Арчи, Арчи ко мне!

Август в этом году стоял особенно хмурый. Тучи висели низко, тяжело нагруженные, тёмные. А температура не поднималась выше тринадцати градусов. Сутки напролёт накрапывал мелкий, монотонный дождь, не внушая никаких особых ожиданий на сухую тёплую погоду, которая обычно наступает в начале сентября, перед затяжной холодной осенью немного радует солнышком, возвращая в лето, обманывая. Так было много раз в жизни Аркадии. И в тот год тоже. Но лето в сентябре приходит уже с другими красками: золотистыми, оранжевыми, красными… кроваво-красными.

В парке около больницы из тёмного фигурного кирпича, построенной ещё, вероятно, в прошлом веке, было на редкость немноголюдно. День посещений, но дождь всё портил. По дорожкам гуляли больные в куртках поверх пижам, под зонтами, родственники с отрешёнными озабоченными лицами. Толкали перед собой коляски, прогуливаясь, и периодически поглядывали в сторону больницы — погода не способствовала долгим прогулкам, но находится в здании было тягостно.

Тяжёлая дубовая дверь больницы открылись, и из неё вышел пожилой доктор — вид у него был классический, не ошибёшься: крепкий с виду, на переносице очки в старомодной круглой оправе, небольшая седая бородка, белый халат под распахнутым пальто. Доктор направлялся в соседний корпус и явно спешил. Ему наперерез бросился мужчина, толкавший перед собой инвалидную коляску. В широкополой шляпе, в длинном кожаном плаще — раньше мужчина, видимо, был внушительнее, может, даже выше ростом, и как-то органичнее смотрелся в этом щегольском ковбойском наряде, но не сейчас. Сейчас он выглядел поизносившимся.

— Профессор, у нас есть хоть один-единственный, маленький шанс? — взмолился мужчина в широкополой шляпе, обращаясь к доктору. Его поседевшие развесистые усы, больные глаза и осунувшееся серое лицо выдавало крайнюю озабоченность.
Профессор остановился и долго, нахмурившись, рассматривал мужчину, а потом и больного в инвалидной коляске. Вспомнив детали, он почесал шею под бородой и прищурился, о чём-то раздумывая. Не в его правилах было давать родственникам тяжелобольных пациентов ложные надежды.

— Я не святой, вы понимаете? Придётся, может быть, идти на крайние меры. Готовы? — спросил он, а потом шёпотом добавил: — Некоторые из них уже никто не применяет. Они признаны жестокими… Этика, знаете ли.

Мужчина в шляпе, потирая нахмуренный лоб, кивнул в качестве согласия. Он готов был рискнуть и пойти на поводу у этого, возможно, даже сумасшедшего профессора, который всегда шёл против системы. «Светилу науки» не раз смещали с высоких должностей, ссылали в провинцию, но потом исследование, оглушительная статья в Science — и снова признание. Его имя его до сих пор звенело…

— Если не поможет… возможно, что не поможет… Боюсь, это последний шанс. А знаете, желание выздороветь должно родиться внутри, в самом сердце, и вытаскивать из болезни, вытаскивать. Помните Мюнхгаузена? Болезненно, да, упрямо и неотвратимо. Должен появиться свой внутренний доктор, желание воскреснуть к жизни.

— Я надеюсь, профессор… Мы все эти годы надеемся. Мы готовы молиться, чтобы он появился…
 
***
Последние дни Аркадия была сама не своя — голова побаливала, ноги поднимались с трудом — даже в пространстве она ориентировалась неважно. К новому месту она всегда привыкала долго. Кровать неудобная, подушка твёрдая, луна ночью светит в лицо… И дождь. Иногда она чувствовала своё родство с дождём — унылым, холодным и неприветливым. Одежда казалась отсыревшей и неуютной. Спасал шарф. Широкий мягкий шарф, подаренный профессором, но ноги всё равно мёрзли, а из носа то и дело лилось.

Она снова не выспалась и двигалась по длинным коридорам больницы, рывками, как блуждающий нерв, немыслимой какой-то траекторией. Блуждающим нервом её прозвал профессор. Это с его подачи она когда-то решила стать врачом.

«Блуждающий нерв — как точно! У него, что в голове, то и на языке. Но он в меня верит. Говорит, что из меня получится отличный специалист. Профессор поставил передо мной неразрешимую задачу. И что? Как я собираюсь выпутываться? Что нужно сделать, какое чудо совершить, чтобы вывести в ремиссию этого безнадёжного пациента? Вот оно настоящее испытание! А может, он меня обманывал, когда вдруг стал расхваливать? А сам избавиться хочет. Думает, привязалась к нему, как муха. Нет. Да нет же! Если бы хотел избавиться, не возился бы так… Но… уже две недели прошло с начала терапии, а мне так и не удалось сдвинуть ситуацию с мёртвой точки. А кто бы смог? Никто бы не смог. Понять бы, почему он прячет лицо под шляпой… Я слишком уж самонадеянна. Всё из-за похвалы профессора. А ведь от результата терапии зависит очень многое. Очень многое. И эти старые книги… Пока теория никак не подтверждается практикой. Профессор недоволен. Эти старые книги, что он мне дал… Как они могут помочь? Прошлый век. Невозможный ворчун постоянно тычет мне в мои ошибки. Повторяет каждый день одно и то же. Одно и то же! Будто я маленькая неразумная девочка. Где же он? Рабочий день уже начался. Говорит, нужно зреть в корень… И где этот корень? Все эти старые методы лечения из книги давно запрещены. Что он вообще имеет в виду…» — размышляла она, переходя из коридора в коридор.

Аркадия зашла в ординаторскую и, не обмолвившись ни с кем словом, надела белый халат с инициалами «АА», взяла из шкафа толстую потрёпанную папку — историю болезни пациента и также молча вышла, чувствуя на себе многочисленные придирчивые взгляды.

— Они мне завидуют. Никто не удостоился чести работать с профессором…— сказала Аркадия шёпотом, выскальзывая в дверь, словно вор. Врачи в ординаторской действительно смотрели на неё косо. — Кто они, а кто я!

Утро. Завтрак уже разнесли, и пациенты молча стучали ложками в своих палатах. Не было слышно криков, стонов и воплей — привычных звуков больницы, без которых не обходится ни один день.

— Аркадия, — окликнула её медсестра, — садись поешь, девочка моя.

Немолодая полноватая Варвара была иногда грубой, но доброй... Пациенты её любили, хотя и получали порой тумака за свои капризы. Это не касалось буйных и тех, кто жался в угол, пугаясь каждого шороха. Таких Варвара, старшая медсестра, жалела. Аркадия сделала для себя вывод, что медсестра скорее добрая, чем злая: побольше бы таких.

Они съели по тарелке овсянки. К каждой порции по обыкновению прилагался маленький кусочек масла и тонкий ломтик белого хлеба. Варвара намазала масло на хлеб, откусила и произнесла:

— Вкуснятина, — причмокнула, и голос её, разносясь эхом, как стойкий аромат овсянки, окутал полупустую больничную столовую. Аркадия тоже откусила хлеб и долго его жевала. Она не понимала, как это работает, но, если жевать тщательно, голова почти перестаёт болеть. Помогает также холодное оконное стекло — если прижаться к нему лбом. Но этого не стоит делать здесь. Нужно держать лицо.
Их отделение считалось элитным и находилось в научно-исследовательском корпусе больницы. Несколько палат, особо комфортабельных предоставлялось за плату, и больные здесь чувствовали себя не в пример лучше, чем в других отделениях больницы. Аркадия бывала там вместе с профессором: душно, в каждой палате по 10–15 пациентов. Варвара почему-то называла их симулянтами.

Ушные перепонки взрывались от каждого звука, но Аркадия старалась не обращать на это внимание. Жевание скоро поможет. Если кто-то не будет так сильно стараться. За соседним столиком нервная злая старуха словно специально стучала ложкой о край железной миски. В дальнем углу мужчина ел кашу, будто всасывая её через трубку. И смотрел с интересом, как на это реагирует Аркадия.

Она закрыла глаза:

«Раз, два, три, четыре…» — сосчитала до ста, как научил отец ещё в детстве, а потом спокойно доела остатки каши.

Варвара тоже закончила есть, встала, взяла тарелки — свою и Аркадии, поставила на тележку и пошла по палатам собирать посуду. Скоро тележка заполнилась грязными тарелками, и Варвара закатила её на кухню, где работница, тихая как мышка, уже включила кран. Аркадия почувствовала тошнотворный запах распаренной хлорки.

С трудом, но она выдержала и это испытание: мерный шум воды, колёса тележки… они вихлялись, спотыкаясь на каждом шве напольной плитки, тарелки плясали, отыгрывая такты металлического многоголосья. Аркадия поспешила вслед за Варварой — та уже скрылась в процедурном кабинете и раскладывала разноцветные пилюли в пакетики, собираясь разнести их по палатам.

Некоторые пациенты, как правило, буйные, находились отдельно от других — в наблюдательных палатах под постоянным присмотром санитаров. «Не в носу поковырять, не спрятаться от любопытных глаз…» — проходя мимо, подумала Аркадия. Её пациент тоже ещё недавно находился именно в такой. Буйным он не считался, поэтому профессор, сразу после назначения и знакомства с пациентами, настоял на переводе его в обычную палату с гладкими, окрашенными светло-зелёной краской стенами и окном. Считал, что солнечный свет однозначно пойдёт пациенту на пользу. Только вот дожди… косые дожди. Их словно несло с холодного севера, навевая зябкость.

Выйдя из столовой, Аркадия вдруг захотела одёрнуть юбку: по привычке или от этой неприютной сырости, но вместо юбки обнаружила просторные хлопковые синие брюки, удивилась, но быстро собралась, закинула конец шарфа за спину — так будет теплее — и пошла прямо по коридору в палату сто двадцать восемь.

«По левую руку десять шагов — процедурный кабинет. Варвара уже что-то пишет, сидя за столом. Душевая по правую руку — двадцать шагов… Кабинет профессора тоже слева — тридцать шагов…» Аркадия каждый день ходила по одному и тому же маршруту, считая шаги. Постоянство успокаивает. Мимо прошёл, опираясь руками на каталку, довольный чем-то медбрат. Он хитро улыбался, склонив голову набок. Его Аркадия не любила: всезнайка и выскочка. Он припарковал каталку у стены и отворил дверь сто двадцать восьмой палаты входя. В наступившей тишине больничного коридора металлический перезвон ключей у него на поясе бил по ушам. Последние дни все звуки стали резче. Рвал перепонки даже стук каблуков и скрип входной двери.
Аркадия зашла в душную, тесную, наполненную болью палату. Свежий зелёный цвет стен немножко спасал — иначе бы Аркадия и вовсе задохнулась.

— Как у нас сегодня дела?.. — сказала она вполголоса, скорее себе, чем пациенту или медбрату, который уже стоял в положении готовности.

«Горилла, как есть горилла. Скажи ему слово, и он побежит вязать, крутить, впихивать таблетки — слишком резвый и слишком бесчувственный…» — подумала она, сторонясь медбрата.

— Окончили курс гидротерапии. По-моему, больного знобит — он всё больше жмётся в комок. И неудивительно. Эта ужасная погода. Дождь льёт целыми днями. Может, хоть сегодня прояснится? Приступать к лазерному облучению крови? — ответил он, нарочито вытянувшись по струнке и взяв под козырёк.

— Может, и прояснится… Окончили курс гидротерапии… — повторила Аркадия, — К лазерному облучению? Нет-нет. Не хотелось бы, — словно опомнившись, ответила она.

— Я подумаю и в конце дня напишу новые рекомендации, — добавила Аркадия, в задумчивости разглядывая своего пациента. Взгляд не фокусировался, пациент в её глазах был просто тёмным пятном. Но действительно, он в самом деле, кажется, сжался. — Возможно, ограничимся заменой антипсихотика.

— Профессор считает, что всё очень даже неплохо. Пациент стал более активен. Вы заметили, иногда он словно прислушивается к нашим словам? — медбрат посмотрел на Аркадию вопросительно.

— Прислушивается? Д-да. Профессор?..

— Он скоро будет.

Аркадия пока не могла проникнуть внутрь кокона, за которым пряталась личность пациента. За время терапии тот ни разу не заговорил, не вышел на контакт, не показал даже намёка на то, что слышит или понимает, о чём с ним говорят. Прислушивается? Нет. Аркадия не заметила. Никакого контакта, но и никакой агрессии… Медбрат пугал её больше: огромный, мышцы как у гориллы, кожа на лице натянута, желваки ходят...

— Вчера по телевизору слушал передачу про Ивана Грозного, ну того самого… Знаешь? Все знают, что он убил своего сына, но на самом деле это была трагическая случайность. Они с сыном не слабо повздорили, и он, замахнувшись посохом, случайно попал ему в висок. Что повредилось там, в голове, — медбрат постучал пальцем по виску, — и через некоторое время царевич скончался. А через десять лет, при ещё более случайных обстоятельствах погиб младший сын Грозного…
— Что за ужасы ты рассказываешь? На-ка дай больному лекарства, — в палату вошла Варвара и ворча, толкнула медбрата крутым бедром. На какое-то время он замолчал.
«Всезнайка меня запугивает, что ли? Или... он метит на моё место! Точно. Иван Грозный!.. Случайность? Трагическая случайность… Помнится, Всезнайка намекал, что в следующем году, как только закончит мединститут, будет проситься к профессору. Уже не отстаёт. Липучка… Иногда кажется, что он надо мной смеётся. Может быть, знает, как вывести больного из ступора?» — злилась Аркадия.

Палата опустела и Аркадия снова подошла к пациенту… Он и правда прислушивался. И, кажется, боялся её. Пусть и не показывал виду — страх ощущался на подсознательном уровне. Он прятался под одеждой, полями шляпы, проявлялся в том, как напряжённо пациент сидит в каталке, скруглив спину, обхватив руками свои худые плечи…
Аркадия сняла с шеи шарф и осторожно повязала его пациенту. Она старалась не показывать эмоций, — со всеми: с коллегами, и с больными держалась холодно и отстранённо, но не с этим пациентом. Она всё глубже «закапывалась в него», чувствовала эмпатию, напряжение, когда медбрат фиксировал больного излишне крепко, будто насилие совершали над ней самой. Подскакивала, сжимая кулаки, подходила ближе. Но нет — сам пациент никак особо не реагировал.

«Случайность. Профессор говорит, что случайность сделала его таким. Что за случайность? Никак не могу разобраться. Может ли случайность привести к болезни? Иван Грозный. Но ведь он сам никак не пострадал? Хм. Он потерял двух сыновей, может ли это быть случайностью? Или просто цепочка трагических совпадений…»
Казалось, что пациент прирос к стулу.

«Немного расслабился. Он вообще жив? — приглядывалась Аркадия. — Смешанные диссоциативные расстройства. В разные периоды болезнь проявлялась по-разному. Недавно состояние ухудшилось. Похоже на диссоциативный ступор, — размышляла она и, закинув руки за спину, обходила больного кругом, пытаясь заглянуть под поля шляпы. Пациент был худощав, невысок ростом, но весьма экстравагантен: одет в белый костюм, белую шляпу и штиблеты. — Что-то подобное я хотела надеть на выпускной. На выпускной из… Не помню. Несколько странный наряд для пациента психиатрической клиники. Видимо, это своего рода защита от внешнего мира», — продолжала размышлять она, стоя рядом. Аркадия никогда не догадывалась спросить у профессора, почему больной так одет, но что-то подсказывало ей — так и должно быть.

Лицо под полями шляпы в сумраке утренней палаты было не разглядеть.
«Костюм всегда один и тот же — кипенно-белый, словно только что купленный в каком-нибудь супермодном бутике, — Аркадия, подошла вплотную, но увидела только нос — …Прямой и короткий. Маленькие губы с коварной полуулыбкой — чем-то напоминающие женские. Но нет. Улыбка скорее нервная».
Аркадия по себе знала — в ситуации нервозной и даже панической она часто улыбалась. Улыбка была просто мимическим барьером: «Если я над этим смеюсь, значит, это не так уж и страшно».

Она открыла историю болезни.

«Что-то я просмотрела. Диагноз: диссоциативная амнезия, как защитная реакция на испытанные острые переживания. В самом начале признаки болезни не выявили. Депрессия, подавленность. После болезнь перешла в стадию диссоциативной фуги. Поведение пациента в это время для семьи и знакомых представлялось совершенно нормальным… Регулярные побеги из дома, резкая реакция на болезненные триггеры из прошлого. Триггеры…» — читала Аркадия, когда в палату вошёл профессор. Аркадия взглянула на него мельком, как бы здороваясь, и снова уткнулась в историю болезни пациента.

— Как у нас дела? Работаем? — спросил он. В руках профессора была настольная лампа: такую она видела на столе у старшей медсестры в процедурном. Воткнул вилку в розетку и подошёл к пациенту. — В истории болезни написано, что его пугает яркий свет. Так? Проверим… — сказал он, включил лампу и резким движением руки направил свет в лицо больному. Голова больного вздёрнулась, ресницы задрожали, улыбка сделалась шире, веки сжались, превратив глаза в две мятые линии, голова повернулась лицом к стене.

Аркадия прикрыла глаза рукой. Вспышка света задела её тоже, сковав сознание.
 
— Сжимание век рефлекторное. А может, блефароспазм?.. — сказал профессор.

— Сжимание… рефлекторное. А может, и блефароспазм... — повторила Аркадия, поворачивая голову.

— Вы жили в посёлке с красивым названием Рассветное со своей семьёй. Помните? Рассветное… — повторил профессор, и лампа в руке его дёрнулась. Аркадия снова вздрогнула от света, ударившего по глазам. Во рту нарастало ощущение спёртости с привкусом крови. Затошнило. После тоскливой серости плохо освящённой палаты яркий свет произвёл эффект взорвавшейся бомбы.

Аркадия снова стерпела.

«Во что бы то ни стало нужно сдвинуть с мёртвой точки этот односторонний диалог. За две недели больной не произнёс ни слова. Как бы они с профессором ни старались. Впрочем, все предыдущие годы, ничем особенным не отличались тоже. Врачи действовали строго по протоколу, вели дневник наблюдений, а состояние пациента тем временем всё ухудшалось», — оправдывая жёсткую тактику профессора, размышляла она.

— Достаньте фотографии, Аркадия. Те, на которых девочки и Арчи. Впрочем, давайте все.

Неестественно дёрнувшись, Аркадия достала несколько фотографий из личного дела. Она пересматривала их, пытаясь найти зацепку… На них была изображена обыкновенная семья: отец, мать и две дочки: шести и двенадцати лет. Кто-то ещё был на фото — к нему тянулись руки двенадцатилетней девочки, обнимали… Но качество фотографий не позволяло понять, кто это. Большое ржавое пятно — всё, что она видела.

Аркадия поднесла фото к опущенному лицу пациента, и профессор произнёс:

— Вы узнаёте свою маму? Вот она сидит на завалинке? А вот ваша сестра, отец — этот щеголеватый мужчина… А это у нас кто? — профессор смягчил голос, и в нём появились нотки наигранности. — Это же собака. Красавчик-то какой. Настоящий каштанчик! Это ирландец же, правда? — он согнулся, опускаясь ближе к лицу пациенту.

Лампы на потолке сверлили Аркадии мозг. В голове крутился вопрос: «Кто есть кто на фотографиях?»

— На этом фото написано Арчи. Это Арчи? Арчи — наш весёлый пёсик… — радостно называл пса по имени профессор. Аркадия прищурилась: изображение на фото плыло.
«Значит, Арчи — это собака... Да, Арчи собака. Это рыжее пятно… собака».

Пациент неожиданно зашевелился, и Аркадия выронила из рук фотографии. (Аркадия уходит, появляется больной) Белые, почти невидимые волоски на щеках больного приподнялись. Вся фигура пришла в движение, и, он вместе со стулом начал раскачиваться, стараясь отодвинуться, избежать нежелательного контакта, издавая странные звуки, похожие на мычание.

— Наш Арчи. Хороший пёсик, — добивал ситуацию профессор, обращаясь к ребёнку, сидящему глубоко внутри пациента. Мычание становилось всё громче. Уже заглушало жужжание ламп. — Лови, Арчи! — крикнул профессор и что-то кинул в сторону.

— Нет! — вырвалось изо рта пациента. Он дёрнулся в сторону, кресло накренилось, больной упал на пол, не прекращая повторять: «Нет, Арчи, нет!»

Аркадия отвернулась, ища глазами какой-нибудь пакет — казалось, что её вот-вот вырвет. (если личности появляются по очереди стоит ли описывать параллельно?)
Профессор подходил к больному всё ближе с настольной лампой наперевес… Стоило уже остановиться, и профессор… вдруг остановился, выдернул лампу из розетки, поставил её на тумбочку и позвал медбрата, — ему приказано было оставаться снаружи.

— Плохо это или хорошо, но больной показал отчётливую, крепкую реакцию. Он заговорил! — победоносно выкрикнул профессор, удовлетворённо сжав губы в азарте игрока. — Никакого лазерного облучения, пока подождём. Тиразин продолжаем…

— Тиразин? — поинтересовалась Аркадия, голос её прозвучал спёрто. Она отвернулась, ища глазами какой-нибудь пакет — казалось, что её вот-вот вырвет. Но сердце возбуждённо билось: неужели получается?

— Доза та же, Аркадия. Думаю, наметился кое-какой прогресс.

— Профессор, вы не знаете, п-почему больной так одет? Он напоминает мне отца семейства с фотографий, но... Это он?

— Вопрос, конечно, интересный. Что же необычного в его одежде?

— Эта шляпа… кипенно-белый костюм… Больные так не одеваются.

— Хм. Думаю, это своего рода защита. А главное, всем своим видом он пытается какого-то обелить. Можно догадаться кого, — профессор подмигнул. — Видишь ли, трагедии виноваты двое, Аркадия. Хотя на самом деле — не виноват никто. Это случайность. Трагическая случайность…

— Обелить? Как обелили Ивана Грозного?

— Да, обелить, уж не знаю, что там с Грозным, нужно смотреть в корень.
Но чувство вины настолько сильное, что заставляет пациента страдать, мешает ему осознать правду, спрятаться за кого-то. Вы вообще читали историю болезни? Читайте! Обязательно читайте. Там чёрным по белому написано: трагедия произошла в результате случайного стечения обстоятельств.

— Историю болезни... да-да. Случайность... Этим я всё время и занимаюсь. Профессор, там на фотографиях большое ржавое пятно… — пробормотала Аркадия, — я не понимаю… — Но профессор уже вышел из ординаторской.
 
На следующий день с утра ярко светило солнце, и палата, окна которой выходили на восточную сторону больницы, тонула в солнечных лучах. Профессор сел прямо напротив окна, и кресло-каталку с пациентом разместили там же. Аркадия ничего не видела из-за чёрного пятна в глазу от солнца, только быструю тень — которая металась по палате. Это походило на танец. Да. Испанский танец. Когда от пятна удалось избавиться, она увидела его — он зажался в самый тёмный угол палаты — будто нашкодивший ребёнок, которого поставили в угол строгие родители.

— Надеюсь, мы не перегибаем палку… — спокойно сказал профессор, немного разочарованно, когда они шли в ординаторскую. Он почти никогда не сомневался в своих методах.

— Вы перегибаете, профессор. Это жестоко! За стрессом может последовать резкое ухудшение, — паниковала Аркадия. Она долго ещё вспоминала свои ощущения после сеанса: грудь приподнималась, а дыхание было сбивчивым. Это пятно в глазах…

— А может, и прогресс, — профессор посмотрел на неё многозначительно.
Аркадия схватилась за голову, растирая виски кончиками пальцев — голова разламывалась. Солнце выглянуло, видимо, голова заболела от резкого скачка атмосферного давления.

— Может и прогресс, но это очень рискованная тактика. Вы ещё лоботомию вспомните, профессор — говорят, был толк!

— Восемь лет! Долгих восемь лет, Аркадия! Разве мы не должны сделать всё возможное?

— Главный врачебный принцип — не навреди! Может, ему так спокойнее…

— Спокойнее?! Аркадия. А если это последний шанс? Реакция на окружающих с каждым годом всё хуже. Такими темпами он превратится в овощ. Диссоциативный ступор — это почти приговор!

Профессор нервно почесал шею под бородой.

— Надеюсь, нам удастся, но в случае провала… Я очень переживаю… Я вам доверилась, профессор, — расстроено сказала Аркадия, плотно сомкнув губы. Глаза её увлажнились, плечи приподнялись, словно крылья, что растут за спиной, могут скрыть её слёзы от окружающих. А ещё шарф. Он снова был на ней — профессор...
После того как все ушли, Аркадия ещё долго сидела в ординаторской, обдумывая план лечения.

— Аркадия, я заныкала пару порций с ужина, пойдём? — сказала Варвара, заглядывая в дверь.

— Нет, спасибо. Мне нужно ещё немножко поработать.

Наступили сумерки, и она выключила настольную лампу, чтобы создать уютную атмосферу. Глаза пронзила резкая боль, запрыгали тени: мужчина, девочки на заднем дворе дома, ржавое пятно… которое профессор называет Арчи… «Арчи, Арчи, хороший мой пёсик…» — эхом слышала она. Слова кружили над её головой, как рой ос. Аркадия провалилась в темноту.

Темно как ночью в сентябре, и вот из темноты появляется точка. Она растёт, становится больше и больше… — это её пациент на коляске, лицо скрыто шляпой. Она наклоняется посмотреть…

Аркадия резко подняла голову. «Сон. Это сон».

Решение не приходило. За восемь лет пациент прошёл все возможные процедуры. Что ещё можно сделать? Стучаться, ударяя кулаками в мягкую обивку его толстого кокона — абсолютно бессмысленно.

— Но, что кроме шока может сдвинуть больное сознание с мёртвой точки? — сказала Аркадия вслух. Она всякий раз приходила к одному-единственному решению.
 
Ветки причудливо бились в свете фонарей, она брела в темноте, а за ней мягко двигалась чёрная тень. Аркадия постоянно замечала её. Тень человека в плаще и широкополой шляпе. Он преследовал её, стоял за спиной. Передвигался синхронно, скрываясь в уголках её глаз, словно двойник её собственной тени. Тень скользила в пролётах лестничной клетки, искривлялась на стенах и окнах, и пугая…

Войдя внутрь и закрыв за собой дверь, Аркадия посмотрела в окно: человек стоял на улице, прямо напротив её окон, под высокой, совсем голой липой. Ярко светил уличный фонарь, как заведённый стучал холодный дождь, и последние осенние листья тяжело планировали, опускаясь на поля его широкополой шляпы. Ветер покачивал фонарь, и фигура человека тоже покачивалась, словно стояла на морском дне.
Голова пошла кругом. Что ему было от неё нужно? Профессор уже всё ему объяснил. Мы делаем что можем…

***
— Арчи, Арчи, лови палочку! — доносилось из ноутбука. — Мой хороший, молодец, Арчи, молодец. Лови! — звучали звонкие детские голоса. Родственники принесли записи из семейного архива.

В этот раз профессор и Аркадия проводили очередной сеанс гипноза. Казалось, вытащить из прошлого все методы, какими только пользовались врачи на заре психиатрии, было неплохой идеей. Лоботомия, дикость, конечно, а никакое не лечение, а вот регрессивный гипноз… — не меньшая, впрочем, глупость. Но этот пациент был способен на полное или почти полное выздоровление. Диссоциативная амнезия — это всего лишь блок в памяти, защищающий сознание от болезненных воспоминаний. Но ведь прошло уже целых восемь лет! Нужно дать мозгу вспомнить и переосмыслить происшедшее. Многие психиатры уже отказались использовать регрессивный гипноз, как недостаточно надёжный метод, но, видимо, не профессор. Возможность того, что появляется ложные воспоминания, была нулевая — историю с Арчи профессор выучил наизусть. В ней не было ничего тайного, но нужно быть ювелиром, чтобы вытащить воспоминания, всколыхнуть эмоции, и убедить больного в том, что всё произошло случайно. Что никто не виноват! Переосмыслить потерю, отпустить.

— Аркадия, то, что тучи закрывают солнце, нет ничьей вины. И наш больной должен это понять. Бывает, что в жизни всё идёт не по плану… Что произошло в тот день? Солнце светило ярко, как летом, ослепляло, стоял тёплый осенний день, отец работал на заднем дворе, пилил дрова, дети играли с собакой… — профессор включил лампу и направил её на пациента. Усилил громкость видеозаписи. На видео лаял пёс, слышался заливистый смех детей, отдалённый звук бензопилы…
Аркадию охватил ужас…

Пациент лежал с закрытыми глазами и был заметно напряжён: кулаки сжаты, желваки ходили ходуном. Сознание отказывалось вернуться в волнующий, болезненный для него день. Но профессор продолжал делать попытки раз за разом, чуть ли не «топором» прорубая дверь в его подсознание. По-другому это не назовёшь.

Профессор действовал день ото дня всё решительнее, и Аркадия чувствовала на себе, какой эффект это может оказывать на пациента. Нервозность достигла предела. Тёмная фигура её преследователя в плаще и широкополой шляпе каждый день всё сильнее сокращала дистанцию. Мерещилась ей на каждом шагу, наполняя сердце непонятными предчувствиями и страхом. Пора бы уже обратиться в полицию, но Аркадия тянула. Вдруг это другой человек, не тот с фотографии? Случайный прохожий. Призрак её излишней фантазии. А то, что он так на неё действует… Неважно. Образ из кино. Когда она последний раз смотрела кино?

— Арчи! Арчи! Арчи!

Чем больше сознание пациента «поддавалось», тем ближе таинственный преследователь подходил в следующий раз.

«Какая здесь может быть связь? — размышляла Аркадия. — Кто этот человек? Что ему от меня нужно? Я не хочу, не хочу…»

 Сегодня он подошёл критически близко, задев её ногу полой тяжёлого кожаного плаща. Аркадия охнула и в ожидании чего-то ужасного остановилась, задержав дыхание. Ничего не произошло. Мужчина словно растворился в туманной дождевой дымке, оставив приятный шлейф тёплого мужского аромата с нотками полыни и лаванды — что-то далёкое вспомнилось, родное. Выросла она в посёлке, где по обочинам росла полынь, пырей и крапива… Полынью они подгоняли рыжих коров, идущих домой с выпаса, и руки пахли полынью долго. Но мама приносила в дом лаванду с полей. «Жила в посёлке… как же он назывался?» — вспоминала она, и волнение путалось с воспоминаниями. Аркадия вошла в темноту подъезда и… лицом к лицу столкнулась с незнакомцем. В глаза бросились русые с проседью, стриженые усы, живые зелёные глаза… Что-то сжалось в груди, грустное и щемящее. Сердце заколотилось, а в памяти один за другим стали всплыли смутные образы — знакомые и незнакомые одновременно. Лица перед глазами расплывались, трансформировались, чем-то напоминая образы с фотографий, тех, которые Аркадия показывала своему пациенту на сеансе психотерапии. Фотографии, на которых мужчина с усами в широкополой шляпе и длинном кожаном плаще, расставив ноги, стоял в центре и держал на руках маленькую девочку со светлыми кукольными кудряшками, а вторая девочка, постарше, находилась рядом и дёргала его за плащ, чего-то требуя.
Аркадия стряхнула с себя наваждение.
 
***
— В доме, тем самым утром, мама гремела посудой — она готовила праздничный обед. Отец пилил дрова, выкладывая под крышей сарая высокую поленницу. Дровяник уже почти заполнился, пахло деревом, горелой листвой, маминой стряпнёй — в печке стоял ароматный пирог, — рассказывал профессор. Он воспроизводил в деталях события того самого дня.

На лбу у Аркадии выступили мелкие капельки пота.

«Я чувствую себя неважно. И совершенно не помню, что случилось вчера…» — думала Аркадия, стоя рядом с профессором, и вздохнула, смахнув рукой пот со лба.
Пациент лежал на кушетке, глазные яблоки его плавали под закрытыми веками, как жирные утки на озере — то туда, то сюда.

— …Громко лаял Арчи…

Здесь профессор неожиданно вынул из кармана своего белого халата большой платок ярко-алого цвета. Он пронёсся прямо перед глазами, прохладным шёлком задевая лицо…

Больной мгновенно открыл глаза и вскрикнул словно чайка, пронзительно:

— Арчи, Арчи, ко мне! Не-е-т! — Шляпа слетела с его головы, он приподнялся на кушетке, взгляд заметался, дыхание стало шумным и частым. Аркадия подбежала к пациенту, с ожиданием вглядываясь в его лицо. Она увидела яркие зелёные глаза, золотистые русые кудри, и… худое, испуганное девичье личико — словно взглянула на своё отражение в зеркале! Больничная палата расступилась, зашумела золотая сентябрьская листва, она увидела отца с лицом, измазанным чем-то красным. Он держал на руках маленькую сестрёнку… Вокруг валялись берёзовые чурки и какая-то бурая шкура… Старая мамина шуба? Что это на ней? Кровь… Аркадия подошла к непонятному предмету и пригляделась:

— Арчи! — воскликнула она и упала без чувств.
 
***
— Арчи! — Очнулась она через два часа и вскрикнула. Её голова мирно покоилась на коленях мужчины с большими стриженными поседевшими усами. В усах иногда ещё проблёскивали золотистые русые волоски, а в зелёных, как летняя трава глазах, застыла суровая слезинка. Аркадия дотронулась до края его широкополой шляпы:

— Папа! Я знаю, что ты ни в чём не виноват! Это всё я! Только я! — запричитала Аркадия, и слёзы градинами покатились из глаз.

— Ты не виновата. Виноват ветер, виноват случай, а ещё есть такая вещь, как судьба… Всё сложилось воедино. Трагическая случайность…
 
— Вот и всё, — сказал профессор. — Я сделал всё, что мог. Всё хорошо, что хорошо кончается, — тяжело вздохнул он.

— Гениально, просто гениально, профессор. А что же всё-таки случилось тогда, восемь лет назад? — спросила молоденькая ассистентка.

— Аркадии только исполнилось двенадцать лет. Мать готовила праздничный обед в доме, а отец пилил дрова во дворе. День был солнечный и тёплый — бабье лето. Две сестры играли с собакой, по очереди бросая Арчи палку. Девчонки играли, а игра — это игра: беготня, крики, жар в голове. В какой-то момент наступает усталость, и действия ребёнка становятся хаотичными, неосознанными... Аркадия бросила собаке палку, и та полетела в сторону отца, который работал бензопилой. Ветер сорвал с деревьев листья, подхватил палку, вслед за палкой полетел и Арчи… Всё сложилось очень неудачно. Маленькая шестилетка ничего не поняла — отец моментально закрыл собой беднягу Арчи, взял её на руки и унёс в дом. А вот Аркадия осталась один на один с этой трагедией. Она испытала настоящий шок…