Арчи, Арчи ко мне!

Август в этом году стоял особенно хмурый. Температура не поднималась выше тринадцати градусов. Тучи висели низко, тяжело нагруженные, тёмные. Сутки напролёт лил монотонный промозглый дождь.

Аркадия последние дни ощущала себя вот таким, в точности, дождём — унылым, холодным и неприветливым. Одежда казалась отсыревшей и неуютной. Она куталась в широкий шарф, подаренный ей профессором, но ноги мёрзли, а из носа то и дело лилось.

Она опять не выспалась и шла по коридорам больницы ничего не замечая вокруг. В больнице её ожидала жестокая пытка — пытка пациентом. Уже две недели прошло с начала терапии, а ей так и не удалось сдвинуть ситуацию с мертвой точки.

«Я слишком самонадеянна. А ведь от результата терапии зависит очень многое. Очень многое. Как минимум успех моей научной работы. Пока теория никак не подтверждается практикой. Профессор недоволен. Старый ворчун постоянно тыкает мне в мои ошибки и талдычит каждый день одно и тоже, будто я маленькая неразумная девочка».

Аркадия зашла в ординаторскую и, не обмолвившись с присутствующими ни словом, переоделась, взяла из шкафа толстую потрёпанную папку — историю болезни пациента и так же молча вышла.

Раннее утро. Завтрак уже разнесли, и пациенты молча стучали ложками в своих палатах. Не было слышно криков, стонов и воплей — привычных звуков больницы, без которых не обходится никакой день.

— Аркадия, садись поешь. Тебе нужно как следует питаться, — окликнула её медсестра полноватая немолодая женщина, порой грубая, но добрая. Пациенты её любили, хотя и получали тумака за свои капризы. Это не касалось буйных и тех, кто жался в угол, пугаясь каждого шороха как затравленный уличный котёнок. Таких Варвара жалела. Аркадия сделала для себя вывод, что медсестра скорее добрая, чем злая.

Они вместе поели овсянку с маленьким кусочком масла и тонким ломтиком хлеба в полупустой больничной столовой. Варвара ела молча, по обыкновению очень громко чавкая. Ушные перепонки взрывались от каждого звука, но Аркадия старалась не обращать на это внимание. За соседним столиком нервная злая старуха словно специально стучала ложкой о край железной миски, а в дальнем углу мужчина ел кашу, словно всасывал её через трубку. Аркадия остановилась и закрыла глаза:

«Раз, два, три, четыре…»

Варвара встала взяла тарелки — свою и Аркадии, шумно бросила в раздаточное окошко кухни и неслышно ступая пошла по палатам собирать посуду. Она открывала двери своим ключом и снова закрывала. Скоро тележка стоящая наготове была заполнена грязными тарелками и Варвара покатила её на кухню. Аркадия с трудом выдержала это испытание — колёса ходили восьмёрками, спотыкаясь на каждом шве напольной плитки, тарелки в ней плясали, отзванивая заутреннюю.

Варвара ещё раз проверила двери и скрылась в процедурном кабинете. Некоторые пациенты, как правило буйные, находились отдельно от других — взаперти. В палатах с мягкими стенами, обитыми дерматином. На стены приятно было облокачиваться сидя на кровати.
 
Её пациент тоже ещё недавно находился именно в такой палате, буйным он не считался, поэтому профессор настоял на переводе в обычную палату с окном… Считал, что солнечный свет пойдёт больному только на пользу. Только вот дожди… косые дожди. Их словно несло с севера.

Выйдя из столовой, она поправила юбку, вместо которой обнаружила синие брюки, удивилась и пошла прямо по коридору в палату № 128. Душевая по правую руку, десять шагов. Процедурный кабинет — двадцать… Варвара уже что-то писала сидя за столом. Кабинет профессора, справа — тридцать шагов…

Мимо неё прошёл довольный чем-то медбрат с каталкой. Его Аркадия не любила – всезнайка и выскочка. Он вынул из кармана ключи и вставил их в замочную скважину. В тишине коридора металлический перестук ключей, бил по ушам.  Последние дни все звуки стали резче. Рвал перепонки даже стук каблуков и скрип двери. Аркадия зашла в душную, плохо освященную, наполненную болью палату.

— Как сегодня чувствует себя наш пациент? — обратилась Аркадия к медбрату, который уже стоял в положении готовности. Скажи ему слово, и он побежит вязать, крутить впихивать таблетки — слишком резвый, и слишком бесчувственный…

— Закончился курс гидротерапии. По-моему, его знобит — он всё больше жмётся в комок. И неудивительно — больше я ничего особенного не заметил. Или это ужасная погода за окном виновата — дождь льёт целыми днями. Может хоть сегодня прояснится. Приступать к лазерному облучению крови?

— Может прояснится… Закончили курс гидротерапии, — повторила Аркадия, — …лазерному облучению? Нет-нет. Не хотелось бы. В конце дня я подумаю и напишу новые рекомендации, — она вдумчиво разглядывала своего пациента: он действительно болезненно сжался.

— Профессор тоже считает, что эфферентную терапию пока назначать рано. Мне одному кажется или пациент в самом деле иногда словно прислушивается? — медбрат посмотрел на Аркадию вопросительно.

— Профессор…

— Он скоро будет.

Аркадия немного побаивалась своего пациента, хотя за время терапии тот ни разу не показывал даже намёка на агрессию. Медбрат пугал её больше: огромный, мышцы как у гориллы, кожа на лице натянута, желваки ходят...

«Кажется... он метит на её место — в следующем году, как только закончит мединститут, будет проситься к профессору. Уже не отстаёт, липучка…»

А пациент… Пациент, казалось, сам её боится. Пусть и не показывал этого — страх ощущается на подсознательном уровне. Он прячется за одеждой, под полами шляпы, проявлялся в том, как напряженно прямо пациент сидит на стуле…

Аркадия старалась не показывать эмоций, с больными держалась холодно и отстранённо, но не с этим пациентом. Она всё глубже «закапывалась в него». Чувствовала напряжение, когда медбрат фиксировал его излишне крепко. Будто насилие совершали над ней самой. Подскакивала, сжимая кулаки, подходила ближе. Но нет, сам пациент никак особо не реагировал — он сидел на одном месте, безэмоционально глядя в пол, до тех пор, пока Аркадия не покидала палату. Казалось, что пациент прирос к стулу.

«Он вообще жив?» — иногда задумывалась она и закинув руки за спину, обходила его кругом, пытаясь заглянуть под полы шляпы.

Пациент был худощав, невысок ростом, но весьма экстравагантен: одет в белый костюм, белую шляпу и штиблеты. Что-то подобное она хотела надеть на выпускной. На выпускной из… Несколько странно для пациента психиатрической клиники. Аркадия никогда не догадывалась спросить у профессора, почему он так одет. Видимо, это своего рода защита от внешнего мира. Лицо в сумраке палаты было не разглядеть из-за нависающих полей шляпы. Костюм всегда один и тот же — кипенно-белый, словно только что купленный в каком-нибудь супермодном бутике. Аркадия, подходя вплотную видела только нос — прямой и короткий. И маленькие губы с коварной полуулыбкой — чем-то напоминающие женские. Но нет. Скорее улыбка была нервная. Аркадия по себе знала — в ситуации нервозной и даже панической она часто улыбалась. Улыбка была просто мимическим ответом: «могу в любой момент расплакаться, но не буду».
Аркадия открыла медкарту: что-то она явно недосмотрела. Диагноз гласил: диссоциативная амнезия, как защитная реакция на испытанные острые переживания.
В палату вошёл профессор. Аркадия взглянула на него мельком, как бы здороваясь и снова уткнулась в карточку пациента.

— Как у нас дела? Работаем? Работаем, — спросил он. В руках профессора была красная настольная лампа. Он воткнул вилку в розетку и подошёл к пациенту. — В карточке написано, что его пугает яркий свет. Проверим… — сказал он включил лампу и резким движением руки направил свет в лицо пациента. Голова больного вздёрнулась и он, щурясь, отвернулся от света. Ресницы задрожали, улыбка сделалась шире, веки сжались, превратив глаза в две мятые линии.
Аркадия прикрыла глаза рукой. Вспышка света задела её тоже, сковав сознание.
 
— Жив, однако. Сжимание век рефлекторное. А может, блефароспазм?.. — сказал профессор.

— Сжимание… рефлекторное. А может, блефароспазм... — повторила Аркадия поворачивая голову.

— Вы жили в посёлке с красивым названием «Рассветное» со своей семьей. Помните? «Рассветное…» — повторил профессор, быстрыми шагами подошёл к окну, резко раздёрнув шторы и Аркадия снова вздрогнула от света, резанувшего по глазам. Во рту нарастало ощущение спёртости с привкусом крови. Затошнило. После тоскливой серости плохо освященной палаты один единственный луч солнца в дождливое утро произвел эффект взорвавшейся бомбы. Аркадия снова стерпела. «Во что бы то ни стало нужно сдвинуть с мёртвой точки этот односторонний диалог. За две недели больной не произнес ни слова. Как бы они с профессором ни старались. Впрочем, все предыдущие восемь лет проведённые в больнице ничем особенным не отличались тоже. Все прежние врачи вели только дневник наблюдений», — оправдывая жесткую тактику профессора очень быстро размышляла она.

— Достаньте фотографии, Аркадия.

Она, неестественно дёрнувшись, достала несколько фотографий из личного дела и поднесла к опущенному вниз лицу пациента:
 
— Посмотрите, вы узнаёте свою маму? Вот она сидит на завалинке? А вот ваша сестра, отец, этот мужчина в плаще и широкополой шляпе… А это у нас кто? — профессор смягчил голос и в нём появились нотки наигранности. — Это же собака. Красавчик-то какой. Настоящий каштанчик! Это ирландец же правда? — он согнулся, опускаясь ближе к лицу пациенту.

Лампы на потолке сверлили Аркадии мозг.

— …На фото написано Арчи. Это Арчи? Арчи, Арчи… Наш весёлый пёсик…
Пациент неожиданно зашевелился. Белые, почти невидимые волоски на его щеках поднялись. Вся фигура пришла в движение и, он вместе со стулом начал раскачиваться, стараясь отодвинуться, избежать нежелательного контакта, издавая странные звуки похожие на мычание.

— Наш Арчи. Хороший пёсик, — добивал ситуацию профессор, обращаясь к внутреннему ребёнку, сидящему глубоко внутри пациента. Мычание становилось всё громче. Уже заглушало жужжание ламп. — Лови, Арчи! — крикнул профессор и что-то кинул в сторону.
 
— Нет! — вырвалось изо рта больного. Он дёрнулся в сторону, ножка стула скрипнула и подломилась. Больной упал на пол, не прекращая громко надрывно мычать, пряча лицо, сжимаясь... Аркадия отвернулась, ища глазами какой-нибудь пакет — казалось, что её вот-вот вырвет. Профессор подходил к больному всё ближе с настольной лампой наперевес…

Стоило уже остановиться, и профессор выключил свет.

Аркадия позвала санитаров.

— Плохо это или хорошо, но больной показал хорошую, крепкую реакцию, — сказал профессор и сжал губы в азарте игрока. — С эфферентной терапией подождём. Тиразин продолжаем…

— Тиразин? — поинтересовалась Аркадия.

— Доза та же. Думаю, наметился какой-то прогресс.

— Профессор, вы не знаете п-почему больной так одет?

— Вопрос интересный. Думаю, это своего рода защита. Она говорит нам: не трогайте меня я сам с усам! Ха-х! А главное, своим видом он пытается какого-то обелить.

— Обелить?

— Да, обелить, а заодно обвинить. Аркадия, вы вообще читали материалы дела?

— Материалы... да-да…

На следующий день после недолгой беседы профессор снова распахнул настежь шторы. С утра ярко светило солнце и палата, окна которой выходили на восточную сторону больницы, моментально утонула в солнечных лучах. Реакция больного была молниеносной — он заметался. Это походило на танец. Испанский танец. Пациент всё сильнее прятался под полами шляпы. Зажался в самый тёмный угол палаты — будто нашкодивший ребёнок, которого поставили в угол строгие родители. Мычание стало носить более открытый характер.

— Вы не перегибаете палку, профессор? Это жестоко! За стрессом может последовать резкое ухудшение, — запаниковала Аркадия. Она ходила из угла комнаты в угол поглядывая на пациента: грудь его приподнималась, а дыхание было сбивчивым.

— А может и прогресс, — профессор посмотрел на неё многозначительно.

Аркадия схватилась за голову, растирая виски кончиками пальцев — голова разламывалась, видимо, от резкого скачка атмосферного давления.

— Может и прогресс, но это очень рискованная тактика. Вы ещё лоботомию вспомните, профессор — говорят, был толк!

— Восемь лет! Долгих восемь лет, Аркадия! Разве мы не должны сделать всё возможное?

— Главный врачебный принцип — не навреди! Может ему там спокойнее…

— Спокойнее?! Аркадия. А если это его последний шанс? Реакция на окружающих с каждым годом всё хуже. Такими темпами он превратиться в овощ.

Профессор нервно почесал шею под бородой.
 
— Надеюсь, нам удастся, но в случае провала… Я очень переживаю… Плакала моя научная работа. Я вам доверилась, профессор, — расстроено сказала Аркадия, плотно сомкнув губы. Глаза её увлажнились, плечи всё сильнее приподнимались, словно крылья, что растут за спиной и могут скрыть её слёзы от окружающих.
Аркадия ещё долго сидела в ординаторской, обдумывая план действий. Все уже давно разошлись, и она, выключив свет, зажгла настольную лампу, чтобы создать уютную атмосферу. Глаза пронзила резкая боль. Да и решение не приходило.  За восемь лет пациент прошёл все возможные процедуры. Что ещё можно сделать? Стучаться, ударяя кулаками в мягкую обивку абсолютно бессмысленно.

Поздний вечер. Темно. В голове хороводом крутятся невесёлые мысли. Аркадия сомневалась в правильности выбранной тактики. Но что кроме шока может сдвинуть больное сознание с мёртвой точки? За ней двигалась тень. Аркадия заметила её ещё у отделения. Тень человека в чёрном плаще и большой широкополой шляпе. Он преследовал её, не приближаясь ближе, чем на десять метров, но и не отдаляясь. Тень скользила в пролётах лестничной клетки, искривлялась на стенах и окнах. Закрыв дверь, Аркадия посмотрела в окно: человек стоял на улице, прямо напротив её окон, под высокой, почти голой липой. Ярко светил уличный фонарь, как заведённый снова лил дождь и последние осенние листья тяжело планировали, опускаясь на полы его шляпы. Ветер покачивал фонарь, и фигура человека в шляпе тоже покачивалась, словно стояла на морском дне. Голова пошла кругом. Фигура показалась ей очень знакомой, только откуда, Аркадия припомнить не могла.

***
— Арчи, Арчи лови палочку! — доносилось из ноутбука. — Мой хороший, молодец, Арчи, молодец. Лови!

Сегодня профессор и Аркадия решилась на гипноз. Казалось, вытащить из прошлого все методы, какими только пользовались врачи на заре психиатрии было неплохой идеей. Лоботомия… — дикость, конечно, а никакое не лечение. Регрессивный гипноз не меньшая глупость. Но этот пациент способен на полное или почти полное выздоровление. Диссоциативная амнезия — это всего лишь блок в памяти, защищающий от болезненных воспоминаний. Но ведь прошло уже целых восемь лет! Нужно дать мозгу вспомнить и переосмыслить происшедшее.
 
Многие психиатры уже отказались использовать регрессивный гипноз, как недостаточно надёжный метод. Скажем честно — псевдонаучный. Потому что к воспоминаниям очень часто примешиваются фантазии, ожидания, страхи. Появляются ложные воспоминания, с которыми работать невозможно в принципе — всё это профессор повторил несколько раз. Даже врач сам не намерено может исказить картину воспоминаний, давая неверные наводки. Здесь нужно быть ювелиром. И всё же, вытащить из пациента хоть какие-то воспоминания, способные всколыхнуть эмоции, казалось очень важным. Пусть они будут не полными или искаженными — главное, чтобы они вызвали в пациенте отклик. Желание переосмыслить потерю, и отпустить. Вернуться к людям, которых любит. Которые любят.

— Что произошло в тот день? Солнце светило ярко, как летом, стоял тёплый осенний день, отец работал на заднем дворе, дети играли с собакой… — профессор распахнул шторы и усилил громкость видео. На видео лаял пёс, слышался заливистый смех детей, отдаленный звук бензопилы…

Аркадию охватил ужас…

Пациент лежал с закрытыми глазами, но был заметно напряжен: кулаки сжаты, желваки ходили ходуном. Сознание отказывалось вернуться в волнующий, болезненный для него момент воспоминаний. Но профессор продолжал делать попытки раз за разом, чуть ли не «топором» прорубая дверь в его сознание. По-другому это не назовёшь.
Нервозность пациента заставляла его действовать всё решительнее.
Аркадия чувствовала на себе, какой эффект это оказывает на больного. Нервозность достигла предела. Тёмная фигура её преследователя в плаще и широкополой шляпе каждый день всё больше сокращала дистанцию. Мерещилась на каждом шагу наполняя сердце непонятными предчувствиями и страхом. Пора бы уже обратиться в полицию, но она всё тянула. Вдруг это случайный прохожий? Призрак её излишней фантазии. А то, что он казался ей смутно знакомым… Не важно. Образ из кино. Когда она последний раз смотрела кино?

— Арчи… Арчи… Арчи…

Чем больше сознание пациента «поддавалось», тем ближе таинственный преследователь подходил в следующий раз.
 
«Какая здесь может быть связь?» — размышляла Аркадия. «Кто этот человек? Что ему от меня нужно? Я не хочу, не хочу…»

 Сегодня он подошёл к Аркадии критически близко, задев её ногу полой тяжёлого плаща. Аркадия охнула и в ожидании чего-то ужасного остановилась, задержав дыхание. Ничего не произошло. Мужчина словно растворился в туманной дымке.
Аркадия вошла в тёмную комнату и… лицом к лицу столкнулась с незнакомцем. В глаза бросились русые с проседью, стриженные усы, хитрые зелёные глаза. Что-то сжалось в груди, грустное и щемящее. Сердце заколотилось, а в памяти один за другим всплыли смутные образы — знакомые и незнакомые одновременно. Лица перед глазами расплывались, трансформировались, чем-то напоминая образы с фотографий, тех, которые Аркадия демонстрировала своему пациенту на сеансе. Фотографии на которых мужчина с усами в широкополой шляпе и длинном кожаном плаще, расставив ноги, стоял в центре, и держал на руках маленькую девочку со светлыми кукольными кудряшками, а вторая, постарше, находилась рядом.
Аркадия стряхнула с себя наваждение.

***
— В доме, тем самым утром, мама гремела посудой — она готовила праздничный обед. Отец пилил дрова, выкладывая высокую поленницу. Большой дровяник под навесом уже почти заполнился, — рассказывал профессор, — он воспроизводил в деталях события того самого дня.
 
На лбу у Аркадии выступили мелкие капельки пота.

«Я чувствую себя неважно. И совершенно не помню, что случилось вчера…» — думала Аркадия, стоя рядом с профессором, вздохнула, смахнув рукой пот со лба.
Пациент лежал на кушетке, глазные яблоки его плавали под закрытыми веками как жирные утки на озере — то туда, то сюда.

— Громко лаял Арчи…

И тут Аркадия неожиданно вынула из кармана большой платок ярко-алого цвета. Он, пронёсся прямо перед глазами больного, прохладным шелком задевая лицо… Больной мгновенно открыл глаза и закричал:

— Арчи, Арчи ко мне! Не-е-т! — шляпа слетела с его головы, он приподнялся на кушетке, взгляд заметались по сторонам, дыхание стало шумным и частым. Аркадия подбежала к пациенту, с ожиданием вглядываясь в его лицо. Она увидела яркие зелёные глаза, золотистые русые кудри, и… худое, явно испуганное девичье личико — словно взглянула на своё отражение в зеркале восемь лет назад! Рядом появился отец с лицом, измазанным чем-то красным. Он держал на руках маленькую сестрёнку… Вокруг валялись берёзовые чурки и какая-то бурая шкура… Старая мамина шуба? Что это на ней? Кровь… Аркадия подошла к непонятному предмету и пригляделась: — Арчи! — и упала тут же без чувств.

***
— Арчи! — Очнулась она только через два часа. Её голова мирно покоилась на коленях мужчины с большими стриженными поседевшими усами. В усах иногда ещё проблёскивали золотистые волоски, а в зелёных как летняя трава глазах, застыла суровая слезинка. Аркадия дотронулась до края его широкополой шляпы:
 
— Папа! Я знаю, что ты ни в чем не виноват! Это всё я! Только я! — запричитала Аркадия и тоже заплакала.

— Вот и всё, — сказал профессор. — Я сделал всё что мог. Всё хорошо, что хорошо кончается, — тяжело вздохнул он.

— Гениально, просто гениально профессор. А что же всё-таки случилось тогда, восемь лет назад? — спросила молоденькая ассистентка, когда Аркадия и её отец покинули стены больницы.

— Аркадии только исполнилось двенадцать лет. Мать готовила праздничный обед в доме, а отец пилил дрова во дворе. День был солнечный и тёплый — бабье лето. Две сестры рядом играли с собакой, по очереди бросая Арчи палку. Девчонки играли, а игра — это игра: беготня, крики, жар в голове. В какой-то момент наступает усталость и действия ребёнка становятся хаотичными, неосознанными... Младшая сестрёнка бросила палку, и та полетела в сторону отца, который работал бензопилой. Вслед за палкой полетел и Арчи… Всё сложилось очень неудачно. Маленькая шестилетка ничего не поняла — отец моментально закрыл собой беднягу Арчи, взял её на руки и унёс в дом. А вот Аркадия осталась один на один с этой трагедией. Она испытала настоящий шок…