Красная глина

Название страны: Вейльдерия (Vaylderie) — звучит по-европейски, немного меланхолично, ассоциируется с сыростью и старыми границами.
Локация: Участок «Красная глина» близ деревушки Олсен (которой уже давно нет, осталась только крошево из кирпича).
Период: январь 1916 года. Самый разгар «Гнилой зимы» (так солдаты называют этот затянувшийся этап). Активных наступлений нет уже четыре месяца. Война превратилась в ленивый, механический обмен артиллерийскими ударами по расписанию: три снаряда в сторону врага в полдень, два прилета обратно перед ужином. Просто чтобы штаб видел — фронт «живет».
Действующие лица:
Полковник ФОН РАУХ: Командир сектора. Человек за пятьдесят, с усталыми, умными глазами и седыми висками. Настоящий боевой офицер, который прошел путь от лейтенанта. Он не питает иллюзий насчет этой войны, но твердо выполняет свой долг. Он бережет людей, когда это возможно, но умеет быть безжалостным.
 Майор ДЮПРЕ: Полковой артиллерист. Вспыльчивый, пропахший пороховой гарью практик.

Капитан ЛЕНЦ: Начальник оперативного отдела. Педантичный, исполнительный, верит в цифры и графики снабжения.

Капрал БРЮНО («Боров»): Карьерист из тыловых писарей, которого волею судеб закинуло на передовую. Идеально чистый воротничок под шинелью, патологическая страсть к уставу в условиях, когда устав физически невыполним. Солдаты ненавидят его за то, что он пытается выслужиться перед верховным командованием за счет их нервов.
Рядовой СЕБАСТЬЯН (22 года) («Философ»):  бывший студент-литератор, мечтатель, «писарь». Ведет дневник, ловит вшей наперегонки с соседом и пытается найти во всем этом высший смысл (безуспешно).
Рядовой ПИКАР (28 лет) («Проныра»): Бывший портовый воришка или рыночный торговец. У него всегда припрятано то, чего ни у кого нет: сухая спичка, лишний кусок сахара или глоток скверного самогона. Обладает талантом доставать вещи из ниоткуда.
Рядовой ОЛАФ (35 лет) («Молчун»): Огромный крестьянин-хуторянин. Говорит от силы три слова в день. Постоянно что-то чинит, точит или жует сухой подгнивший репчатый лук «от цинги».
СТАРИК ГАНС (55 лет): Самый возрастной солдат, резервист. У него дома пятеро детей. Он постоянно кашляет — тяжело, надрывно, с присвистом. Этот кашель — постоянный саундтрек их окопной жизни.
КУРТ(«Железка»): (50 лет) — старый кузнец, неофициальный авторитет взвода. Спокойный, суровый, справедливый. Смотрит на войну как на тяжелую, грязную, но неизбежную работу. Его уважают все, даже капрал побаивается его тяжелого взгляда.
ТОТО (19 лет) — самый молодой, наивный, постоянно голодный деревенский парень. Самый молодой, паникер и лакомка. Постоянно чешется и мечтает о горячей булке с маслом.
Хуго (23 года) До войны – работник металлозавода.
Принц Иоган (24 года) – Генерал-инспектор. Изнеженный, капризный, высокого мнения о себе.
Адъютант принца
Голлиб – Ординарец принца,
Корреспондент
Фотограф
Связной,
Часовой,
Шварц – Солдат при кухне.
Трое пленных,
Охрана принца,
Солдаты,
 




СЦЕНА ПЕРВАЯ

Обстановка: Сырой окоп, по колено залитый бурой жижей. Туман. Пахнет мокрой шерстью, махоркой и гнилой соломой. Солдаты сидят на перевернутых ящиках из-под патронов.
Курт (методично водит тупым ножом по шву шинели): — Сорок два. Сегодня они жирные, Себастьян. Похоже, у штабных в тылу суп был с мясом, раз эти твари так раздобрели.
Себастьян (не отрываясь от чистки котелка): — Если бы за каждую вошь нам платили по медному грошу, Курт, мы бы вернулись в Вейльдерию богачами и скупили бы половину столицы.
В этот момент в блиндаж, пригибаясь, заходит капрал Брюно. На его сапогах — свежая грязь, но портупея затянута так, будто он на параде в столице.
Брюно: — Смирно! Что за свинарник? Рядовой Тото, почему каска не закреплена? Вы в окопе Его Величества или в кабаке у своей матушки?
Тото (втягивая голову в плечи): — Так господин капрал... ремешок сгнил от сырости. Три дня прошу каптерщика...
Брюно: — Меня не волнует каптерщик! Меня волнует внешний вид бойца Вейльдерии! Если враг пойдет в атаку, он должен видеть солдат, а не стадо оборванцев! Курт, почему у вас пуговицы в глине?
Курт (медленно поднимает глаза, не вставая с ящика): — Так глина, господин капрал, она везде. Она сверху сыплется, снизу хлюпает. Мы в ней спим. Было бы странно, если бы пуговицы были в золоте.
Брюно багровеет. Он знает, что Курт — ветеран, и за него заступится весь взвод, поэтому срывается на Себастьяне:
Брюно: — Писатель! Хватит пачкать бумагу! Сегодня вы с Тото отправляетесь на расчистку бруствера. Там обвалилась земля после вчерашнего «привета» от противника. И чтоб до обеда всё было ровно, как по шнуру! Понятно?
Себастьян: — Так точно, господин капрал.
Капрал уходит, высоко поднимая ноги из грязи, а солдаты смотрят ему вслед с тихой, глухой яростью. Слышен далекий, ленивый «бух» вражеского орудия. Снаряд с шипением пролетает где-то высоко в тумане и взрывается в паре километров позади, в пустом поле. Никто даже не пригибается.
 Себастьян: Сквозь зубы, когда Брюно уходит: Чтоб тебе этот шнур на шее завязали...

Солдаты выдерживают паузу, слушая, как затихают шаги капрала. Старик Ганс заходится в долгом, хриплом кашле, сплевывает в грязную жижу под ноги и утирает рот серым рукавом шинели.
Пиккар (вылезая из темноты «лисьей норы», где он прятался от капрала): — Ушел? Понес же черт этого тылового слизняка в нашу сторону. Небось, опять штабной писаришка штаны протер, решили на передовую «для храбрости» выпихнуть. Ты видел его портупею, Курт? Свежая кожа. Желтая, как яичный желток. Тьфу!
Курт (спокойно достает из кармана кусок засаленной тряпки и начинает протирать затвор винтовки): Портупея ладно. Он дурак, Пиккар. А дурак на фронте хуже вражеского пулемета. Враг стреляет по часам, а у этого идеи в голове рождаются в самый неподходящий момент. Погонит пацанов бруствер ровнять... Туман же спадает. Сейчас солнце вылезет, и с той стороны увидят их лопаты.
Олаф (сидя в углу, методично отковыривает ножом засохшую грязь со своего ботинка. Не поднимая головы): Убьют.
Тото: (жалобно, едва не плача): Вот и я говорю! Господин капрал, мол, «по шнуру»... А если снайпер? Ихний снайпер на водокачке сидит, у него оптика. Он вчера у третьей роты водоноса снял. Прямо в лоб.
Курт: Тебе откуда знать, на водокачке или нет?
 Тото: Так с водокачки стрелял.
Курт: Снайпер что, дурак с одной точки стрелять? Может быть и с водокачки стрелял. Но, если так, там давно его уже нет. А то бы наши его давно сняли.
Пиккар (усмехается, подмигивая Тото): — Не боись, салага! Снайпер сейчас тоже кофий пьет из эрзац-желудей и вшей бьет. Им стрелять лень. Главное — лопатой сильно не маши, махай плавно, будто ты ветка на ветру. Себастьян, эй, философ! Напиши в своей книжке: «Капрал Брюно — редкая сволочь и кандидат на случайную пулю в затылок при первом же штурме».
Себастьян (сидя на корточках, осторожно дует на крошечный огонек спиртовки, пытаясь согреть в кружке мутную воду):
— Нельзя такое писать, Пиккар. Военно-полевой суд назовет это «подрывом боевого духа» и «заговором». А я хочу умереть от старости в своей постели, а не у расстрельной стены из-за этого борова.
Старик Ганс (снова кашляет, его трясет от сырости): — Домой охота... Скоро сев. А у меня баба одна с девчонками. Кто пахать будет? Наполеон? Или этот наш, с чистым воротничком?
Курт (резко щелкает затвором, звук получается сухим и зловещим): — Пахать ты будешь эту канаву, Ганс, пока приказ не придет. Или пока нас тут не закопают. Олаф, дай луковицу. Зубы шатаются, мочи нет.
Олаф, не говоря ни слова, лезет в карман шинели, достает грязную, наполовину гнилую головку лука, разрезает ее тяжелым ножом пополам и протягивает Курту. В окопе воцаряется тяжелое, сопящее молчание. Каждый думает о своем, но над всеми ними висит одна и та же серая безысходность.
Где-то далеко снова лениво ухнул тяжелый снаряд.

СЦЕНА ВТОРАЯ
 Штаб сектора «Север» (В двух километрах от линии фронта)
Здесь пахнет совсем по-другому: хорошим табаком, сухими дровами, свежесваренным суррогатным кофе и дорогой кожей офицерских портупей. Стены блиндажа обшиты гладкими досками, на столе разложена огромная подробная карта, прижатая по углам стреляными гильзами тяжелой артиллерии.

Полковник фон Раух медленно раскуривает трубку, глядя на лежащий перед ним пакет из плотной серой бумаги с пятью сургучными печатями Генерального штаба Вейльдерии. Печати уже сломаны.
Офицеры стоят вокруг стола в ожидании. Полковник делает глубокую затяжку и поднимает глаза.
Фон Раух: Господа, тишина на нашем участке заканчивается. Из Ставки пришел приказ. Через четырнадцать дней, четырнадцатого числа, в ноль-четыре ноль-ноль, сектор «Север» переходит в генеральное наступление. Цель — прорвать линию обороны противника в районе высоты 112 и занять деревню Олсен.
Офицеры переглянулись. Капитан Ленц кашлянул, поправляя очки.
Ленц: — Господин полковник... Но Олсен — это сплошное болото. Наши передовые траншеи там буквально тонут. Наступление в пехотном порядке по такой грязи... Скорость продвижения будет минимальной. Мы подставим людей под пулеметы фланговых редутов.
Фон Раух: Я знаю, Ленц. Я докладывал об этом в Ставку. Но стратегический замысел шире нашего болота. Мы — отвлекающий удар. Мы должны связать их резервы, заставить их артиллерию расходовать боезапас здесь, пока южная группировка будет брать промышленный узел. Поэтому у нас есть две недели. Никакой суеты. Нам нужно продумать каждый метр. Майор Дюпре, что у вас с боеприпасами?
Майор Дюпре (делает шаг вперед, хмуря густые брови): К одиннадцатому числу подвезут тридцать эшелонов тяжелых фугасов. Но, господин полковник, если мы начнем артподготовку за сутки, как требует устав, противник поймет всё в первый же час. Окопная война приучила их чуять опасность. Они просто отойдут во вторую линию траншей, переждут обстрел, а когда наша пехота пойдет в атаку — вернутся к пулеметам.
Фон Раух (кивает, наводя пальцем круг на карте): Верно. Шаблонные действия погубят полк. Поэтому сделаем так: артподготовку разобьем на три фазы. Первый удар — ложный, за двое суток. Короткий, злой, огневой налет на пятнадцать минут. Пусть побегают в укрытия. Потом — сутки полного молчания. Пусть решат, что это была обычная ленивая перестрелка. Потом ещё один такой же удар. И снова сутки молчания. И затем — главный удар, за тридцать минут до свистка пехоте, но максимальной плотности. Нам нужно перепахать их передний край в пудру.
Ленц: А снабжение, господин полковник? Передовым ротам потребуется втрое больше патронов и гранат. Если мы начнем таскать ящики к передовой сейчас, вражеские наблюдатели заметят шевеление.
Фон Раух: Подвоз осуществлять исключительно ночью, малыми партиями, силами тыловых команд. Никаких грузовиков возле фронта — только ручные тележки. Солдаты в окопах вообще не должны знать, что что-то готовится. Меньше знают — спокойнее спят, меньше болтают, и вражеская разведка ничего не перехватит. Для всех это должно быть самое обычное, грязное, ленивое дежурство. До самого четырнадцатого числа.
Полковник опустил ладонь на карту, закрыв ею ту самую точку, где прямо сейчас, в сыром окопе, капрал Брюно заставлял Себастьяна и Тото ровнять бруствер «по шнуру». Для фон Рауха этот участок карты был просто зоной прорыва шириной в полтора километра.
Фон Раух: Готовьте детальные планы по батальонам, господа. Через два дня жду графики выдвижения артиллерии. Свободны.
Офицеры козырнули и начали тихо расходиться. Полковник остался у стола один, глядя на серый дым своей трубки, который медленно поднимался к бревенчатому потолку штаба. Он думал о том, сколько имен из списков его полка будут вычеркнуты ровно через две недели.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Обстановка: Тот же сырой окоп сектора «Красная глина». Слева — вход в землянку, завешенный грязной мешковиной. Справа — глиняный уступ бруствера. На дне окопа уложены шаткие деревянные мостки, из-под которых при каждом шаге брызжет бурая жижа. Туман сгущается.
Ганс сидит на ящике, завернувшись в шинель, и тяжело, надрывно кашляет. Олаф методично протирает масляной тряпкой штык-нож. Себастьян сидит чуть в стороне, греет руки дыханием.
Из-за поворота окопа стремительно, почти бесшумно выскакивает Пиккар. Пол шинели у него подоткнут, а под мышкой он бережно, как младенца, прижимает что-то круглое, завернутое в мешковину.
Пиккар (заговорщически шепчет): Шухер! Гасите спиртовку, если горит! Олаф, атас, не дыши!
Тото (высовываясь из землянки): Пиккар? Тебя снайпер не шлепнул? Где ты был?
Пиккар (победоносно скидывает мешковину на ящик): Снайпер пусть утрется. Глядите, сыновья Вейльдерии. Настоящее чудо господне прямо из интендантской фуры третьей дивизии.
Все, кроме Олафа, мгновенно обступают ящик. На мешковине лежит желтый, плотный круг домашнего сыра и половина каравая настоящего, белого, не эрзац-хлеба.
Тото (с благоговением, тянет руку): Сыр... Настоящий... С дырочками. Неужто не из опилок?
Курт (бьет Тото по руке тыльной стороной ладони, но не больно): Руки убрал, салага! Сначала грязь соскреби. (Поворачивается к Пиккару, хмурится): Где взял, Проныра? Опять у своих утянул? Если узнаю, что у соседней роты — сам тебя под трибунал сдам. Им тоже жрать нечего.
Пиккар (крестится двумя пальцами): Курт, обижаешь! Чтоб я у своих? Да у меня мать честная женщина! Это с интендантской брички, которая в тылу, у ручья, в грязи застряла. Возница побежал за подмогой, а сыр... сыр выпал. Прямо мне в руки. Сами понимаете, оставлять продукт в грязи — грех перед небом.
Себастьян (улыбается): Ну конечно. И хлеб выпал следом, аккуратной половинкой.
Пиккар: Себастьян, ты умный, а в законах природы не смыслишь. Парный случай в физике! Курт, режь. Пока Боров не вернулся. Если этот уставной червь увидит — отберет «в пользу офицерского собрания».
Курт (достает широкий нож, бережно обтирает его о штанину): Ладно. Повезло. Тото, стой на углу, карауль капрала. Если покажется его чистый воротничок — подай знак!
Тото (жалобно): Ну Курт... Я же пропущу... Мне кусочек оставьте, побольше! (Уходит на пост, постоянно оглядываясь).
Курт (методично, с аптекарской точностью режет сыр и хлеб на равные доли): Так. Это Пиккару — за доблесть. Это писарю нашему. Это мне. Олаф, держи.
Олаф принимает кусок, прячет в огромную ладонь, кивает один раз — это его высшая степень благодарности. Сразу не ест, заворачивает в чистую тряпицу.
Курт: Ганс, на. Жуй давай. Тебе силы нужны, а то кашляешь, как старая кобыла, всю позицию демаскируешь.
Ганс (берет сыр дрожащими руками, глаза блестят): Жёлтый... Моя Кристина такой по весне делала. Как раз перед тем, как меня забрили... Ребята, вы ешьте, ешьте. Спасибо... (Отламывает половину своего кусочка, прячет в карман).
Себастьян: Ганс, ты чего? Ешь всё, размякнет в желудке, хоть согреешься.
Ганс: Не... Я половинку припрячу. Вот домой вернусь, младшенькой привезу. Она сыра-то отродясь не видела, четыре года девчонке, кроме лебеды да брюквы ничего не знает... Привезу, скажу: вот тебе, дочка, гостинец от солдат Вейльдерии.
Наступает короткая пауза. Солдаты переглядываются. Пиккар кашляет, пряча глаза.
Пиккар: Ну ты старый даешь... Домой он повезет. Да он за две недели в кармане у тебя сгниет, дурак ты старый! (Резко отламывает от своего куска добрую треть, кидает Гансу в колени): На, жри сейчас! А тот суши, на сухарь похож будет.
Себастьян: Знаете, господа... Я вот смотрю на этот сыр и думаю. На той стороне, в пятистах метрах от нас, в таких же точно вшивых норах сидят такие же парни. И им тоже интенданты привозят эрзац-колбасу из гороха.
Пиккар: Опять твоя философия. К чему клонишь?
Себастьян: К тому, что если бы мы сейчас взяли этот сыр, хлеб, подошли к их окопам и крикнули: «Эй! Выходите завтракать!», война бы закончилась к полудню.
Курт (жует, качает головой): Не закончилась бы, Себастьян. Мы бы вышли с сыром, они бы вышли с колбасой. Мы бы посидели, поплакали. А потом из тыла приехал бы на машине какой-нибудь полковник фон Раух, или их генерал с эполетами. И сказал бы: «А ну-ка, друзья, а теперь примкнуть штыки и колоть друг друга во имя короны!». И мы бы пошли. Потому что у генерала сзади пулеметы стоят, а дома у нас — бабы и дети, которых сожрут, если мы не пойдем.
Пиккар: Да пошли они к черту, эти генералы. Сидят там, небось, в тепле, вино пьют. Нас за людей не считают. Тьфу! Да я бы этого Брюно прямо сейчас в выгребную яму головой окунул. За то, что он Тото за ремешок распекал.
Олаф (неожиданно громко, басом): Придет день.
Все оборачиваются на Олафа. Он редко говорит больше одного слова.
Курт: Чего ты сказал, Олаф?
Олаф (смотрит на свой штык): Придет день. Повернем винтовки. На столицу пойдем. К господам. Хватит гнить.
В окопе повисает опасное, звенящее молчание. Это уже не просто ворчание на капрала — это пахнет бунтом, революцией. Солдаты замерли, переваривая его слова.
Себастьян (тихо): Олаф... За такие слова — петля.
Резкий, пронзительный в ночной тишине металлический лязг — кованый затвор бьет по стальной каске, подвешенной к колышку.

Пиккар: Шухер! Боров идет!

Солдаты мгновенно, с ловкостью фокусников, прячут остатки еды в карманы и за пазуху. Курт прячет нож. Олаф снова начинает тереть штык тряпкой. Себастьян принимает невозмутимый вид. Слышно, как Брюно распекает Тото, а тот оправдывается.
Брюно: Ты что творишь, крыса окопная?! Ты бы еще в колокол зазвонил! Ты на кого работаешь — на короля или на тех, за проволокой?! Вражеский снайпер только и ждет, пока очередной идиот своей каской загремит!
Тото: Господин капрал... Пальцы зашлись от холода... Случайно оно...
Брюно: Случайно только в штабе женятся! А здесь из-за твоего «случайно» нам сейчас на головы трехдюймовый снаряд прилетит! Марш на уступ, глаза вылупи, и чтоб до рассвета я твоего дыхания не слышал! Еще один звук — под трибунал пойдешь!
Курт
(тихо): Да визг борова демаскирует нас куда больше, снаряд на его башку!


Из-за поворота окопа показывается капрал Брюно. Он идет тяжелым шагом, затянут в портупею до хруста, воротничок тугой, чистый — чужеродный элемент в этой глиняной щели. В руках у него стеклянный окопный фонарь, свет которого он брезгливо направляет на солдат. Солдаты замерли на своих местах
Брюно (останавливается, обводит всех тяжелым взглядом, шумно втягивает носом воздух): Так... Чем воняет? Ну-ка! Что за дух в расположении взвода? Накурено?
Пиккар (невинно округляя глаза): Никак нет, господин капрал. Махорки уж три дня как не видали. Это от гнилого тумана с болот несет, истинный крест. Заболачивается позиция.
Брюно (подходит к Курту, направляет свет фонаря ему прямо в лицо. Курт смотрит спокойно, не мигая): Молчать, болван, когда со старшими по званию разговариваешь! Старший солдат Курт! Почему бруствер на правом стыке просел? Я кому говорил вчера — укрепить фашинами? Там глина сыплется!
Курт (сдержанно): Земля промерзла, господин капрал. Лопата не берет. Ждем, пока отпустит к полудню.
Брюно: Ждете?! А если враг пойдет в атаку, вы тоже ему скажете «подожди до полудня, у нас глина твердая»?! Обленились в тылу! Распустились! (Резко поворачивается к Себастьяну, выхватывает лучом света его фигуру). Одеяло! Чье одеяло на бруствере?!
Себастьян: Мое, господин капрал. Подсушить вывесил, оно от тумана совсем...
Брюно (яростно сдергивает шинельное одеяло и швыряет его прямо в жидкую грязь под ноги): Нашли мне сушилку! Это передовая линия или прачечная вашей матушки, студент?! Враг увидит темное пятно на фоне неба — и скосит весь пост из пулемета! Писари... умники городские... Сгною в карцере! (Поворачивается к Олафу, который продолжает молча, с пугающим спокойствием тереть ветошью затвор винтовки. Брюно заглядывает в его огромную ладонь, ищет, к чему придраться, но затвор чист).
Брюно (злобно шипит, не рискуя подходить к великану слишком близко): Олаф... Опять зенки свои бычьи уставил? Сапоги почему в налипшей глине? Чтобы через час оба сапога блестели как у коня копыта! Всем слушать меня! Завтра утром — генеральный обход позиций! Если у кого-то пуговицы будут ржавые или ремень распущен — лично отправлю на расчистку минных полей под проволоку! Вейльдерийский солдат должен выглядеть как на параде, даже если он сидит в могиле! Всем ясно?!
Солдаты (хором, безжизненными голосами): Так точно, господин капрал.
Брюно (еще раз обводит всех подозрительным взглядом, задерживается на секунду на ящике, где только что лежал сыр, но там чисто — лишь пахнет прелой мешковиной): Запомните у меня... Я из вас выбью эту тыловую дурь. Честь короны — она в порядке! (Резко разворачивается и уходит обратно по настилу, его фонарь качается, отбрасывая длинные уродливые тени на стены окопа).
(Как только шаги капрала затихают, Тото на посту облегченно и шумно выдыхает. Олаф медленно поднимает сапог из жидкой грязи, смотрит на него, а затем переводит тяжелый взгляд туда, куда ушел Брюно. Пиккар достает из-за пазухи примятый кусок сыра, сдувает с него соринку).
Пиккар (тихо, вслед капралу): Тьфу, уставной червь... Чуть продукт не перевел.

СЦЕНА ЧЕТВЁРТАЯ
Обстановка: Штабной блиндаж полковника фон Рауха. За столом, заваленным оперативными картами и придавленным стреляными гильзами вместо грузов, сидят полковник фон Раух, капитан Ленц и майор Дюпре (командир артиллерии). Горит тусклая керосиновая лампа. Снаружи доносится привычный, редкий и далекий гул фронта.
Фон Раух (бросает на стол только что расшифрованную телеграмму, тяжело вздыхает): Господа, у меня для вас паршивая новость. Сегодня вечером к нам в сектор прибывает генерал-инспектор.
Дюпре (недоверчиво): Кто? Старик фон Белофф? Так он же в тыловом госпитале с подагрой.
Фон Раух: Если бы фон Белофф!... К нам едет Его Королевское Высочество принц Иоганн. Лично.
Ленц кашляет, едва не подавившись сигаретным дымом. Дюпре роняет карандаш.
Ленц: Принц? Сюда, на «Красную глину»? Полковник, это шутка? У нас тут по колено жидкой грязи и вши размером с кулак. Какая инспекция?
Фон Раух: Младшему сыну нашего монарха скучно в столице, Ленц. Вы же знаете эту семейку. Его старший брат, кронпринц, две недели назад взял форт на Северном фронте. Газеты захлебываются от восторга, портреты кронпринца в каждом кабаке. А Иоганн... Иоганн завидует брату так, что у него, говорят, изжога. Младшему принцу тоже нужна слава. Срочно. Желательно громкая, быстрая и безопасная. Вот он и едет «нюхать порох» в действующую армию.
Дюпре (зло выплевывает окопную пыль): Нюхать порох? Да он нам всю маскировку к чертям собачьим разломает! У меня эшелоны со снарядами для четырнадцатого числа подходят по ночам без огней! А тут прикатят министерские автомобили, начнется суета, комендантский час... Полковник, его нельзя подпускать к передовой.
Фон Раух: Нельзя. Но это приказ Ставки. Встретить подобающе, обеспечить безопасность, показать «несокрушимый дух вейльдерийского солдата». Кстати, о «подобающе». Чем мы его кормить будем? Где добыть приличные продукты? У нас в интендантстве из деликатесов — только солонина трехлетней давности, от которой разит дохлой лошадью.
Ленц (с мрачной, циничной усмешкой): Господин полковник, у меня есть отличный план. Прикажите парням в третьем батальоне наловить жирных окопных крыс. Мы их аккуратно освежуем, обваляем в сухарях и поджарим на машинном масле для пулеметов «Максим». Скажем Его Высочеству, что это редкий фронтовой фазан. Истинный дух окопной романтики!
Дюпре (усмехается): И пулеметное масло придаст «фазану» благородный технический аромат. Принц будет в восторге.
Фон Раух (слабо улыбается, но тут же становится серьезным): Ладно вам, шутники. Крыс оставьте для трибунала. Ленц, пошлите вестового на станцию к снабженцам, пусть хоть разобьются, но добудут пару бутылок хорошего коньяка и паштет. Принцы не любят воевать на пустой желудок. Но главный вопрос — куда его везти? Мне нужно показать ему фронт так, чтобы он остался доволен, но при этом ничего не испортил и не сорвал. Вы же понимаете, если с принцем что-то случится, ну, допустим, упадёт и нос расшибёт, с нас головы снимут. И разбираться не будут. А у нас пули летают. Иногда и снаряды.
Дюпре: На центральный участок нельзя, там вражеские минометы пристреляли каждый метр. На левый фланг тоже — там грязи по пояс, принц свои кордовские сапоги в первой же луже оставит и со слезами уедет к маме.
Ленц (задумчиво щелкает пальцами): Погодите... А помните этот наш образцово-показательный аппендикс на правом фланге? Где окоп упирается в болотце? Кто там сейчас стоит на позициях?
Дюпре: А, этот... Капрал Брюно со своим взводом.
Ленц (ухмыляется): Вот! Именно Брюно! Этот выслуживающийся дурак, который готов зубами бруствер ровнять, лишь бы начальство заметило. Он же помешан на уставе. У него там, небось, даже гнилая солома разложена по шнуру, а у солдат пуговицы мелом начищены до зеркального блеска. Вы же знаете Брюно — офицеры над ним смеются, солдаты его тихо ненавидят за эти придирки к мелочам, но для нашей цели он идеален!
Фон Раух (задумывается, на его лице появляется облегчение): Брюно... Хм. А ведь это мысль. У Брюно на участке всегда тихо, как на кладбище. Враг туда даже снаряды жалеет тратить — там глухая позиция, болотная низина. И Брюно со своим идиотским рвением расшибется в лепешку, чтобы угодить королевской особе. Да. Покажем принцу Иоганну позиции капрала Брюно. Пусть посмотрит на чистые пуговицы, запишет в блокнотик пару глупостей о «железном порядке», выпьет нашего коньяка и с миром катится обратно в свою столицу.
Дюпре: Отлично. Одним геморроем меньше.
Фон Раух (резко хлопает ладонью по карте, тон снова становится сухим и деловым): Ладно, с принцем решили. Заприте эту телеграмму в ящик. А теперь возвращаемся к делу, господа. Дюпре, что у тебя со второй батареей? Почему вчера на левом фланге была задержка с ответным огнем? Если четырнадцатого числа твои пушкари опоздают хотя бы на минуту, пехоту на высоте 112 просто смешают с землей...



СЦЕНА ПЯТАЯ
Обстановка: Та же солдатская землянка под «Красной глиной». Солдаты только-только перевели дух после ухода Брюно, Пиккар как раз собирался спрятать оставшийся сыр, а Олаф — продолжить чистку затвора.
Дверь землянки с грохотом распахивается. На пороге снова возникает капрал Брюно, но теперь его лицо не просто злое — оно горит лихорадочным, фанатичным блеском. В руке он держит официальный бланк приказа с красной штабной печатью.
Брюно (орет с порога, сотрясая бревна наката): Встать! Всем встать! Смирно-о!
Солдаты, чертыхаясь про себя, нехотя поднимаются со соломы, вытягиваясь в струнку. Пиккар едва успевает задвинуть ногой ящик с мешковиной.
Брюно (прохаживается перед ними): Слушать меня, олухи, и молиться, чтобы у вас уши не завяли! Только что из штаба полка. Полковник фон Раух оказал нашему взводу величайшую, неслыханную честь. Наш участок — правый фланг, «Красная глина» — выбран как образцово-показательный! Сюда с инспекцией едет Его Королевское Высочество принц Иоганн! Лично!
В землянке повисает гробовое молчание. Солдаты переглядываются с глухим ужасом. Для них визит принца означает только одно — адскую, бессмысленную работу.
Пиккар (тихо, обреченно бормочет): Ну всё, пропали...
Брюно (подлетает к Пиккару, тычет пальцем ему в грудь): Молчать, Проныра! Если Его Высочество увидит твою кислую физиономию, я тебя лично к колышку на бруствере привяжу вместо мишени! Всем слушать боевую задачу! Принц должен увидеть несокрушимый дух вейльдерийского воинства. До рассвета — окоп и себя привести в идеальное, парадное состояние!
Курт (хмурится, делает шаг вперед): Господин капрал, позвольте... Какое парадное состояние? Парни третьи сутки с поста не сменялись. Грязь на бруствере жидкая, оплывает. Одежда насквозь мокрая...
Брюно (перебивает, брызжа слюной): Меня не волнует ваша грязь, старший солдат Курт! Выкопать водоотводные канавы! Бруствер выровнять по шнуру! Если глина оплывает — укрепить свежими досками, доски отскоблить ножами, чтоб белые были! Весь мусор, все пустые консервные банки собрать и закопать в тылу! Чтобы ни одной гнилой соломины на виду не было!
Тото (жалобно): Господин капрал, так ведь темно... И мороз прижимает, пальцы не гнутся доски скоблить...
Брюно: На ощупь будете скоблить, Тото! Фонари зажжете, завесите плащ-палатками, чтоб враг не видел, и работать! Теперь по внешнему виду: всем побриться!
Себастьян (неверяще улыбается): Побриться? Здесь? Господин капрал, у нас воды горячей нет, а от ледяной кожа лопается. Да и бритвы у половины взвода заржавели от сырости.
Брюно: Будете бриться всухую, Себастьян! Хоть штыками скребитесь, но чтоб у всех щеки были гладкие, как у барышень в столичных кондитерских! Мундиры очистить от глины. Высушить над печкой. И главное... (Брюно достает из кармана увесистый кусок белого мела и с грохотом пушечного ядра колется им о деревянный стол)... Вот! Каждому взять по куску. Все пуговицы, все пряжки, все латунные бляхи на ремнях натереть мелом до зеркального блеска! Принц должен видеть, что вейльдерийский солдат чист душой и мундиром!
Олаф (глухо, из своего угла, не поднимая головы): Вражеские снайперы тоже этот блеск оценят. Им меченых стрелять удобнее.
Брюно на секунду заминается, понимая правду слов великана, но уставной фанатизм быстро берет верх.
Брюно (срываясь на визг): Разговоры!! За умничанье — под трибунал! Это приказ Его Королевского Высочества! Мы покажем столице, как воюет правый фланг! Кто не успеет, у кого на рассвете пуговица окажется ржавой — сгною в нарядах! За работу, живо! Марш из землянки!
Брюно резко разворачивается и вылетает наружу, продолжая орать уже в окопе на часовых.
Солдаты остаются стоять в тяжелом, злом молчании. Курт медленно подходит к столу, берет кусок мела, крутит его в мозолистых, грязных пальцах и с силой швыряет в угол землянки.
Курт: Тьфу... Мелом пуговицы на передовой тереть. Совсем в своей столице с ума посходили.
Пиккар (обреченно достает из кармана кусок сыра, завёрнутый в тряпицу, смотрит на него): Какое там «пожевать»... Теперь до утра из окопа не вылезем. Проклятый принц. И черт бы побрал этого Борова с его парадом на кладбище...
Всё-таки откусывает от сыра и кладёт остатки обратно в карман

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Обстановка: Тот же штабной блиндаж полковника фон Рауха, но преображенный до неузнаваемости. Стол накрыт белоснежной скатертью (привезенной Ленцем из тылового реквизита). Горят дорогие свечи. На фарфоровых блюдах красуется наскоро зажаренная дикая утка (которую ординарец полковника чудом подстрелил на рассвете в заброшенном саду) и тот самый заветный паштет.
В центре стола — хрустальные бокалы. Принц Иоганн сидит на лучшем стуле. На нем ослепительный, не знавший окопной грязи парадный мундир генерала, золотые эполеты сверкают, на груди — россыпь орденов. Он румян, ухожен и источает аромат дорогой столичной туалетной воды. Тут же его адъютант, ординарец и личная охрана.
Полковник фон Раух, капитан Ленц и майор Дюпре стоят вокруг стола в застегнутых на все пуговицы, но заметно потертых полевых фенеках.
Принц Иоганн (небрежно ковыряет вилкой утку): Ну что ж, господа... Для этих диких мест утка вполне сносна. Хотя соус, Ленц, соус откровенно тяжеловат. В столице к дичи подают брусничный конфитюр, а у вас здесь какая-то... горчичная жижа. Впрочем, ладно, ладно. Для фронта — прощаю. Мы же здесь не на балу, верно? (Смеется своему остроумию, офицеры вежливо и сухо улыбаются).
Фон Раух (поднимает бокал): Ваше Королевское Высочество, для нашего полка — величайшая честь принимать вас на передовой линии нашего сектора. Разрешите поднять этот тост за здравие Вашего Высочества и за скорую победу Вейльдерии!
Все: За победу! (Пьют. Принц лишь пригубливает коньяк, слегка морщась).
Принц Иоганн: Победа... Прекрасное слово, полковник. Но, признаться, изучая ваши рапорты в Ставке, я нахожусь в некотором недоумении. На вашем участке уже четыре месяца... ничего не происходит. Полный штиль. Мои адъютанты уверяли, что здесь идет война, а я приехал и слышу только, как птицы поют в тумане. Где же грохот орудий, где натиск? Вейльдерийский солдат рожден для штыкового удара, а не для сидения в навозной жиже!
Дюпре (с трудом сдерживаясь, делает шаг вперед): Ваше Высочество, противник укрепил свои позиции тремя линиями колючей проволоки и сплошными пулеметными гнездами. Прямая атака без подготовки — это...
Принц Иоганн (прерывает его взмахом холеной руки): Ах, майор, оставьте эти артиллерийские страхи. Пулеметы, проволока... Главное — дух! Натиск! На Северном фронте мой венценосный брат берет редуты один за другим. А вы здесь... застряли. Знаете, в столичном министерстве ваш сектор уже называют «Сонным царством». Королю неприятно это слышать. Мне — тем более.
Фон Раух: Наше сидение обусловлено приказами Генерального штаба, Ваше Высочество. Мы бережем людей и накапливаем материальную часть.
Принц Иоганн: Бережёте? Войну нельзя выиграть, бережно раскладывая солдат по землянкам, полковник. Настоящий солдат мечтает о подвиге! Он хочет пролить кровь за корону, а вы лишаете его этой радости. Впрочем... (улыбается благодушно) я сегодня добрый. Я не стану требовать от вас немедленного штурма прямо завтра. В конце концов, я приехал не устраивать трибуналы, а лично убедиться, в каком состоянии находятся мои верные подданные. Накормлены ли они? Горят ли их глаза верностью долгу?
Ленц: Так точно, Ваше Высочество! Роты выстроены на передовой позиции «Красная глина». Капрал Брюно докладывает о стопроцентной готовности к смотру. Солдаты горят желанием увидеть своего принца.
Принц Иоганн (довольно потирает руки): Вот! Это мне по душе. Капрал Брюно... Звучит весьма исполнительно. Ну что ж, господа, коньяк был неплох, утка... съедобна. Пойдемте же в траншеи. Покажите мне этих окопных волков. Хочу посмотреть в их честные, преданные лица. (ординарцу) Готлиб, подай мой плащ. (оборачиваясь к фон Рауху) И позаботьтесь, чтобы под ногами было не слишком грязно, у меня новые сапоги из кордовской кожи.
Фон Раух: Слушаюсь, Ваше Высочество. Прошу за мной.
Полковник фон Раух открывает дверь блиндажа, пропуская принца вперед. На секунду Раух встречается взглядом с Дюпре. В глазах старого полковника читается глухая, ледяная ярость, но он безмолвно кивает и выходит вслед за сияющим принцем в серый сырой туман.

СЦЕНА СЕДЬМАЯ
Обстановка: Окоп. Утро. Туман наполовину рассеялся, обнажив унылый серый пейзаж. Настил на дне окопа наспех посыпан крупным желтым песком, скрывающим лужи.
Солдаты взвода выстроены в шеренгу вдоль бруствера. Их лица бледны от бессонной ночи, щетина кое-как соскоблена ножами, на лицах — порезы. Но пуговицы на шинелях, натертые мелом, тускло, но чисто поблескивают. Курт, Себастьян, Пиккар, Тото, Олаф, Хуго и Ганс стоят навытяжку, замерев как каменные изваяния. Ганс изо всех сил сжимает челюсти, чтобы не раскашляться.
Перед ними, едва не выпрыгивая из штанов от усердия, стоит капрал Брюно. Его воротничок хрустит, глаза выкачены, он буквально пожирает взглядом поворот траншеи.
Из-за угла появляется принц Иоганн, приподнимая полы своего роскошного плаща. За ним послушно следуют полковник фон Раух и капитан Ленц.
Брюно (орет дурным голосом, закидывая руку к козырьку): Сми-и-ир-но-о-о! Равнение на... Ваше Королевское Высочество! Вторая рота третьего батальона...
Принц Иоганн (небрежно машет рукой, не давая ему договорить рапорт): Вольно, капрал, вольно. Оставьте уставные тонкости для плаца. Какая... колоритная позиция. Капрал, это вы здесь командуете?
Брюно (вытягивается еще сильнее, кажется, что он сейчас лопнет): Так точно, Ваше Королевское Высочество! Капрал Брюно! Считаю за высшее счастье лицезреть Ваше Высочество на наших скромных оборонительных рубежах!
Принц Иоганн (довольно улыбается, оглядывая Брюно): Прекрасный вид, капрал. Сразу видна твердая рука вейльдерийского унтер-офицера. Чистота, песочек... А мне говорили, что на «Красной глине» солдаты тонут в болоте. Врут тыловые сплетники!
Брюно: Рады стараться для Короны, Ваше Высочество! Мои люди не знают усталости, дух взвода — железный! Каждый боец мечтает только об одном — ринуться в бой под предводительством Вашего Высочества!
Принц Иоганн: Отлично сказано, Брюно. Настоящий боевой порыв! Раух, посмотрите на этого малого. Вот на таких орлах и держится фронт! Скажите, капрал, а как у вас с дисциплиной? Ропота нет? Солдат должен терпеть лишения с улыбкой.
Брюно: Никакого ропота, Ваше Высочество! Дисциплина идеальная! Солдаты сыты, обуты и безгранично преданы Его Величеству!
Принц медленно идет вдоль шеренги солдат. Он затевает разговор только с капралом, полностью игнорируя рядовых. Солдаты молчат, глядя прямо перед собой остекленевшими, мертвыми взглядами. Их лица — как маски.
Принц останавливается возле Олафа, чьи огромные кулаки плотно прижаты к швам шинели. Принц даже не смотрит Олафу в глаза — его привлекает лишь натертая мелом пуговица. Принц благодушно кивает.
Принц Иоганн: Хороши... Настоящие окопные волки. Чисто выбриты, подтянуты. Капрал Брюно, я искренне доволен вашей работой. Вы сумели сохранить здесь дух столицы. Я лично внесу ваше имя в списки к представлению. Знак отличия второго класса вы заслужили.
Брюно (лицо багровеет от счастья, глаза сияют): Служу Вейльдерии, Ваше Королевское Высочество! Готов отдать жизнь!..
В этот момент со стороны позиций противника — из утренней дымки — раздается одиночный сухощавый винтовочный выстрел. «Кхх-пуу!»
Пуля с характерным противным свистом — «фью-ю-ить» — пролетает высоко над окопом и с глухим шлепком врезается в заднюю глиняную стенку траншеи, осыпав Ленца комьями сухой земли.
Реакция мгновенная:
Принц Иоганн издает короткий, похожий на визг звук, мгновенно роняет полы плаща в грязь и судорожно приседает, едва не падая на четвереньки на посыпанные песком мостки. Его лицо в секунду становится белым, как мел на пуговицах.
Брюно от неожиданности роняет капсюльный фонарь и вжимает голову в плечи.
Курт, Олаф, Себастьян и остальные солдаты в шеренге... даже не вздрагивают. Они лишь слегка, почти синхронно, переводят взгляд на то место, куда ударила пуля, а затем снова замирают. На их лицах не отражается ни тени страха — только бесконечная, ленивая скука людей, которые по звуку знают траекторию каждого патрона.
Фон Раух (спокойно, даже не пригнувшись, делает шаг, заслоняя принца своим телом): Ваше Высочество, не извольте беспокоиться. Обычный шальной выстрел. Утренний дозор противника балуется от скуки. Снайперы так близко не берут.
Принц Иоганн (пытается подняться, судорожно оправляя испачканный в жиже плащ, его голос дрожит): Да... Да, разумеется. Шальной... Однако, господа, мы осмотрели позиции. Всё... всё вполне удовлетворительно. Полагаю, нам пора вернуться в штаб... Эвакуационные планы и... и карты требуют моего немедленного утверждения. Ленц, ведите назад.
Ленц: Прошу сюда, Ваше Королевское Высочество. Осторожнее, здесь ступенька.
Принц, больше не глядя на солдат и почти бегом, семеня сапогами по песку, устремляется к назад к блиндажу. Фон Раух идет следом. Перед поворотом полковник останавливается, оборачивается и бросает на солдат один короткий, понимающий взгляд. В этом взгляде старого боевого офицера — горькое уважение к их выдержке и тихое презрение к тому, что только что произошло.
Офицеры и принц исчезают.
СЦЕНА ВОСЬМАЯ
Обстановка: Окоп «Красная глина» сразу после отбытия принца. В воздухе еще висит тонкий шлейф дорогого сигарного дыма, который кажется совершенно чужим среди запахов пороховой гари, мокрой шинельной шерсти и гнилой зимней земли.
Солдаты стоят как неживые, у всех руки дрожат от пережитого напряжения. Тото медленно опускается прямо спиной по стенке окопа, тяжело дыша. Пиккар яростно сдергивает с плеча винтовку и со злостью прислоняет её к брустверу. Из хода сообщения снова появляется капрал Брюно — он все еще тяжело дышит от верноподданнического восторга, лицо красное, воротничок заляпан грязью.
Брюно (оглядывает взвод, пытается говорить строго, но голос дрожит от возбуждения): Так... Вольно. Всем вольно. Слава богу, пронесло... Позицию не опозорили. Его Высочество... Его Высочество остался доволен! Всем продолжать несение службы! Солдат Ганс, за мной в каптерку, надо составить рапорт о расходе мела... (Поворачивается и, едва не приплясывая от радости в предвкушении повышения, уходит по переходу).
Едва шаги капрала затихают, в окопе раздается дружный, тяжелый выдох. Себастьян крестится дрожащей рукой.
Пиккар (сплевывает вслед Брюно, яростно и громко): Тьфу, мерзость какая! Видали, как Боров наш стелился? Я думал, он сейчас принцу сапоги языком чистить начнет прямо в этой жиже! «Так точно, Ваше Высочество! Рады стараться, Ваше Высочество!» Тьфу! Аж тошно смотреть. Ползал перед этим щеглом, как побитая собака.
Тото (все еще бледный, стуча зубами): А я... я думал, меня прямо там расстреляют. Когда принц на мою пряжку посмотрел, у меня аж сердце в пятки ушло. Думал — заметит, что она сзади ржавая...
Курт (мрачно, устало): Не заметил бы, Тото. Этот щегол дальше своего носа ничего не видит. Ты для него — не человек, ты для него подставка под мундир. Картинка в рамочке. (Поворачивается к Себастьяну). Живой, студент? Чего тебя перекосило?
Себастьян (горько ухмыляется, облокотившись о сырую глину): Живой, Курт... Я просто смотрел на его перчатки. Белые, чистые. Он ими к моей винтовке прикоснулся, словно к зачумленной, а потом брезгливо так пальцы о платок вытер. Мы тут четыре месяца в гнилой соломе гнием, вшей кормим, воду из лужи пьем... А этот мальчишка в золотых погонах приехал, по плечу нас похлопал, конфетами пахнущими дохнул — и думает, что войну повидал.
Олаф (глухо, не прерывая своей вечной работы, басом): Стерва породистая.
Пиккар: Во-во, Олаф, истинно говоришь! Надутый индюк! «Дух вейльдерийского солдата», надо же... А Боров-то, Боров! Как он спину гнул! У него ж хребет чуть из штанов не выскочил от усердия. «Мой взвод готов к подвигам!» К каким подвигам, скотина ты уставная? Нам бы до бани дожить да сухарей не червивых погрызть, а он нас под медали свои подставить хочет!
Курт (качает головой): Ладно вам, остыньте. Брюно за этот визит теперь капральские нашивки на сержантские сменит, вот и лебезил, как маркитантская девка. Одно радует — уехал этот цирк обратно в штаб. Может, хоть поспать дадут пару часов в землянке, пока глина окончательно не замерзла. Олаф, иди на пост, смени Хуго, а то парень сейчас прямо тут караул проспит.
Олаф (медленно поднимается, берет винтовку, бросает короткий взгляд в сторону штаба): Пускай празднуют. Недолго осталось.
Тяжело поднимается на уступ к пулемету. Солдаты, ворча и проклиная Брюно, принца и всю королевскую фамилию, медленно тянутся к теплой землянке, унося с собой обиду, которая каплей за каплей переполняет их чашу терпения..
СЦЕНА ДЕВЯТАЯ
Обстановка: Снова штабной блиндаж полковника фон Рауха. Прошел час. На столе сиротливо лежит обглоданный остов утки. Бутылка коньяка опустела больше чем наполовину.
Принц Иоганн сидит, развалившись на стуле, его воротник расстегнут, мундир слегка помят, лицо раскраснелось от выпитого. Он благодушен, но в его тоне проскакивают капризные, опасные нотки избалованного ребенка. Полковник фон Раух стоит у стола, сохраняя безупречную военную выправку, но взгляд его становится все более тяжелым. Капитан Ленц и майор Дюпре тенью стоят у стены.
Принц Иоганн (крутит в пальцах бокал, слегка запинаясь): ...Прекрасно! Просто прекрасно, Раух! Этот ваш... как его... капрал Брюно — золото, а не унтер! Глаза горят! Настил песочком посыпан! Из таких людей можно гвозди делать! Я обязательно, слышите, Раух, лично впишу вас обоих в наградной лист. Вы — отличный администратор, полковник!
Фон Раух: Благодарю, Ваше Королевское Высочество. Рад, что состояние нашего сектора заслужило вашу похвалу.
Принц Иоганн (резко стукает бокалом по столу, благодушие сменяется хмурым недовольством): Но... Но я все равно не понимаю! Если у вас такие орлы, Раух... Если они выбриты, дисциплинированы и рвутся в бой — почему мы стоим? Четыре месяца! Мы сидим в этой проклятой глине и ждем, пока наши шинели окончательно сгниют? С такими солдатами, как у Брюно, можно было уже трижды дойти до столицы противника! Это же позор! Газеты в Вейльдерии пишут черт знает что! Мой брат берет крепости, а я... я приехал инспектировать болото?
Фон Раух (терпеливо, мягко): Ваше Высочество, внешняя тишина обманчива. Противник укрепился намертво. Прямо сейчас лобовой удар силами одной роты или даже батальона — это сознательное самоубийство. Люди погибнут в колючей проволоке, не дойдя до первой траншеи. Нам нужна тщательная, системная подготовка.
Принц Иоганн (пьяно машет рукой): Опять эти ваши штабные отговорки! «Проволока», «пулеметы»... Да пулемет пугается смелых, полковник! Натиск — вот решение всех проблем! Немного вейльдерийской отваги, штыки вперед — и враг побежит! Вы просто... слишком стары для этой войны, Раух. Вы потеряли... как это... юношеский пыл!
Фон Раух (сдерживая вздох, наклоняется к столу и переходит на полушепот): Ваше Высочество... Дело не в отсутствии пыла. Из уважения к вашему званию и миссии, я открою вам строжайшую тайну. Наш сектор не будет стоять вечно. Из Генерального штаба спущена директива. Ровно через две недели, четырнадцатого числа, сектор переходит в полномасштабное, тщательно спланированное наступление.
Ленц и Дюпре испуганно переглядываются — полковник раскрыл карты.
Принц Иоганн (его глаза округляются, на лице появляется пьяная, восторженная улыбка): Наступление? О-о-о... Так вы готовите удар? Ну же, Раух, что вы молчали! Наступление! Это меняет дело! (Жадно придвигается к столу). Рассказывайте! Каков план? Мы раздавим их?
Фон Раух: План разработан Ставкой, Ваше Высочество. Через одиннадцать дней к нам скрытно прибудут тридцать эшелонов с тяжелыми фугасами. Майор Дюпре подготовил трехфазную схему артподготовки, чтобы обмануть бдительность врага. Подвоз припасов идет только ночью. Всё рассчитано до минуты. Мы должны ударить четырнадцатого в ноль-четыре ноль-ноль. Раньше нельзя — артиллерия просто не успеет занять позиции и развернуть склады. Спешка погубит весь замысел. Теперь вы видите, Ваше Высочество, почему мы бережем каждую пуговицу и каждую минуту тишины?
Принц Иоганн (слушает, его взгляд затуманивается алкоголем, но в глазах вспыхивает фанатичный, глупый азарт): Две недели... Четырнадцатого числа... (Хмурится, недовольно качает головой). Нет. Нет, Раух. Это слишком долго. Вы с ума сошли. Две недели! Знаете ли вы, что через две недели у моей августейшей матушки, королевы, день рождения? Одиннадцатого числа!
Фон Раух (опешив): Простите, Ваше Высочество, но как день рождения Ее Величества связан с графиком подвоза фугасов?
Принц Иоганн (вскакивает со стула, едва не опрокидывая бокал, его голос становится капризным, властным и упрямым): Связан напрямую, полковник! Я хотел привезти матушке к празднику весть о великой победе на моем участке фронта! А вы предлагаете мне ждать до четырнадцатого? Чтобы мой брат снова умылся славой, а я преподнес королеве рапорт о том, что мы весело копали песочек в окопах?! Нет! Мы не можем ждать! Какая артиллерия, какие тридцать эшелонов? У вас есть люди! У вас есть этот прекрасный... капрал Брюно со своими орлами! Наступление нужно начать раньше! Намного раньше!
Фон Раух (его лицо каменеет, тон становится ледяным): Ваше Королевское Высочество. График наступления утвержден лично Начальником Генерального штаба и скреплен королевскими печатями. Изменение даты даже на сутки без артиллерийской поддержки означает...
Принц Иоганн (пьяно, перебивая, с наглым вызовом): Печати? Я — сын короля, Раух! И я генерал-инспектор фронта! Мое слово здесь — закон! Если я говорю, что дух солдат готов, значит, мы можем обойтись без ваших эшелонов! Зачем ждать две недели, если можно ударить... ну, скажем... завтра? Или через три дня? Да! Через три дня — идеальная дата!
Ситуация накаляется до предела. Пьяный принц ради каприза и подарка матушке готов сломать секретный план Ставки и погнать людей на убой без артиллерии. Полковник загнан в угол субординацией.

СЦЕНА ДЕСЯТАЯ
Обстановка: Окоп . Туман висит над позициями плотной, влажной стеной. Костер разводить нельзя — враг увидит дым, поэтому солдаты греются как могут. Они сидят кучкой на дне окопа, поджав ноги.
Олаф методично, бесшумно протирает затвор винтовки масляной тряпицей. Курт возится со своим сапогом, пытаясь перемотать промокшую портянку. Себастьян сидит чуть в стороне, укрывшись шинелью с головой, и при свете крошечного огарка свечи, спрятанного в ладонях, бережно разглаживает помятый листок бумаги. Тото уныло жует сухую корку.
Курт (вполголоса, чертыхаясь): Сукно гнилое, пальцы не гнутся... Олаф, плесни капельку масла на палец, мозоль совсем содрал. Глина здешняя — чистый наждак. На такой глине дома не строят. В ней только гнить хорошо.
Олаф (протягивает ему масленку, не прерывая работы): Ничего, Курт. Скоро назад вернешься. К своему мастерку.
Курт (горько усмехается): Вернусь... Если бог даст. Мне бы только до своей артели добраться. У нас в Крейцбурге, Олаф, знаешь какие дома? Из красного кирпича, с высокими трубами. Я перед войной фундамент заложил под новую ратушу. Хороший фундамент, на века. Жена пишет — балки так и стоят некрытые, мокнут... Приеду, первым делом крышу перекрою. Сяду на крыльцо, обниму старуху, внука мелкого на колени посажу... И чтобы ни одна привокзальная сволочь мне больше «Смирно!» не орала. Чистое пиво и тишина. Больше ничего не надо.
Тото (с набитым ртом, мечтательно): Тишина — это скучно, дядя Курт! Вот я вернусь с медалью... Железный крест третьего класса хотя бы! Приду в кондитерскую к герру Шульцу, где посыльным до войны бегал. Прямо в мундире зайду! Сестры хозяйские так и ахнут. На работу больше не нанимаюсь, шалишь. Скоплю денег, куплю себе автомобиль. Буду господ возить по набережной, как благородный.
Хуго (глухо, не поднимая глаз от винтовки): На автомобиль он скопит... Дурак ты, Тото. Автомобили — они для таких, как наш вчерашний гость в золотых погонах. А твой герр Шульц тебе пу пу пу... пу пу пу... пули вместо пирожных выпишет. Моя матушка на ткацкой фабрике по четырнадцать часов спину гнет. Сестренка младшая глаза слепит у станков, чтобы им налоги платить да снаряды покупать. А этот щегол за один свой обед в штабе проедает больше, чем моя семья за год зарабатывает. Медальку он захотел... Нас тут закопают под этой глиной, а они в столице новые автомобили купят. На наши деньги.
Курт: Ладно тебе, Хуго, не бурчи. Дай парню помечтать. (Поворачивается к Себастьяну). Эй, студент! Ты чего там затих? Опять свою Марту баюкаешь? Не затри письмо-то, читать нечего будет.
Себастьян (опускает листок, глаза его блестят в темноте окопа, он улыбается): Она пишет, что у них подснежники... На юге сейчас тепло, Курт. Настоящая весна. Марта ... она ждет меня к осени. Мы ведь пожениться не успели, в августе меня забрали. Марта платье себе сшила, белое, с кружевом на рукавах. Лежит теперь в сундуке... Я вот думаю: вернусь, сдам экзамен на помощника аптекаря. Откроем аптеку где-нибудь на Рыночной или на Липовой. Там всегда будет пахнуть мятой, ромашкой, чистыми стеклянными флаконами... Никакого пороха. Никаких вшей. Только запах сушеной лаванды и Марта...
Курт (мягко, по-отцовски): Вернешься, парень. Обязательно вернешься. Аптекарь — дело хорошее, верное...
В этот момент Себастьян бережно целует листок, сворачивает его и прячет в самый глубокий нагрудный карман шинели — как раз туда, куда через несколько часов придется удар осколка.
 СЦЕНА ОДИННАДЦАТАЯ
Обстановка: Тот же блиндаж. Атмосфера накалена до предела. Запах табака и алкоголя стал удушливым. Свечи оплыли, бросая длинные, изломанные тени на бревенчатые стены.
Принц Иоганн стоит, тяжело опираясь ладонями о стол. Глаза его налились кровью, галстук сбит набок, холеное лицо пошло красными пятнами. Он уже не просто капризничает — он в ярости от того, что его воле посмели перечить. Полковник фон Раух стоит напротив него — прямой, бледный, сцепив руки за спиной. Ленц и Дюпре замерли у дверей, боясь даже вздохнуть.
Принц Иоганн (бьет кулаком по столу, хрустальный бокал подпрыгивает и падает, заливая коньяком карту): Вы трус, Раух! Обычный, трусливый штабной сухарь! Вы прячетесь за свои эшелоны, потому что боитесь ответственности! Я — генерал-инспектор Короны! Я приказываю вам: завтра же начать выдвижение батальонов! Одиннадцатого числа, к юбилею Ее Величества, высота 112 и Олсен должны быть вейльдерийскими! Это приказ! Вы слышите меня, полковник?! В атаку!
Фон Раух (говорит тихо, но его голос звучит как удар топора): Нет.
Принц Иоганн (опешив, подается вперед): Что-о-о?.. Что вы сказали?!
Фон Раух: Я сказал — нет, Ваше Королевское Высочество. Я не начну выдвижение войск.
Принц Иоганн (взвизгивает, брызгая слюной): Вы отказываетесь выполнять приказ генерала?! Это бунт! Измена! Я сгною вас в крепости! Я сорву с вас погоны, Раух! Вы пойдете под трибунал! Да я... я лично прикажу вас расстрелять перед вашим же блиндажом!
Фон Раух (делает шаг вперед, его взгляд намертво приковывает к себе принца. Голос полковника абсолютно спокоен, в нем звучит ледяная сталь): Вы не можете приказать меня расстрелять, Ваше Высочество. И сгноить в крепости не можете. Потому что на этой войне я подчиняюсь не вашему капризу, а воинскому Уставу Вейльдерии.
Принц Иоганн: Я — сын твоего короля, старик!
Фон Раух: Вот именно — сын. Но не сам Король. И не Командующий Западным фронтом. Вы — генерал-инспектор. Ваша должность — проверять чистоту пуговиц и дух солдат, чем вы сегодня весьма успешно и занимались. Но вы не входите в вертикаль оперативного командования полком. Мой непосредственный начальник — командир дивизии, генерал Люстдорф, над ним – командующий фронтом, маршал Папер, а над ним — Его Величество Король. Если приказ перенести наступление отдаст командир дивизии, командующий фронтом или лично Его Величество — я подчинюсь беспрекословно, даже если этот приказ будет безумием. Но вашим пьяным фантазиям я подчиняться не намерен.
Принц Иоганн (задыхаясь от наглости полковника): Да как ты смеешь... Ты... ты ничтожество!
Фон Раух (указывает рукой на телефонный аппарат на стене, спокойным тоном): Впрочем, Ваше Высочество, если вы так уверены в своей стратегической правоте — прошу. Телефон исправен. Провод через коммутатор идет напрямую в Ставку и в королевский дворец. Позвоните своему августейшему отцу. Поднимите Его Величество с постели. Объясните ему, что вы хотите положить три тысячи вейльдерийских солдат на две недели раньше срока, без снарядов и артиллерии, только ради того, чтобы сделать матушке подарок к именинному пирогу. Звоните. Я попрошу телефониста соединить Вас с дворцом.
Принц Иоганн смотрит на черную трубку телефона, затем на полковника. Его пьяный мозг на секунду трезвеет от осознания того, ЧТО скажет отец-король, старый и жесткий правитель, если младший сын разбудит его ночью ради такой глупости. Принц трусливо отводит взгляд.
Принц Иоганн (бормочет, пытаясь сохранить лицо): Вы... вы еще пожалеете... Вы все у меня попляшете... Мерзавцы... Тыловые крысы...
Он тяжело опускается обратно на стул. Ярость забрала последние силы, а выпитый алкоголь окончательно наваливается на него. Принц тянется к бутылке, наливает остатки коньяка прямо через край бокала, половина течет по его парадному мундиру. Он выпивает, шумно дыша.
Принц Иоганн: Ничего... Корона... Корона помнит всё... Я вам... я вам устрою... Олсен... вши...
Голос принца становится тише, веки тяжелеют. Он пытается опереться подбородком на руку, но рука соскальзывает. Принц Иоганн — генерал-инспектор и сын короля — роняет голову прямо на грязную, залитую липким коньяком штабную карту, утыкаясь носом как раз в район деревни Олсен. Через секунду из его рта раздается тяжелое, пьяное, сытое храпение.
В блиндаже воцаряется тишина. Только часы тикают на стене.
Ленц (тихо, с облегчением выдыхая): Господи Иисусе!... Полковник, вы... вы святой человек. Я думал, он нас тут всех под арест закатает.
Дюпре (подходит к столу, брезгливо смотрит на спящего принца): Смотри-ка, генерал... Наша победа у него как раз под левым ухом. Не испачкал бы мундирчик, бедняжка. Что с ним делать, господин полковник?
Фон Раух (подходит к окну, устало потирает переносицу, на его лице — глубокие морщины): Ничего. Пусть спит. Ленц, накройте его плащом, чтобы не замерз. На рассвете, как только протрезвеет, упакуйте его Королевское Высочество в автомобиль и отправьте обратно в Ставку. С глаз долой. Скажите, что полк до гроба предан Его Величеству.
Дюпре: А как же его обещания орденов? Капралу Брюно, вам?
Фон Раух (горько усмехается): Он забудет об этом, как только его стошнит у первой придорожной канавы. Завтра он будет уверять Ставку, что лично спас наш сектор от развала. И слава богу. Пусть пишет что хочет, лишь бы не мешал воевать.
Ленц: Боже, храни короля! И его доблестного старшего сына. Ибо если вот этот станет королём…

Полковник поворачивается к карте, осторожно вытягивает ее край из-под головы спящего принца и смотрит на отметку «Красная глина».
Фон Раух: У нас осталось тринадцать дней, господа. А наши люди сегодня ночью не спали — песочек сыпали. Дюпре, завтра выдать окопникам двойную порцию махорки. И пусть спят весь день. Прорыв должен быть готов вовремя.

СЦЕНА ДВЕНАДЦАТАЯ
Обстановка: Тот же штабной блиндаж. Предрассветный час — самый холодный и темный. Свечи давно догорели, комната погружена в густой синий полумрак. Сквозь маленькое окошко-бойницу пробивается бледный, мертвенный свет занимающегося утра.
Полковник фон Раух спит в углу, на узкой деревянной кушетке, не раздеваясь, прямо в шинели. Ленц и Дюпре ушли в свои блиндажи. На столе, среди грязных тарелок, залитых вином карт и огарков, зашевелился принц Иоганн.
Он со стоном поднимает голову. Лицо помято, под глазами мешки, один эполет съехал на плечо. Во рту у него, судя по гримасе, мерзко и сухо. Принц дико озирается, вспоминая, где находится. Взгляд падает на спящего полковника. В глазах принца вспыхивает сложная гамма чувств: стыд за вчерашнюю слабость, упрямая аристократическая злость и мальчишеская обида. Обида человека, которому впервые в жизни сказали «нет».
Принц тихо, стараясь не греметь шпорами, встает, поправляет мундир, накидывает на плечи роскошный плащ и крадучись направляется к выходу. Он хочет доказать. Себе, отцу, этому упрямому старому полковнику. Доказать, что он — генерал, и солдаты пойдут за ним, стоит ему только приказать.
Принц толкает тяжелую дверь и выходит наружу.


СЦЕНА ТРИНАДЦАТАЯ
Обстановка: Площадка перед штабным блиндажом. Сыро, туманно и очень тихо. У дверей, прислонившись плечом к бревенчатой стене и насадив каску на самый нос, дремлет молодой часовой. Винтовка зажата между коленями.
Принц Иоганн с шумом захлопывает за собой дверь. Часовой вздрагивает, едва не роняет винтовку, вытягивается в струну, судорожно вскидывая руку к каске.
Часовой (испуганным шёпотом, заикаясь): В-ваше... Королевское Высочество! Дежурный часовой...

Принц Иоганн (брезгливо морщится от его крика, шипит): Молчать! Рот закрой, малявка. Развелось сонных мух в тылу... Где все? Где автомобили?
Часовой: Так... у ручья, Ваше Высочество. Шоферы внизу, в капонире спят... Приказано было не шуметь до рассвета...
Принц Иоганн (смотрит в сторону передовой, где туман клубится над траншеями): Ручей... Ладно. Быстро говори: как пройти к капралу Брюно?
Часовой (округляет глаза от ужаса): Туда? Так господин принц... туда по ходу сообщения надо. Метров триста прямо по ходам, потом налево... Всего 2 километра. Но там сейчас темно, грязища... Да и стреляют иногда... Полковник строго-настрого...
Принц Иоганн (прерывает его ледяным тоном): Я не спрашивал, что приказал полковник. Стой здесь и молчи. Если разбудишь Рауха — лично под трибунал подлечу. Понял?
Часовой: Так точно...
Принц Иоганн брезгливо отворачивается от него и делает несколько шагов по дощатому настилу. Чуть поодаль, у штабной полевой кухни, возится какая-то фигура в грязном фартуке поверх шинели. Это какой-то рядовой — заспанный, с закопченным ведром в руке.
Принц Иоганн (щелкает пальцами, подзывая его): Эй! Ты! А ну-ка иди сюда. Как тебя?
Солдат (оборачивается, видит золотые эполеты, роняет ведро. Оно с грохотом катится по настилу. Солдат подбегает, вытягивается): Рядовой Шварц, Ваше Высочество! Посыльный при кухне!
Принц Иоганн: Отлично. Посыльный — это то, что мне нужно. Знаешь, где позиции второй роты? Где капрал Брюно?
Солдат: Знаю, Ваше Высочество. Прямо по траншее.
Принц Иоганн (берет его за плечо, слегка подталкивая): Замечательно. Бери свой фонарь или что там у тебя. Ты проводишь меня туда. Прямо сейчас.
Солдат (бледнеет, оглядывается на штабной блиндаж): Господин генерал... Так без разрешения полковника... Нам на передовую без касок и... и туман еще не сошел...
Принц Иоганн (внушительно, пьяная спесь снова ударяет в голову): Твой полковник спит. А перед тобой стоит твой генерал. Шагом марш, солдат. И не дай бог ты сведешь меня не туда.
Солдат, сглотнув слюну и мелко крестясь под фартуком, покорно шагает в темноту узкого хода сообщения. Принц Иоганн, высокомерно вздернув подбородок и придерживая рукой эфес парадной сабли, шагает следом за ним — прямо туда, где в сырости и гнилых вшах досматривают свои короткие сны солдаты «Красной глины».

 

СЦЕНА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
 Окоп. Вход в землянку Брюно. Самый глухой предрассветный час. Туман висит над позициями плотной, холодной стеной. Из темноты хода сообщения внезапно вываливается запыхавшийся штабной посыльный, за ним — принц Иоганн. Испачканный плащ принца волочится по грязи, но глаза горят безумным, лихорадочным блеском.
На уступе у блиндажа дремлет дежурный часовой взвода — Пиккар. При виде золотых эполет он вскакивает, протирая глаза.
Принц Иоганн (резко, со срывающимся дыханием): Часовой! Где ваш командир? Где капрал Брюно? Немедленно разбудить его! Живее!
Пиккар (опешив): Ваше... Королевское Высочество? Так господин капрал в блиндаже... отдыхать изволят...
Принц Иоганн (почти кричит): Кончено время отдыха! Буди его! Родина зовет!
Пиккар ныряет в землянку. Через секунду оттуда, на ходу застегивая портупею и спотыкаясь, вылетает капрал Брюно. Его лицо со сна помято, но при виде принца он мгновенно каменеет в безумном уставном восторге.
Брюно: Ваше Королевское Высочество! Капрал Брюно! Вверенный мне взвод...
Принц Иоганн (делает шаг вперед, хватает Брюно за плечи, его голос дрожит от фанатичной патетики): Брюно! Друг мой! Оставьте условности! Настал великий час! Вся Вейльдерия смотрит сейчас на этот окоп! Силы небесные указали мне путь. Подвиг не ждет параграфов и эшелонов! Настоящая отвага куется здесь, в грязи! Брюно, вы готовы войти в историю вместе со мной?
Брюно (от такой близости к монаршей особе и от пафоса речей окончательно теряет рассудок, его глаза округляются): Я... Я готов на всё, Ваше Высочество! Жизнь за Корону! Жизнь за Вас!
Принц Иоганн (вскидывает руку в сторону вражеских позиций, туман за его спиной кажется зловещим фоном): Тогда слушайте мой высший генеральский приказ! Прямо сейчас, под покровом этого священного тумана, ваш взвод совершит то, чего трусливые штабные сухари ждали месяцами! Мы ударим в самое сердце врага! Без единого выстрела артиллерии — только сталь, только ярость вейльдерийского духа! Мы возьмем высоту 112 к восходу солнца! Я сам, лично, пойду позади вашего взвода! Поднимайте людей, капрал! К штыкам! Во имя Королевы!
Брюно (лицо искажено экстазом верности, он закидывает голову): О-о-о! Это великая честь! Мы умоем эти окопы славой! Мы сокрушим их! Взвод, слушать мою команду!!!
СЦЕНА ДВЕНАДЦАТАЯ
В землянке
Брюно бросается вдоль спящих солдат, пинками и криками поднимая их на ноги.
Брюно: В ружье!!! В ружье, ленивые псы! Встать! Примкнуть штыки! Живее! Великий час настал! Сам принц ведет нас в бессмертие!
Солдаты вскакивают, ничего не понимая со сна, шатаясь от усталости. Звенят металлом штыки. Тото дрожит всем телом, Курт мгновенно просыпается, оценивая обстановку. Себастьян бледнеет, глядя на безумного принца и не менее безумного капрала.
Брюно: Строиться! Равнение на Его Высочество!
Сонные солдаты строятся в шеренгу.
Себастьян (тихо, одними губами, Курту): Курт... Что происходит? Какая атака? Без артподготовки? Это же верная смерть...
Курт (смотрит на Брюно тяжелым, свинцовым взглядом): Молчи, Себастьян.
Брюно (подбегает к шеренге, его брызжет слюной): Сыны Вейльдерии! Перед вами — ваш принц! Нам выпала доля первыми прорвать этот проклятый фронт! Лобовая атака! По моему свистку — все наверх, через бруствер! Бегом, штыками колоть всё, что шевелится!
Себастьян (не выдерживает, делает шаг вперед): Господин капрал! Но ведь туман... Там пулеметы... Нас же скосят в первые тридцать метров! Разрешите...
Брюно (выхватывает пистолет, приставляет его к груди Себастьяна): Молчать, предатель! Паникер! Застрелю как собаку! Перед тобой приказ твоего командира! Перед тобой воля Короны! Кто замешкается — изменник! Курт! Олаф! Наверх! На бруствер!
Наступает страшная, удушливая секунда. Солдаты — Курт, Олаф, Пиккар, Себастьян — переглядываются. В их глазах горит глухая, яростная ненависть. Олаф медленно переводит взгляд со штыка на спину принца, его пальцы судорожно сжимают ложе винтовки. Они всё понимают. Они знают, что это безумие. Что там, за бруствером, их ждет сплошной свинец.
Но столетняя машина уставной дисциплины, вбитая в кровь и кости вейльдерийского крестьянина и рабочего, оказывается сильнее здравого смысла. Капрал Брюно — их непосредственный начальник. Он стоит перед ними с оружием. Ослушаться его здесь, на передовой, — значит стать военными преступниками прямо сейчас, подставив под удар свои семьи дома.
Курт (тяжело вздыхает, его лицо каменеет): Слушаюсь, господин капрал.
Курт первым ставит грязный сапог на глиняную ступеньку бруствера. За ним, молча, с мертвыми лицами, двигаются остальные. Тото тихо скулит, но лезет наверх. Олаф поднимается последним, не сводя взгляда с Брюно.
Брюно (захлебываясь от восторга, сует в рот свисток): Во имя Вейльдерии-и-и!!!
Раздается пронзительный, дикий свист. Солдаты один за другим переваливают через бруствер и исчезают в белом тумане, уходя в неизвестность.
Принц Иоганн: (прячась за уступом окопа, восторженно шепчет, крестя воздух белой рукой): Вперед... вперед, мои орлы... Какая отвага... Какая патетика...

СЦЕНА ТРИНАДЦАТАЯ
Обстановка: Тот же штабной блиндаж полковника фон Рауха. Время — около шести утра. Атмосфера мирного тылового покоя мгновенно уничтожена.
Снаружи доносится нарастающий, частый, хаотичный грохот — сначала винтовочная перестрелка, затем глухие, частые удары минометов и, наконец, тяжелые раскаты вражеской артиллерии. Земля содрогается. С бревенчатого потолка на стол сыплется стружкой сухая земля. Кофейник падает и катится по полу.
Полковник фон Раух в расстегнутой шинели, бледный, с дикими глазами, яростно крутит ручку телефонного аппарата на стене. Капитан Ленц лихорадочно собирает со стола залитые вином оперативные карты. Дверь блиндажа постоянно распахивается, впуская клубы холодного тумана и гари, офицеры связи и чумазые вестовые вбегают и выбегают с донесениями.
Фон Раух (орет в телефонную трубку, перекрывая гул): Алло! Колыбель-два! Мартенс! Мартенс, твою мать, отвечай! Почему на передовой бой?! Кто открыл огонь?! Алло!.. Сдох провод. Проклятье! (Со всей силы бьет трубкой об аппарат).
Ленц (руки дрожат, папки валятся из рук): Господин полковник! Артиллерия противника открыла заградительный огонь по всему сектору «Красная глина»! Они бьют по нашим ходам сообщения! Батальоны отрезаны!
 Фон Раух: Дюпре! Где Дюпре?!
Дверь с грохотом распахивается, вваливается майор Дюпре, каска сбита на затылок, лицо в копоти.
Дюпре: Господин полковник! Посыльный с передовой доложил: полчаса назад третья рота в полном составе по приказу... по устному приказу генерал-инспектора поднялась в лобовую атаку на высоту 112! Без нашей артподготовки! Они прошли метров двести в тумане, а потом враг зажег прожектора и включил пулеметы! Там месиво, полковник! Роту косят в упор!
Фон Раух (подскакивает к столу, бьет по нему кулаком): Идиот! Паркетная тварь! Мальчишка проклятый! Поднял роту! Сам пошел!  (хватает Дюпре за грудки, трясет): Дюпре! Твои батареи! Немедленно открыть ответный огонь по их редутам! Подавить пулеметы, дать роте отойти! Живее!
Дюпре (отчаянно): Из чего стрелять, полковник?! У нас на позициях только три батареи легких пушек! Основные фугасы еще в эшелонах в тылу, они прибудут только через одиннадцать дней! Если я сейчас открою огонь, я расстреляю весь неприкосновенный запас за полчаса, и мы обнаружим все наши замаскированные огневые точки! Враг поймет, где стоят наши батареи! Наше настоящее наступление... всё, его больше нет! Секретность сорвана!
Фон Раух (отпускает его, хватается за голову, шатается): Знаю... Всё знаю... Если мы промолчим — рота погибнет прямо сейчас у нас на глазах. Если откроем огонь — враг вскроет нашу оборону, подтянет тяжелые дивизионы и перепашет полк до четырнадцатого числа... Какой абсурд... Боже мой, какой абсурд! Из-за каприза одного пьяного щенка летит в ад план всей армии!
В блиндаж вбегает бледный, раненый в руку лейтенант-связист.
 Господин полковник! Разрешите обратиться!
Фон Раух (орёт): ДА!!!!
Связист:  Вражеские снаряды легли на склады связи! Передовая молчит! Но наблюдатели передают: наши застряли на проволоке! Капрал Брюно убит! Рядовые пытаются окопаться в воронках!
Фон Раух:  Брюно... Туда ему и дорога, выслужился, сволочь... (Резко собирается, берет себя в руки, тон становится командным, стальным). Ленц! Немедленно отправить вестовых во второй и первый батальоны. Приказ: занять круговую оборону во второй линии траншей. Ждать контратаки. Нам сейчас сюда прилетит всё, что у врага есть на этом фронте. Дюпре! Дай огонь. Черт с ними, с позициями, пали из всех стволов по их пулеметам. Надо вытащить тех парней, кто еще дышит на ничьей земле. Выполнять! Живее!
Ленц: Слушаюсь
Дюпре: Есть!
 Выбегают
Полковник фон Раух остается у стола. Земля дрожит сильнее, канонада за стенами блиндажа превращается в сплошной, удушающий адский рев. Полковник медленно застегивает шинель, берет со стола пистолет, проверяет обойму. В его глазах — ледяная, мертвая пустота человека, который понимает, что его полк только что обрекли на гибель.
Фон Раух (тихо, глядя на карту): Четырнадцатое число... Прорыв... Всё кончено. Нас расстреляют прямо в этих норах.
В этот момент снаружи доносятся крики, суета, и дверь блиндажа снова распахивается...


СЦЕНА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Обстановка: Тот же блиндаж. Грохот канонады снаружи достигает пика — земля осыпается с потолка сплошной струйкой, засыпая стол, разбитые бокалы и залитые вином карты. Запах пороховой гари проникает сквозь щели дверей.
Дверь блиндажа распахивается от пинка ноги. В проеме, на фоне серого дымного неба, появляется принц Иоганн.
Его мундир забрызган жидкой грязью, один золотой эполет полуоторван и сиротливо свисает, на щеке — мазок копоти. Но лицо принца сияет безумным, торжествующим восторгом. Глаза выкачены от адреналина и спеси, дыхание тяжелое, прерывистое. Он тяжело дышит, но держится как триумфатор. В руке он сжимает трофейный вражеский штык.
За ним робко заходит бледный, испуганный посыльный, который тут же забивается в угол блиндажа.
Принц Иоганн (орет с порога, перекрывая гул разрывов, его голос срывается на фальцет): Раух! Раух, где вы?! Посмотрите на меня! Ну что, что вы теперь скажете, старый чистоплюй?! Где ваши эшелоны?! Где ваши две недели?! Мы сделали это! Мы прорвали их!
Фон Раух (медленно оборачивается от стола. Его лицо бледно, как саван, губы сжаты в ниточку. Он смотрит на принца ледяным, уничтожающим взглядом): Ваше Королевское Высочество... Вы вернулись. Живой. Какая жалость!
Принц Иоганн (не замечая тона полковника, подбегает к столу, с грохотом швыряет на него трофейный штык): Я показал им, что такое вейльдерийская отвага! Настоящий натиск! Мы застали этих крыс врасплох! Брюно — гениальный унтер, он вел парней как лев! Мы ворвались в их передовую траншею, Раух! Лично я... я видел, как враг бежал в панике! Газеты... столичные газеты завтра же напечатают мой портрет на первой полосе! Королева будет рыдать от гордости!
Фон Раух (тихо, зловеще): Вы ворвались в пустую траншею, принц. Противник держал там только дежурных дозорных. А теперь послушайте, что происходит снаружи. Послушайте этот звук.
Блиндаж содрогается от близкого, страшного удара тяжелого снаряда. Стены трещат.
Принц Иоганн (слегка приседает, его восторг на секунду сменяется испугом, но он тут же хорохорится): Это... это их предсмертные судороги! Они стреляют вслепую, от страха!
Фон Раух (делает шаг к принцу, его голос вибрирует от бешеной, едва сдерживаемой ярости): От страха?! Это бьет их тяжелый гаубичный дивизион, Иоганн! Тот самый, которого в этом секторе никогда не было! Они перебросили его за тридцать минут из тыла, потому что ваша идиотская, бессмысленная вылазка всполошила весь их фронт! Они подняли по тревоге три дивизии! Вы хотели сюрприза? Вы его получили! Вы сорвали операцию, которую Генеральный штаб готовил полгода!
Принц Иоганн (багровеет, пьяная спесь снова берет верх): Как вы смеете?! Я генерал Короны! Я принес вам победу! Мы взяли трофеи! Там, снаружи... я приказал пригнать пленных! Настоящих, живых пленных! Три человека! Мой ординарец сейчас оформляет рапорт в Ставку на мое имя! Это успех! Ошеломительный успех!
Фон Раух (подходит к принцу вплотную, глядя на него сверху вниз, его кулаки сжаты так, что белеют суставы): Три пленных... Боже мой, три несчастных вшивых солдата... Ваше Высочество, вы купили этих троих пленных ценой целой роты. Капрал Брюно, которого вы так хвалили, сейчас висит на проволоке с дырой в животе. Из ста двадцати парней, которые ушли в туман по вашему капризу, обратно в окоп не вернётся почти никто. Те немногие, кто выжил, сейчас задыхаются в грязи под ураганным огнем, который ВЫ на них обрушили!
Принц Иоганн (делает шаг назад, упираясь спиной в стену, его голос дрожит от злости и подступающего страха): На войне... на войне бывают потери, полковник... Они принесли жизнь на алтарь Отечества... Это их долг!
Фон Раух: На войне бывают потери ради цели, принц! А ваши потери — ради именинного пирога вашей матушки! Вы уничтожили секретность нашего сектора. Четырнадцатого числа мои батальоны пойдут на штурм не сонного болота, а железобетонной крепости, которая будет ждать их с прицеленными пулеметами. Вы убили не только третью роту сегодня утром. Вы только что убили весь мой полк, который ляжет на этой высоте через две недели!... Хотя… Думаю приказ о наступлении будет отменён. Возможно, Вы убили не только моих солдат. Вы убили нашу страну.
Принц Иоганн (выпрямляется, пытаясь вернуть величие, кричит): Молчать! Я не позволю... Я прикажу... Вас разжалуют, Раух! Мой отец сотрет вас в порошок!
Фон Раух (поворачивается к нему спиной, его голос звучит бесконечно устало): Убирайтесь отсюда, Ваше Высочество. Мой шофер уже завел машину у ручья. Берите ваших троих пленных, берите ваш трофейный штык и катитесь в столицу. Пишите рапорты, получайте ордена, празднуйте день рождения королевы. А мне нужно идти спасать тех, кого вы еще не успели похоронить.
Полковник фон Раух срывает со стены тяжелую стальную каску, резко надевает ее и, не оборачиваясь на застывшего в немой ярости и растерянности принца, размашисто выходит вон из блиндажа — прямо в грохочущий, пылающий ад предрассветного боя.

СЦЕНА ПЯТНАДЦАТАЯ (ФИНАЛЬНАЯ)
Обстановка: Овраг у ручья, в двух с половиной километрах позади передовой. Здесь стоят штабные автомобили. Гула канонады отсюда не убавить — земля дрожит, небо на горизонте заволокло бурым дымом, то и дело доносятся глухие удары. Пахнет бензином, гарью и сыростью.
На переднем плане, прямо на грязной траве, сидят трое пленных вражеских солдат. Они связаны по рукам одной толстой веревкой. Они выглядят жалко: один без каски, с грязной повязкой на лбу, двое других — совсем молодые парни, почти мальчишки, в промокших, серых шинелях чужой армии. Они дрожат от холода и страха, прижавшись друг к другу.
Чуть в стороне стоит Фронтовой Корреспондент в чистом гражданском пальто и фетровой шляпе, с блокнотом в руках. Рядом с ним Фотограф наводит громоздкую камеру на треноге.
Между пленными, заложив руки за спину и высоко поднимая ноги в грязных кордовских сапогах, гордо прохаживается принц Иоганн. Мундир его расправлен, эполет наспех приколот булавкой. Лицо снова выражает величественное превосходство.
Принц Иоганн (говорит громко, пафосно, поглядывая на Корреспондента, который лихорадочно записывает каждое слово): ...Да, господин корреспондент! Запишите именно так: «В едином порыве, ведомые железной волей и духом Вейльдерии!» Враг не ожидал этого натиска. Они бежали, бросая оружие, едва завидев штыки моих храбрецов. (Останавливается перед пленными, смотрит на них сверху вниз с брезгливой жалостью). Посмотрите на них. Разве это солдаты? Это бродяги. Оборванцы. На что надеялось ваше командование, посылая вас против регулярной армии Его Величества?
Пленные молчат. Раненый в голову лишь глубже втягивает шею в воротник. Один из молодых тихо всхлипывает.
Принц Иоганн (вскидывает подбородок, обращаясь к пленным как к трибуне): Вы проиграли эту войну в тот самый день, когда посмели ступить на наши границы! Сила Вейльдерии не в пушках, о которых так пекутся мои штабные сухари. Наша сила — в священной крови, в преданности престолу! И сегодня на «Красной глине» мы доказали это. Ваша оборона сокрушена. Наша победа близка, и ничто — слышите, ничто! — не остановит наше победное шествие на вашу столицу! Скоро, очень скоро ваши генералы будут ползать на коленях перед вейльдерийским флагом!
Корреспондент (восхищенно строчит в блокноте): Потрясающе, Ваше Высочество... «Ползать на коленях перед флагом»... Какая экспрессия! Какая точность формулировок!
Принц Иоганн (великодушно машет рукой): Пишите, пишите, мой друг. Народу в тылу нужна правда о наших подвигах. (Фотографу): Эй, любезный! Приготовьте аппарат. Я встану здесь, узурпировав их знамя... то есть, встав над ними. Вот так.
Принц Иоганн встает чуть впереди связанных пленных, выставляет одну ногу вперед, опираясь рукой на эфес сабли. На его лице застывает каноническое, плакатное выражение мужества и триумфа.
Принц Иоганн: Снимайте!
Фотограф поджигает магниевую вспышку. Раздается резкий хлопок, окопную темноту на секунду озаряет ослепительно-белый, мертвенный свет.


Из хода сообщения, тяжело ступая по грязной траве оврага, появляются Олаф и Курт. Они несут на плечах узкие, покрытые бурыми пятнами санитарные носилки. На них лежит Себастьян — его шинель на груди разорвана, лицо белое, как мел. Он дышит часто и поверхностно. За ними, пошатываясь и держась за перевязанную голову, бредет Пиккар, который тащит связку их винтовок.
Они проходят в двух шагах от принца, который в этот момент позирует фотографу... На ходу Олаф оборачивается. Он смотрит на сияющего в свете новой вспышки принца. Олаф не говорит ни слова. Но в его взгляде чувствуется, что приказ «Повернем винтовки на столицу» уже отдан в его голове.
Принц Иоганн (даже не оборачиваясь на них, капризно): Любезный, вы успели поймать ракурс? Мне показалось, дым от магния пошел не туда. Давайте еще один кадр, для вечернего выпуска...

Вспышка фотографа хлопает еще раз, заливая сцену белым светом, который мгновенно гаснет, уступая место кромешной, дымной темноте под оглушительный, нарастающий раскат близкого взрыва.
Принц Иоганн (смеется, поправляя перчатку): Великолепно, господа! Просто великолепно. Ну всё, сворачивайте технику. Нам пора ехать. Нас ждет королева.
Кирьят-Экрон. 12.06.2026