Глава 11

Эмили вернулась в общежитие далеко за полночь. За мутными окнами холла дрожал влажный флоридский мрак. Где-то за корпусами шумел океан, лениво перекатывая волны по чёрному берегу, а старый кондиционер под потолком сипло гудел, будто задыхался от жары. В кресле возле входа спал полицейский. Фуражка съехала ему на глаза, руки были сложены на груди, а из приоткрытого рта вырывался тихий храп. Пожилая дежурная, сидевшая за стойкой под жёлтой лампой, подняла взгляд на Эмили. Несколько секунд она молча изучала её бледное лицо, затем осторожно указала на полицейского и приложила палец к губам. Эмили едва заметно кивнула.

 

Ноги были тяжёлыми, будто после долгого бега. Визит к Холли Коллинз оставил за собой странную пустоту. Ощущение, что ответы, которые она искала, лишь отдалились, затерявшись среди новых деталей. Лестница скрипнула под подошвами. Старые ступени отзывались тихо, сдержанно, как будто само здание не хотело нарушать ночную тишину. На втором этаже воздух стал суше и плотнее. Пахло пылью, сигаретным дымом и дешёвым моющим средством, которое не справлялось ни с чем, кроме видимости чистоты. Где-то в конце коридора шипело радио — обрывки рока тонули в помехах. Коридор пустовал. Виднелись только жёлтые полосы света, лежащие на линолеуме. Вытянутые. Неподвижные. Как следы чужого присутствия. Эмили неспешно шагала, обхватив плечи руками — словно пыталась согреться. Она убеждала себя, что всё это скоро закончится: полиция разберётся, кто-то обязательно сложит эти разрозненные куски в понятную картину. Даже если эта картина окажется страшнее, чем она может представить. Но тревога не уходила. Она жила где-то глубоко внутри — холодным комком под рёбрами. И именно поэтому Эмили сразу обратила внимание на свою комнату. Дверь была приоткрыта. Совсем немного. Тонкая щель казалась почти случайной, но слишком аккуратной для ветра или невнимательности. Эмили остановилась. Воздух в коридоре будто стал плотнее. Мишель уходила вчера сразу после неё. Соседка говорила об отъезде на пару дней, волновалась из-за дороги, трижды проверила сумку и точно заперла дверь перед уходом. Мишель всегда всё проверяла. Эмили осторожно приблизилась. Пальцы дрожали, когда она коснулась ручки. Холодный металл отозвался в ладони. Толчок. Дверь мягко поддалась. Эмили вошла. Лампа у окна горела вполсилы, отбрасывая неровный, усталый свет. В этом свете на её кровати сидел Леон Моррисон. Он не встал. Не изменился в лице. Просто поднял взгляд — спокойно, почти равнодушно, как будто она опоздала на заранее назначенную встречу. В руке он держал револьвер. Ствол был направлен прямо на неё. Эмили перестала дышать. Леон слегка наклонил голову. В этом движении не было угрозы — только точность, с которой он фиксировал её присутствие.

 

— Закрой дверь, — сказал он.

 

Голос был ровным. Почти будничным. Эмили не двинулась. Револьвер оставался неподвижным. Леон не стал повторять. Только чуть сильнее сжал рукоять — как бы подтверждая, что выбор уже сделан за неё. Эмили шагнула назад и закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал слишком громко. Теперь в комнате стало теснее. Леон поднялся. Без спешки. Без демонстрации силы. Словно пассажир, чьё такси приехало по нужному адресу. Он сделал шаг ближе. Ещё один. Эмили почувствовала, как тело перестаёт её слушаться. Руки стали чужими. Дыхание — поверхностным, коротким. Она отступила к стене и вдохнула, чтобы закричать. Удар пришёлся аккурат в солнечное сплетение. Не резкий — точный. В глазах замерцало. Эмили согнулась пополам, со свистящим хрипом выпуская воздух. Леон впечатал её в стену с такой силой, что с полки посыпались книги. Голова ударилась о поверхность глухо, без звука, который мог бы помочь понять, что происходит. Револьвер исчез из поля зрения. Остались только руки. Жёсткие. Сильные. Уверенные. Ледяные пальцы сжимали её хрупкую шею. Она попыталась вдохнуть — и не смогла. Попыталась вырваться — и поняла, что силы распределены неравно.

 

Где-то далеко, за стенами здания, всё ещё жил обычный мир: ночь, океан, кондиционер, спящий полицейский у входа. Но здесь этот мир перестал существовать. Свет лампы начал расплываться. Не исчезать сразу, а плавно терять форму, будто кто-то стирал его изнутри. Леон был рядом. Слишком близко, чтобы различать черты лица. Только взгляд — спокойный, фиксирующий, лишённый спешки. Когда этот взгляд начал растворяться вместе со светом, Эмили поняла, что больше не держится ни за что. Лишь темнота оставалась устойчивой. Она возрастала. И вскоре поглотила её полностью.

 

 

* * *

 

Первые лучи солнца постепенно поднимались над побережьем, окрашивая улицы в мутно-оранжевый цвет. Ночной дождь закончился совсем недавно. Асфальт ещё блестел влагой, а в тёплом воздухе смешались запахи мокрой земли, бензина и солёного океана. Жёлтое такси со скрипом шин затормозило возле полицейского управления. Бен Стивенсон расплатился дрожащими пальцами и выбрался наружу. Голова раскалывалась. Во рту стоял мерзкий привкус дешёвого виски и сигаретного дыма. Даже крики чаек над набережной били по вискам, словно молотком. Под полицейским жилетом, крепко прижатый к груди, лежал свёрток. Стивенсон машинально коснулся его через ткань. На секунду ему показалось, что он всё ещё лежит в душной комнате рядом с Шейлой Лоусон. Видит её испуганные глаза. Слышит дрожащий голос. Он быстро поднялся по ступеням и толкнул дверь управления.

 

Внутри пахло крепким кофе, мокрыми плащами и табаком. Управление уже проснулось. Телефоны звонили без остановки. Кто-то яростно стучал по клавишам пишущей машинки. Из дальнего кабинета доносился шум голосов. Стивенсон устало провёл ладонью по лицу и направился к лестнице. Каждая ступень отзывалась тупой болью в голове. Когда он открыл дверь кабинета капитана Портера, внутри царил настоящий хаос. Портер стоял возле стола в расстёгнутом плаще и с красными от недосыпа глазами просматривал фотографии экспертизы. Морган нервно курил у окна. Макли листал бумаги, а криминалист Брукс раскладывал на доске рентгеновские снимки.

 

— Я ещё раз повторяю, — раздражённо говорил Брукс, поправляя очки, — зубная карта полностью совпадает с медицинскими данными Генри Саймона.

 

Портер рывком поднял голову.

 

— Тогда кто подбросил в салон студенческий значок Моррисона?!

 

— Не думаю, что готов ответить вам прямо сейчас, капитан, — протянул Брукс, — но одно ясно: это не Моррисон. Челюсть сохранилась достаточно хорошо, чтобы определить, что в машине сгорел Саймон.

 

Макли шумно выдохнул и потёр усы.

 

— Не просто так у парня исчезли все вещи ещё до смерти.

 

— Готовился заранее, — отрезал Морган.

 

Портер мрачно посмотрел на фотографии.

 

— Или ему помогали.

 

В кабинете повисла тяжёлая пауза. Портер бросил окурок в пепельницу.

 

— Итак, Леон Моррисон жив. И если он действительно убил и Палмерс, и Саймона, то сейчас у нас по улицам ходит психопат, который сумел обвести вокруг пальца всё управление.

 

Стивенсон почувствовал неприятный холод в животе. Никто пока не замечал его.

 

— Проклятье... — продолжал Портер. — Мы объявили мёртвого парня погибшим раньше, чем удостоверились, кто лежит в машине. Газеты нас сожрут.

 

— Плевать на газеты, капитан, — бросил Морган. — Меня больше интересует, куда он исчез.

 

Стивенсон осторожно сел в углу кабинета, стараясь не привлекать внимания. В висках тяжело пульсировала кровь. Перед глазами снова возникло лицо Шейлы Лоусон. Он больше не мог молчать.

 

— Сегодня ночью я разговаривал со свидетелем убийства Джули Палмерс, — хрипло сказал он.

 

Разговор оборвался не сразу. Портер всё ещё смотрел на фотографии.

 

— Позже, Бен.

 

— Она первой нашла тело.

 

Теперь в кабинете стало тихо. Морган медленно повернул голову.

 

— Что?

 

Стивенсон вскочил на ноги.

 

— Её зовут Шейла Лоусон. Она была подругой Джули. В ту ночь они должны были встретиться возле пирса. Шейла увидела тело раньше полиции.

 

Макли нахмурился.

 

— И молчала всё это время?

 

— Испугалась, — ответил Стивенсон. — А ещё... она кое-что забрала с места убийства.

 

Портер резко выпрямился.

 

— Господи Иисусе... Бен, ты сейчас серьёзно?

 

Стивенсон молча расстегнул жилет и достал свёрток. Его руки дрожали.

 

— Дай сюда, — Брукс поспешно натянул резиновые перчатки.

 

Стивенсон передал ему свёрток. Ткань была влажной от пота его ладоней. Брукс положил улику на стол Портера и осторожно развернул платок. Внутри лежала алая помада. Корпус был потёртым, местами поцарапанным. Между золотистыми краями застряли мелкие песчинки. Несколько секунд никто не произносил ни слова. Потом Макли застыл. Его взгляд буквально прилип к помаде. Что-то вспыхнуло у него в памяти. Рыжие волосы. Огромные очки. Тихая улица. Женщина в дверях дома. Ярко-алые губы. Макли медленно поднял голову и посмотрел на Моргана. Лейтенант уже понял всё сам. Лицо Моргана мгновенно стало жёстким.

 

— Твою мать...

 

Портер нахмурился.

 

— Что такое?

 

Макли нервно схватился за усы и шагнул вперёд.

 

— Девчонка... Эмили Дэвидсон... — пробормотал он. — Вчера вечером я видел, как она заходила в дом одной женщины. Рыжая. Красная помада.

 

— Какой ещё женщины?! — рявкнул Портер.

 

Морган уже схватил кобуру со стола.

 

— Оливер-стрит, 88, — бросил он. — Мы вели проверку по другому поводу.

 

— Вы вели что?!

 

— Сейчас не время! — отрезал Морган, а затем повернулся к Бруксу. — Сними отпечатки с помады. Немедленно!

 

— Уже делаю.

 

Морган проверил кольт быстрым отработанным движением и посмотрел сначала на Макли, потом на Стивенсона. На его лице застыла суровая, почти грозная маска.

 

— Вооружайтесь. Живо!

 

Стивенсон почувствовал, как на смену похмелью приходит липкий адреналин.

 

— Через минуту оба у машины! — приказал Морган. — Надеюсь, мы не опоздали.

 

 

* * *

 

Сознание возвращалось не сразу. Сначала Эмили услышала звук. Тихий. Ровный. Где-то неподалёку размеренно тикали часы. Потом пришёл запах — дорогих духов, старого дерева и чего-то цветочного, тяжёлого, словно в помещении слишком долго не проветривали. Эмили открыла глаза. Потолок над ней был высоким, белым, с лепниной по краям. У дальней стены стоял массивный шкаф из тёмного дерева, рядом — трюмо с овальным зеркалом в золотистой раме. На полу лежал толстый кремовый ковёр, а увесистые бордовые шторы едва колыхались от слабого утреннего ветра. Комната выглядела дорогой. Слишком дорогой. Эмили попыталась пошевелиться и сразу поняла, что связана. Верёвка глубоко впивалась в запястья. Ноги тоже были стянуты. Паника вернулась мгновенно — холодной волной, от которой перехватило дыхание. Она резко дёрнулась, и кровать жалобно скрипнула.

 

За окном уже светало. Серое утро неспешно растекалось по спальне мутным светом. Общежитие. Леон. Удар. Пустота. Дверь открылась почти бесшумно. В комнату вошла Холли Коллинз. На ней был светлый домашний халат, идеально уложенные рыжие волосы мягко лежали на плечах, а в длинном мундштуке тлела сигарета. Она выглядела так, будто собиралась провести спокойное утро за чтением газеты и чашкой кофе.

 

— Доброе утро, Эмили.

 

Эмили замерла. Коллинз подошла к окну, слегка раздвинула шторы и несколько секунд смотрела наружу, где ветер едва шевелил верхушки пальм.

 

— Знаешь, что всегда казалось мне забавным? — произнесла она. — Люди уверены, что зло обязательно должно выглядеть безумным. Кричащим. Потным. Истеричным. Им хочется верить, будто человек, способный убивать, непременно выдаст себя взглядом или дрожью в голосе. Это успокаивает. Делает мир понятнее, — она повернулась к Эмили и мягко улыбнулась. — Но самые страшные вещи всегда происходят спокойно.

 

У Эмили пересохло во рту.

 

— Да, — продолжала Коллинз. — Джули Палмерс убила я. Генри Саймона убила я. Терри тоже. Хотя, признаться, его смерть доставила мне особенное удовольствие.

 

Она произнесла это так буднично, словно говорила о погоде. Эмили смотрела на неё, не в силах даже моргнуть. Коллинз неторопливо опустилась в кресло возле кровати.

 

— Не надо так пугаться. Всё уже закончилось. Самое тяжёлое обычно происходит задолго до убийства. Люди просто не замечают этого. Они думают, что трагедия начинается в момент выстрела, удара ножом или петли на шее. Нет. Настоящая трагедия начинается гораздо раньше. В детстве. В унижении. В одиночестве. В страхе. В ощущении, что мир принадлежит другим, — она стряхнула пепел в хрустальную пепельницу. — Я слишком рано поняла, насколько отвратительны люди. Особенно счастливые люди. Молодые. Красивые. Те, кто ещё способен смотреть вперёд с надеждой. Они живут так легко, словно жизнь что-то им должна, — её голос оставался ровным, почти ласковым. — Ты ведь даже не представляешь, как я вас ненавижу.

 

У Эмили дрогнуло дыхание. Коллинз увидела это и едва заметно улыбнулась.

 

— Но ты мне понравилась. В этом и проблема. Умные девушки вроде тебя всегда вызывают у меня двойственное чувство. С одной стороны — раздражение. С другой... любопытство, — она слегка наклонила голову. — Твоё вступительное эссе было великолепным. Я перечитывала его несколько раз. Ты писала о человеческой психике так искренне, будто действительно верила, что человека можно спасти пониманием. Это очень юношеская иллюзия.

 

Эмили попыталась что-то сказать, но голос не слушался.

 

— Вы... сумасшедшая...

 

Коллинз усмехнулась.

 

— Нет, Эмили. Именно поэтому всё и получилось так хорошо. Сумасшедшие совершают ошибки. Паникуют. Оставляют хаос. А я всегда предпочитала порядок, — она закинула ногу на ногу. — Леон оказался удивительно благодарным материалом. Некоторые дети ломаются ещё до того, как взрослеют. Стоит лишь слегка подтолкнуть их в нужную сторону. Он с самого начала был пустым внутри. Испуганным. Одиноким. Невероятно послушным. Такие люди готовы на всё ради того, кто даст им смысл существования, — на лице Коллинз впервые появилось что-то похожее на нежность. — Ты бы видела его в детском доме. Худой мальчик с глазами старика. Он смотрел на остальных детей так, будто уже тогда понимал о них что-то неприятное. Я просто помогла ему перестать стыдиться собственных желаний. Я учила его очень долго. Методично и осторожно. Страх. Вина. Стыд. Эти вещи удивительно легко убрать, если заниматься человеком годами. Особенно ребёнком.

 

Она замолчала на секунду, будто прислушиваясь к собственным воспоминаниям. Потом устремила взгляд к потолку и проговорила как бы сама себе:

 

— А потом появился ты, Генри... Старый трус. Старый, несчастный трус, — Коллинз вновь взглянула Эмили прямо в глаза. — Генри Саймон был полезен. Люди с чувством вины вообще очень удобны. Они легко становятся послушными. Достаточно напомнить им, что однажды они уже совершили нечто непростительное.

 

Она поднялась с кресла, медленно прошлась по комнате и остановилась возле окна.

 

— Терри был другим. Он был самовлюблённым идиотом. Громким. Жадным. Из тех мужчин, которые уверены, что мир существует исключительно ради них. Мне быстро стало скучно рядом с ним. А скука — опасное чувство. Знаешь, как странно выглядит смерть человека, которого ты давно перестала любить? Почти разочаровывающе. Никакой трагедии. Никакого катарсиса. Просто искорёженный металл и несколько капель крови на стекле.

 

Эмили почувствовала тошноту. Коллинз же словно наслаждалась каждым её взглядом, каждым судорожным вдохом.

 

— А затем я встретила тебя. И всё стало гораздо интереснее, — она снова села в кресло. — Леон должен был привезти тебя ко мне ещё тогда, в бунгало. Но он потерял контроль. Ты понравилась ему сильнее, чем следовало. Это случается даже с хорошо выдрессированными животными. Иногда инстинкт оказывается сильнее дисциплины, — Коллинз пожала плечами. — Джули просто не повезло. Она оказалась рядом. Молодая. Пьяная. Похожая на тебя в темноте. Леон всегда был импульсивен, когда перевозбуждался.

 

Эмили почувствовала, как по щекам текут слёзы.

 

— Потом пришлось импровизировать. А я, признаться, люблю импровизацию. В ней есть что-то созидательное, что-то творческое. Забавно, как охотно полиция верит в простые истории. Старый ветеран. Странное бунгало. Спички с логотипом отеля. Людям всегда нужен понятный монстр. Истинные чудовища слишком неудобны.

 

В спальне повисла тишина. Тикали часы. Где-то далеко шумел океан. Коллинз подошла к кровати и осторожно убрала прядь волос с лица Эмили. От этого прикосновения Эмили едва не затрясло.

 

— А знаешь, что мне нравится в тебе больше всего? Ты всё ещё пытаешься понять меня. Даже сейчас. Даже лёжа связанной в чужом доме, — она улыбнулась почти по-матерински. — Это и погубит тебя, Эмили. Желание видеть в людях что-то человеческое, — Коллинз повернула голову к двери. — Леон, дорогой. Зайди.

 

Дверь открылась сразу. В комнату вошёл Леон Моррисон. Невозмутимый. Спокойный. Безупречно спокойный. В его руках висел чёрный водолазный костюм. В ту же секунду память ударила Эмили с такой силой, что ей стало трудно дышать. Тёмная спальня. Приоткрытая дверь. Чёрная фигура в проёме. Нечеловеческий ужас. Леон молча положил костюм на кресло. Его лицо оставалось пустым. Ни страха. Ни злости. Ни сомнений. Только привычная неподвижность человека, давно отказавшегося от собственной воли. Коллинз удовлетворённо посмотрела на них обоих.

 

— Иногда мне кажется, что вы могли бы стать прекрасной парой. При других обстоятельствах, разумеется.

 

Эмили отчаянно дёрнулась, пытаясь освободить руки. Верёвки впились в кожу ещё сильнее.

 

— Пожалуйста... — голос сорвался в писк.

 

Леон даже не посмотрел на неё.

 

— Нет, — спокойно произнесла Коллинз, — не нужно умолять. Это всегда выглядит унизительно, — она направилась к двери, но у самого выхода остановилась. — И всё же твоё эссе действительно было великолепным, Эмили. Наверное, именно поэтому мне так хотелось уничтожить тебя лично.

 

Дверь закрылась. В спальне стало тихо. По-настоящему тихо. Эмили слышала только собственное дыхание — рваное, болезненное, почти животное. Леон лениво расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Потом вторую. Без спешки. Без эмоций. Будто выполнял привычную работу. У Эмили внутри всё оборвалось. Это конец. Сейчас. Это случится прямо сейчас. Она вдруг совершенно ясно поняла, что умрёт в этой комнате. Что никто не успеет. Что через несколько минут её тело станет ещё одной фотографией в полицейской папке, а сама она — ещё одной девушкой, которой не повезло.

 

— Леон... прошу... пожалуйста...

 

Он молча снял ремень. Металлическая пряжка тихо звякнула в полумраке спальни. Эмили начала вырываться. Безрассудно. Фанатично. Из последних сил. Кровать скрипела под ней. Верёвки раздирали кожу. Слёзы застилали глаза. Дыхание срывалось, превращаясь в короткие панические всхлипы. Леон подошёл ближе. В этот момент внизу внезапно прогремел мощный удар.

 

— Полиция Индиан-Рокс-Бич! Откройте дверь!

 

Леон замер. Ещё один удар. Треск дерева.

 

— Полиция!

 

Внизу послышались крики. Тяжёлые шаги. Грохот. Леон резко поднял голову. Пустота в глазах сменилась раздражением. Он быстро застегнул ремень обратно, вытащил нож и одним движением разрезал верёвки на запястьях Эмили.

 

— Вставай.

 

Она едва удержалась на ногах. Снизу уже доносились крики:

 

— Руки вверх! Не двигаться!

 

— Холли Коллинз! Поднимите руки!

 

Леон схватил Эмили за плечи и потащил к окну. Холодный утренний воздух ворвался в спальню вместе с шумом океана и далёкими сиренами. Через секунду они оба прыгнули вниз, в серое предрассветное утро.

 

 

* * *

 

Старый бледно-зелёный «Кадиллак» мчался по пустому шоссе сквозь предрассветную серость. Двигатель надрывно ревел, а дворники лихорадочно метались по лобовому стеклу, размазывая первые тяжёлые капли дождя. Сзади, на расстоянии пары миль, то появлялись, то исчезали красно-синие вспышки полицейской машины. Иногда их скрывал поворот дороги. Иногда — плотная завеса дождя. Но они не отставали. Эмили сидела, вжавшись в пассажирскую дверь. Мокрые волосы липли к лицу. Запястья всё ещё болели от верёвок. Леон молчал. Обеими руками он вцепился в руль, не отрывая взгляда от дороги. Вспышки молний на секунду освещали его лицо — бледное, уставшее, болезненное.

 

Небо впереди медленно чернело. Тучи собирались в огромную рваную массу над лесом. А потом дождь хлынул по-настоящему. Тяжёлый. Тропический. Шоссе мгновенно превратилось в блестящую чёрную реку. Гром раскатился где-то совсем близко. Леон выругался сквозь зубы и свернул с трассы. Машину занесло. Колёса заскользили по грязи, но «Кадиллак» всё же вырвался на узкую лесную дорогу. Вокруг сразу стало темнее. С обеих сторон поднялись мокрые чёрные деревья. Ветки хлестали по кузову. Фары выхватывали из темноты грязь, корни, лужи и клочья тумана. Дорогу размыло. Машину бросало из стороны в сторону. Несколько раз Эмили казалось, что они перевернутся. Полицейские сирены остались где-то далеко позади. Теперь слышались только дождь, рёв мотора и раскаты грома. Леон всё сильнее давил на газ. Но через пару миль колёса вдруг беспомощно завертелись в вязкой жиже. Мотор взревел. Машина дёрнулась и окончательно увязла. Наступила тишина. Только дождь бешено колотил по крыше. Леон тяжело выдохнул и откинулся на сиденье. Какое-то время они просто сидели молча. Эмили осторожно посмотрела на него. Впервые за всё время он выглядел не страшным. Не опасным. А потерянным. Надломленным. Таким молодым и таким уставшим. Леон отрешённо провёл рукой по мокрым волосам.

 

— Я ведь даже не помню своих родителей, — он смотрел в одну точку и будто беседовал сам с собой. — Детский дом... потом Холли... Всегда только Холли.

 

Молния осветила салон.

 

— Она говорила, что я никому не нужен. Что внутри меня всё испорчено с рождения, — он усмехнулся. Глухо. Без радости. — Наверное, так и было.

 

Эмили молчала. Сердце колотилось так сильно, что ей казалось — он слышит. Это был шанс. Единственный. Она чувствовала, как дрожит всё тело, но всё же заставила себя заговорить.

 

— Леон...

 

Он повернул голову. В его глазах было что-то страшно пустое. Что-то безжизненное. Эмили сглотнула.

 

— Я люблю тебя.

 

Слова дались почти физической болью. Леон замер. Даже дождь будто стал тише.

 

— После всего? — едва слышно спросил он.

 

Эмили медленно кивнула.

 

— Да, — она придвинулась ближе. — Теперь всё будет иначе. Холли арестуют. Она больше не сможет управлять тобой.

 

Леон смотрел на неё так, словно боялся дышать.

 

— Меня всё равно найдут.

 

— Нет, — Эмили осторожно взяла его за руку. — Мы уедем.

 

Он нахмурился:

 
— Куда?

 

— На Кубу, — она говорила быстро, стараясь не дать себе времени испугаться. — А потом в Бразилию. Нас никто не найдёт.

 

Глаза Леона медленно менялись. В них появлялось что-то живое. Что-то похожее на надежду.

 

— Правда? — вполголоса спросил он.

 

— Да, — Эмили заставила себя улыбнуться. — Мы поженимся.

 

Леон смотрел на неё, будто видел сон.

 

— У нас будет дом возле океана, — продолжала Эмили. — Большая собака. И две очаровательные дочери.

 

Он вдруг улыбнулся. По-настоящему. Впервые. Эмили никогда не видела его таким. Не чудовищем. Не убийцей. А просто человеком, которому всю жизнь отчаянно хотелось, чтобы его любили. Леон нежно коснулся её лица. Затем притянул к себе и поцеловал. В ту же секунду Эмили резко сжала зубы. Леон вскрикнул от боли. Она почувствовала вкус крови и сразу рванулась к двери. Распахнула её. Вывалилась наружу прямо в грязь. Холодная жижа мгновенно поглотила ноги почти по колено. Эмили упала. Поднялась. Снова побежала. Лес вокруг ревел от ветра. Молнии вспарывали небо ослепительными белыми трещинами. Гром гремел так близко, что дрожала земля. Ветки цеплялись за волосы и одежду. Эмили поскользнулась и рухнула лицом в грязь. Ладони обожгло болью. Она всхлипнула, поднялась и ринулась дальше. Почти вслепую. Дождь лил сплошной стеной. Где-то позади должен был быть Леон. Должен был догонять её. Но... Ничего. Ни шагов. Ни крика. Ни выстрелов. Только гроза.

 

Эмили остановилась, тяжело дыша. Испуганно обернулась. Темнота леса. Мокрые деревья. Пустота. Леон не шёл за ней. Она снова двинулась вперёд. Грязь засасывала ноги. Каждый шаг давался с трудом. Казалось, лес никогда не закончится. Вдруг впереди вспыхнул свет фар. Эмили замерла. Сквозь дождь проступили очертания полицейской машины.

 

— Эй! — закричал кто-то. — Подними руки!

 

Эмили пошатнулась и вскинула руки. Из машины сразу выскочили двое офицеров.

 

— Господи...

 

— Это она!

 

Эмили попыталась что-то сказать, но смогла только хрипло вдохнуть воздух. Она опустила дрожащую руку и указала в сторону леса. Полицейские мгновенно засуетились. Рации ожили треском голосов. Через минуту ещё несколько патрульных машин с воем сирен сорвались в сторону лесной дороги, преодолевая жидкую грязь. Эмили осторожно усадили на заднее сиденье. Кто-то накрыл её одеялом. В салоне пахло мокрой формой, кофе и сигаретами. Молодой офицер за рулём обернулся:

 
— Вы в безопасности, мисс Дэвидсон.

 

Эмили молча смотрела в окно. Дождь стекал по стеклу длинными дрожащими линиями.

 

— Холли Коллинз задержали без сопротивления, — сказал второй полицейский. — Ну и история! Если всё подтвердится, ей светит не один пожизненный срок.

 

Эмили закрыла глаза. Впервые с того момента, как она приехала во Флориду, внутри не было паники. Не было постоянного страха. Только безмерная усталость и странное, почти забытое чувство безопасности, медленно разливающееся по телу вместе с шумом дождя и далёкими полицейскими сиренами.

 

 

* * *

 

Леон Моррисон сидел в машине неподвижно, слушая дождь. Он всё ещё барабанил по крыше, но гроза постепенно уходила дальше, в сторону океана. Иногда между деревьями вспыхивали далёкие молнии, на секунду освещая размытую лесную дорогу и вязкую чёрную грязь вокруг. Мотор давно заглох. В салоне пахло сыростью, мокрой одеждой и кровью. Леон задумчиво откинул голову на сиденье. Тишина казалась непривычной. Слишком спокойной. Он закрыл глаза и впервые за долгие годы остался наедине с собственной жизнью. Без Холли Коллинз. Без приказов. Без манипуляций. Перед глазами всплыл детский дом. Серые стены. Железные кровати. Холодные зимние утра. Чужие дети, которые били слабых просто ради смеха. Воспитатели, отворачивавшиеся, когда кто-то плакал. Он вспомнил, как в один момент неожиданно понял: если не чувствовать боли — жить становится проще. Потом появилась Коллинз. Спокойная и добрая. Она говорила мягко и смотрела так, будто действительно понимала его. Никто раньше так на него не смотрел. Она приносила книги. Сладости. Разговаривала с ним дольше остальных. А потом начала планомерно разбирать его по частям. Шаг за шагом. Год за годом. Убеждала, что мир ненавидит его. Что люди используют слабость. Что любовь — это только форма контроля. Что внутри него уже есть что-то тёмное и сопротивляться бесполезно. И Леон поверил. Потому что детям всегда хочется верить хоть кому-нибудь.

 

Он тихо усмехнулся. Без злости. Без сожаления. Теперь Коллинз больше ничего не сможет. Мертва ли она или сидит в наручниках под ярким светом комнаты для допроса — это уже не имело значения. Её власть закончилась. Странное чувство медленно поднималось внутри Леона. Почти облегчение. Почти свобода. Но вместе с ним приходило и гнетущее понимание. Слишком поздно. Он посмотрел на свои руки. На длинные пальцы, которыми душил Джули Палмерс и Генри Саймона. На руки, державшие оружие. На руки, испачканные чужой кровью. Некоторые вещи уже нельзя исправить. Даже если очень захотеть. Дождь становился тише. Где-то далеко завыла полицейская сирена. Леон плавно открыл дверь машины и вышел наружу. Холодный воздух ударил в лицо. Ботинки сразу утонули в грязи. Он обошёл машину и открыл багажник. Внутри лежала канистра бензина. Леон смотрел на неё несколько секунд. Затем взял. Металл был холодным и скользким от дождя. Он начал медленно обливать салон. Сиденья. Панель. Руль. Бензин быстро растекался по старому «Кадиллаку», смешиваясь с запахом мокрой ткани и дешёвых сигарет.

 

Леон работал спокойно. Без спешки. Будто давно всё решил. Закончив, он отбросил пустую канистру в грязь и снова сел внутрь. Одежда промокла насквозь. Капли стекали по волосам и лицу, но ему было всё равно. Он смотрел сквозь залитое дождём лобовое стекло в темноту леса и думал об Эмили. О том, как она впервые взглянула на него без страха. О её голосе. О её смехе. О том коротком мгновении в машине, когда он действительно поверил, что у него может быть другая жизнь. Бразилия. Дом у океана. Дочери. Леон улыбнулся. Очень слабо. Еле заметно. Он понимал, что Эмили солгала ему. Теперь понимал. Но почему-то не чувствовал ненависти. Только усталость и странную благодарность за то, что хотя бы на считанные секунды она подарила ему невозможную жизнь. Ту, которой у него никогда не будет.

 

— Будь счастлива, Эмили, — тихо сказал он в пустой салон.

 

Где-то впереди между деревьями мелькнули красно-синие огни. Полицейские машины приближались. Леон медленно сунул руку в карман и достал спичечный коробок с золотистой надписью «Корал Бэй». Картинка на нём уже почти стёрлась от времени и влаги. Он долго смотрел на него. На маленький кусок чужой жизни, с которого всё началось. Потом вытащил спичку. Поднёс к боковине коробка. На секунду замер. Сирены выли уже совсем близко. Молния осветила лес.

 

Леон закрыл глаза.

 

И чиркнул спичкой.