаковке, а       также       темным пивом.       Затем       под       моим       чутким, но скрытым руководством выбрали место неподалеку от маяка, где Таня собиралась обратиться в русалку. Людям с одной почкой пиво и жирная еда были противопоказаны, но Павла сей факт совершенно не огорчил. За вечер он опрокинул восемь банок напитка, заел их килограммом шашлыка, оставив мне мою куриную грудку с овощами на гриле, и победоносно захрапел. Казалось, природа отняла часть здоровья у Дины, чтобы наградить им ее брата. И, на мой взгляд, распоряжался он им совершенно безответственно.
О том, что Пашка проснется и не обнаружит меня, я совершенно не беспокоился, ведь четыре литра крепкого пива для его 80     рыхлых килограммов были губительной     дозой,     которая гарантировала, что двигаться в ближайшее время он не сможет. С собой мы взяли двухместную палатку с «прихожей» и отдельной зоной для стола. Со стороны она была похожа скорее на дом, чем на прибежище для туристов. Мангал я затушил, чтобы не привлекать лишнего внимания, а костер мы не разводили. Открытый огонь уже давно был под запретом в любое время года.
До маяка я добрался за несколько минут на велосипеде, который обнаружил в багажнике. Таня же приехала на место заранее на автобусе, чтобы не вызывать такси и не привлекать внимание. Ей потребовалось дополнительное время, чтобы спуститься по крутому склону и дойти до моря. Венок мы сплели заранее. Ее миниатюрная                фигурка                с                растрепанными волосами отчетливо выделялась на фоне ночных волн. Моя Таня мирно сидела на песке, и казалось, что девушка просто нашла уединенное место, чтобы погрустить или подумать в одиночестве. Я бросил велосипед в кустах и, спустившись к пляжу, легкой трусцой добежал до нее.
— Привет, — сказала ее спина. — Я думала, что ты не придешь. — Я же обещал, что всегда буду с тобой.
Она встала, поднялась на цыпочки и обвила своими худенькими загорелыми ручками мою шею.
— Прости. Из-за меня ты потерял столько времени. И почку.
— Тебе не нужно извиняться, — у меня в носу защипало, и я задышал глубже, пытаясь не выдать свой дрожащий голос. — Может, через год?
— А через год ты скажешь, что еще через год. И еще, и еще. Так пройдет вся наша жизнь.
— Ну и пусть пройдет. Ну и ладно. Мы же любим друг друга?
— Конечно, — она дотронулась губами до моей щеки и повторила: — Конечно, любим.
Мое сердце стучало как сумасшедшее. В какой-то миг я подумал, что ей ни в коем случае сегодня нельзя заходить в воду, потому что мое сердцебиение распугает всех морских нимф. Кажется, я даже улыбнулся, понимая насколько абсурдны мои мысли.
— Не переставай писать, — снимая легкую хлопчатобумажную маечку, сказала Таня. — Обещай, что станешь великим писателем!
— Разве я могу такое обещать? — я удивлялся ее спокойствию.
— А ты обещай, — как маленькая, она топнула ногой. — Обещай, обещай, обещай. И еще. Присмотри, пожалуйста, за мамой.
— Обещаю.
— Что обещаешь? — уточнила она, стягивая белые джинсовые шорты.
— Что присмотрю за мамой. — А еще?
— Обещаю, что стану великим писателем, — я закатил глаза. — Таня, это какой-то абсурд!
— Ты есть то, во что веришь, — повторила она свою любимую фразу.
— Ну а как… а когда?.. — я никак не мог сформулировать вопрос. — Как ты узнаешь, что я стала русалкой?
— Да, — сморгнул я некстати появившуюся слезу.
— С октября по март русалки уплывают зимовать. А в остальное время… — она не закончила мысль.
— Ты должен просто верить в меня и в себя тоже. И еще: не вини себя. Это мой выбор и моя жизнь. Пусть даже с рыбьим хвостом.
Она сняла крошечные трусики и сложила одежду в небольшой пакет с зип-застежкой. Венок она торжественно водрузила на голову.
— Я выбросила телефон в море. А от этого, — она протянула мне сверток, — избавься. Обещай, что не будешь поливать мои вещи слезами. Ну, посмотри на меня.
Стоя передо мной обнаженной с дурацким приспособлением на голове, она взяла мое мокрое лицо в ладошки и, закрыв глаза, поцеловала в губы.
— Я люблю тебя. И спасибо за все.
— Таня.… Подожди… — я не смог договорить. Мое сердце разорвалось на части.
Эта хрупкая девочка научила меня главному: в первую очередь думать о других. И мне не было никакого дела до собственных чувств, когда я знал, что ее душа разлетелась на кусочки. Она развернулась и, игриво потрогав воду пальчиками, шагнула в море. Я сидел на берегу, и в моих невидящих глазах расплывался ее силуэт. Таня оглянулась как-то совершенно по-детски, неуклюже помахала мне рукой и, зайдя по пояс, нырнула с головой. Венок из веток и водорослей остался на поверхности. В какой-то момент я даже разглядел под водой блестящий хвост. Но что я мог увидеть на самом деле? В моих глазах было море. Море из слез.
                ***
Через 10 лет я получил недостающую почку. Она была выращена специально для меня. Такая же, как прежде, даже лучше. После трансплантации я лежал в больничной капсуле и сквозь прозрачные стенки смотрел на город. За панорамными окнами индивидуальной палаты горели вечерние огни. Это был Питер. Наш с вами город.
С тех пор прошло уже много лет. Я полюбил этот мегаполис. Я и сейчас люблю его. Это мой город. Здесь прошла большая часть моей жизни, и я всегда с радостью возвращаюсь сюда. Но ежегодно в конце марта я покидаю его. Сначала я это делал на поезде или самолете, позже на автомобиле, а потом в собственной электрокапсуле. До сентября я живу в Анапе, на побережье, где более полувека назад девочка с русыми волосами вошла в воду. Я жду Таню. Я пишу. Пишу для нее. 62 года назад она сказала, что у русалок вряд ли есть гаджеты и электричество. Поэтому я пишу бумажные книги.

Эпилог

Виктор замолчал. 400 разноцветных глаз не моргая смотрели на мужчину. В этой аудитории никогда еще не было такой звенящей тишины. Он рассказал им историю. Свою историю.
— Вы есть то, во что верите, — задумчиво вымолвил профессор. От его едва заметного жеста ладонью одна часть стены вдруг
начала терять цвет, а потом и вовсе стала прозрачной. Он встал на небольшую плоскую платформу около импровизированной лекционной          стойки,          приподнялся          над поверхностью пола и через мгновение оказался уже за пределами аудитории. Там ему нужно было пересесть в личную капсулу, которая через несколько минут доставит его на побережье. Ведь завтра 1 апреля. Он будет ждать Таню. Как ждет ее уже 62 года. Он будет ждать и писать для нее бумажные книги. Потому что у русалок вряд ли есть гаджеты и электричество.
Он всегда ждал ее. Он писал для нее. Он помнил, что она обожает бумажные издания. Да и вряд ли русалки разбираются в электронике. Вдруг когда-нибудь она выйдет из моря и узнает, что он стал писателем с мировым именем, стал легендой. Она захочет прочитать то, что он сочинял только для нее на протяжении стольких лет. Каждый апрель Виктор привозил для нее одну книгу и оставлял ее в ячейке на пляже. Раньше это был обычный камень, придвинутый к углублению на склоне. Но со временем он оборудовал для этого специальное хранилище. На сегодняшний день в нем лежало 60 книг. По одной каждый год, начиная с 2030-го. Скоро к ним прибавится еще одна. Иногда он листал их, и ему даже казалось, что страницы покоробились, будто от мокрых пальцев.
В современном мире бумагу уже почти не производили. Проще было достать почку, чем чистый лист из древесины. На смену привычному материалу пришло волокно, которое было очень дорогостоящим, поэтому книги в печатном варианте издавались редко       и не       все       писатели       удостаивались       этой чести. Но     его     произведения     были     напечатаны,     все     до     единого. Каждое из них было написано в этой самой бухте. Он творил только здесь. В остальных местах редактировал, дорабатывал, правил, что-то менял, но не писал. Первую книгу он начал в ту ночь, когда Таня по официальной версии пропала. Ее так и не нашли. Он никому не сказал, что в тот день она была с ним. Нет, Виктор не боялся. Точнее, боялся, но совсем не того. Он не хотел потерять надежду на то, что она все-таки превратилась в русалку и уплыла. Он любил ее, любил все 62 года, которые не видел и еще до этого несколько лет. Он любил ее с того самого дня, когда она, еще совершенно здоровая, раздвинула траву и сказала ему:
— Привет.
                ***
И однажды он увидел свою Таню.