Набережная памяти. Часть первая

Засранцы судьбы

Ощущение свободы, наполняющей легкие выпускников школы, одинаково во все времена. Горизонты у каждого могли быть свои, но инерция сопричастности к школьному братству остается на всю жизнь вне зависимости от избранного пути — нити не рвутся до самого конца.

К окончанию школы большинство выпускников уже разъехались по новым квартирам в спальных районах, но единство сохранялось — трое друзей пошли искать судьбу в электротехнический институт, но только один из них смог закончить его через десять лет, а остальные выбрали другое предназначение. Поначалу все будто продолжалось как в школе: встречались, вместе ехали на вступительные экзамены, а поступив — виделись на лекциях и семинарах. Но институтская свобода, в отличие от школы, почти безгранична, а для легкомысленных студентов она и вовсе не имеет пределов: вылетел из одного института — поступил в другой, благо таких в городе сорок штук.

Но тут вступало другое ограничение, заключенное в аббревиатуре РВК: воинская обязанность настигала каждого отчисленного и потерявшего право на отсрочку. И тут каждый начинал искать собственные пути, чтобы избежать потери двух лет: кто-то всеми правдами и неправдами цеплялся за институт с военной кафедрой, кто-то пытался «косить», не являясь на призывы по повесткам военкомата, отлеживаясь на больничном, кто-то получал «белый» билет после месячного стационара в психо-неврологической больнице, а кто-то… женился по расчету и производил на свет двоих детей, «освобождавших» призывника от службы в армии.

Обмениваясь жизненными рецептами, мы бурно оценивали собственные перспективы, примеряя каждую на себя, и если вслух не отказывались, то «про себя» точно знали, какой из сценариев ему точно не подойдет, и следовали тому, что был ближе и понятней.

Полгода после окончания школы до первой сессии мы находились, опьяненные эйфорией новых впечатлений и знакомств. Будто стены школьных кабинетов растворились в пространстве новых горизонтов, и мы утонули в них, нисколько не беспокоясь о своей будущности. Нам казалось, что это время никогда не кончится и что сохранится бесконечная возможность проводить досуг без родительской опеки и контроля, наслаждаться виночерпием и длинными разговорами в пивных барах, ночевать там, где захочется, и с кем получится, никому не отчитываясь и не оправдываясь за свои поступки. Только теперь понимаешь, что окажись ты сегодня родителем в домобильной эпохе — инфарктик был бы обеспечен детьми, не нашедшими мелочи, чтобы сообщить о своем местонахождении из уличного телефона-автомата!

Мы были засранцами судьбы, забывая о своей ответственности перед близкими и родными, напрочь вычеркивая из собственных обязательств понятия бережного отношения к родителям. Как они нас терпели? Наверное, другого выхода у них не было — они просто любили нас! Молиться тогда разучились и даже детей крестили тайно в «ближайшей» Шуваловской церкви. А в квартале Нобеля последний храм в стадион перестроили, да и зачем он был нужен рабочим — опиум для народа.

Юность уступала молодости, утрачивая идеалы, проникнувшие в подсознание каждого из нас в явной или скрытой форме, — мы самостоятельно делали свой выбор между материальным и идеалистическим пониманием будущего, и вокруг этого разворачивались бесконечные споры сторонников и противников двух миров. Потом для кого-то рубикон был преодолен в силу жизненных обстоятельств — бытие определило сознание, и обеспечение родившихся детей и семьи стало необходимостью, к чему каждый из нас подходил с корчагинской самоотверженностью, забывая базаровщину.

Мы взрослели, будто готовясь к новому веку, полному перемен, хотя до него еще было очень далеко, но разве кто-нибудь мог знать, что будет через десять-двадцать-тридцать лет?.. Все катилось, будто по написанному кем-то сценарию, только строчки никому были не видны в этих рукописях.

Автор, наверное, утомил своего читателя длинным предисловием, и пора познакомить его с героями этого эссе. Четыре друга: Колька, Сашка, Митька и Левка — жили на Выборгской стороне, которая, как известно, начинается на излучине Невы, где река распадается на два больших рукава. Там на вечной стоянке застыл революционный крейсер, только берега в те времена еще не «оделись» в гранит и были такими же, как сегодня на Галерном острове, выходящем одной стороной к Фонтанке.

Главной достопримечательностью Выборгской стороны был дом культуры имени Первого мая, где в 1917 году проходил шестой съезд РСДРП, о чем каждый ученик нашей школы, находившейся во дворе «первомайки», должен был помнить. На киноутренниках в выходные дни мы умудрялись прятаться в зале и смотреть по два сеанса мультфильмов, если это был новый выпуск про волка и зайца.

Повзрослев, мы охотно бегали в библиотеку и кружки самодеятельности дома культуры, брали первые уроки игры на гитаре и аккордеоне. Интересы были разными: кому-то их навязывали родители, кто-то самостоятельно искал свое призвание. К окончанию школы все определились в профессиях и разбежались по институтам. 
Колька от компании друзей откололся и поступил в технический вуз при заводе, но удержался там недолго, вылетев после Нового года по академической неуспеваемости.

Воздух свободы недолго радовал и остальных закадычных друзей — через год после окончания школы упрямство в постижении точных наук сохранил только Митька. Левка сменил предпочтения в выборе профессии, остановившись на экономике, и отправился вслед за своим старшим братом в финэк. Сашка сначала перевелся на вечернее отделение и устроился на работу, а потом вовсе забросил учебу.

Но все это случилось спустя два года после школы, а до этого времени жизнь у засранцев судьбы била ключом по всем статьям. Причин для прожигания жизни под звон стаканов было несколько. Во-первых, битломания, достигшая широких масс неэлитарной молодежи, когда песни ливерпульской четверки стали доступны не только в записях «на рентгеновских костях», но и на вполне качественных синглах болгарского «Балантона». Во-вторых, появился доступ к кинолентам итальянского неореализма и отечественного кинематографа, вызвавшим ожесточенные споры в молодежной среде. В-третьих, после прорыва запретов Главлита бурным потоком хлынула запрещенная литература.

Новости собирались в кофейнях и пивных, выплескиваясь и будоража молодых вольнодумцев. Первые концерты ленинградского андеграунда давали «Кочевники» и «Аквариум», аккорды песен «снимались» со звукозаписей, оседая текстами в блокнотах музыкантов. В барах никто не пел, а рестораны были недоступны. Довольствовались квартирниками, а когда удавалось попасть на подпольные концерты — это становилось двойным праздником. Ты ощущал глоток настоящей свободы и становился обладателем тайных знаний о запрещенке.

«Они красят стены в коричневый цвет и пишут на крышах слова» и «Ты можешь ходить, как запущенный сад, а можешь все наголо сбрить» — первые строчки звучавших песен, дурманили воображение от слов и музыки. Они становились хитами попадая на ленты магнитофонов задолго до выпуска грампластинок.

Когда у кого-то заводились лишние деньги, их тратили в пивных барах, набиравших в семидесятые годы популярность. Нередко один из друзей, отстояв очередь до открытия заведения в субботу и отвоевав заветный стол в «Янтарном» или «Руне», заказывал на четверых по пивному набору и терпеливо ждал опаздывающих. Как договаривались тогда, не имея домашних телефонов? Звонили из уличных автоматов и почти не опаздывали на свидания.

Когда мать одного из друзей звонила в лаборантскую и спрашивала, где ее сын, ей частенько отвечали, что он поехал в РОНО за методичками, хотя на самом деле под районным отделом народного образования был «зашифрован» пивной бар «Руно» на Кировском проспекте, где мы чаще всего встречались на буднях, и этот код был тайным знаком местонахождения Сашки.

Поначалу увлечение пивом рисовалось запретным плодом, но после нескольких посещений, когда стали ясны критические дозы хмельного напитка, наша компания разделилась: Колька и Левка после нескольких заходов в бары отказались от продолжения практики в пользу крепленого вина, а Сашка и Митька не спешили расставаться с любимым напитком. Больше того, Митька до самой смерти предпочитал его всей остальной выпивке.

В тяжелый период продажи алкоголя по талонам в начале девяностых Митька путешествовал по городу с двумя трехлитровыми банками, которые наполнял жигулевским в уличных ларьках. Однажды, когда он заехал к Кольке в гости и вошел, насквозь пропахший пивом и табаком, друг, гостеприимно усадив его за стол, подозрительно посмотрел на принесенное пиво, которое даже отдаленно не напоминало ячменный напиток. Колька так и не понял, отчего пьянел его друг, потому что желтое пойло не содержало ни вкуса, ни градусов.

— А мне нравится, — отвечал Митька на подозрения друга, показывая на трехлитровую банку, — главное, никаких проблем с тарой и почти всегда можно купить без очереди рядом с домом.

Как понял Колька, нормой пива для Митьки было шесть литров, тогда как он сам не переносил и полутора литров, отчего и разлюбил этот напиток. Но нет худа без добра — защитные реакции организма сберегли ему печень и почки на долгую жизнь.

Бары всегда были нужны для встреч, бесконечных разговоров и новых знакомств. Хотя сидеть за пустым столом в этих заведениях не полагалось, о чем довольно быстро предупреждал официант, показывая на очередь за окном. Соленые сушки и кусочек скумбрии из стартового набора таяли на глазах, а новые кружки пива голод не утоляли. Поэтому больше всего ценились пивнушки, где можно было «разжиться» солеными сухариками.

Колька никогда не думал, что в пивных барах существует шеф-повар. В этом вопросе его просветил Сашка, заехавший однажды к нему домой с приглашением на день рождения к своей знакомой еврейке, жившей через дорогу от Кольки.

— Ну, это ж твоя знакомая, а не моя, — отказывался Колька.

А Сашка настаивал:

— Какая хрен разница, чья она знакомая — у нее папа шеф-повар в пивном «Пушкаре». Чуешь, к кому идем?

Кольку это не убедило, и он парировал:

— А что подарим? Не идти же с пустыми руками?

Сашка, мгновенно оглядев книжные полки Кольки, извлек «Братьев и сестер» Абрамова, демонстрируя отличное состояние переплета и обложки хозяину:

— Книжка — лучший подарок! — заключил он.

В годы книжного дефицита такой подарок был действительно достойным для любого именинника. Но Кольку совершенно не заинтересовала дочка шеф-повара: черные кудряшки, правильные черты лица и карие глаза, которых он всегда сторонился в девушках, а главное полное отсутствие сексуальной притягательности. Выпив с гостями разрешенные родителями две бутылки болгарской «Тамянки» и потанцевав с именинницей пару медляков, друзья отчалили в поисках новых приключений.

В отсутствие денег выбор развлечений был невелик, самым доступным из которых было кино. Они могли ходить на несколько сеансов сразу, если в кинотеатре типа «Молодежного» на Садовой крутили разные фильмы, достойные один другого. Кино было самым доступным хлебом впечатлений.

Другим дешевым отдыхом, особенно летом, были загородные прогулки. Друзья, набрав из дома бутербродов и чая в термосах, отправлялись с Финляндского вокзала до станции Лемболово и прямо от платформы уходили в лес, который был больше похож на парк: дров для костра найти было невозможно, а рубить запрещено — нередко на пути они встречали лесников. Земля под ногами напоминала подметенный городской газон с песчаными дорожками, только было непонятно, кто и когда его убирал.

Друзья шли мимо многочисленных туристских стоянок. Издалека заметив пятна ярких палаток и тентов, они не подходили близко, обойдя их стороной, и шли к берегу большого озера, где было малолюдно. В те времена эти места на Карельском перешейке были почти заповедными — нарезка участков под садоводства здесь еще не началась.

Однажды, возвращаясь с прогулки в выходной день, они познакомились в электричке с двумя подружками с виду ровесницами. Одного часа поездки вполне хватило на ангажемент и продолжение вечера в городе. Друзей охватило волнение — девушки открыто демонстрировали доступность и готовность на все после знакомства. Спустившись на вокзале в подземный вестибюль метро с намерением продолжить общение дома у одной из новых знакомых, вторая неожиданно спросила у Сашки, обращаясь ко всем друзьям сразу:

— Ребята, а у вас деньги-то есть?

Колька от такого вопроса сразу обмяк, мысленно пересчитывая мелочь в кармане, а Сашка сразу нашелся, задорно выпалив:

— Гусары денег не берут!

На этом и расстались.

Поднявшись наверх, ребята еще долго злословили в адрес девиц — настолько неожиданными были условия дальнейшего знакомства. Понятно, что заданный вопрос не предполагал оплаты услуг, а скорее имел отношение к приобретению выпивки и еды для дальнейшего времяпрепровождения, но друзей это все-таки обескуражило. Они считали себя бесплатно неотразимыми и интеллектуально востребованными пацанами, за которыми девушки должны были следовать везде!

Конечно, главным двигателем молодости оставался зов плоти, давший о себе знать еще в старших классах, не утихавший, а только становившийся сильней с каждым годом. Каждый из друзей удовлетворял свои желания по-разному, не стремясь делиться победами с другими. Как-то, не сговариваясь между собой, они сделали это неким кодексом молчания — без сальностей и подробностей, поскольку болтовня затрагивала многих знакомых, а зачем было портить реноме девчонок, от которых ты мог чего-то добиться в короткий момент, оставляя ее жить с этой «славой»?

Колька с Сашкой закадрили двух девчонок: Маргариту и Риту. Одна была одноклассницей, а вторая — ее подружкой по институту. Они жили вместе: Рита из Кирова пользовалась гостеприимством ленинградки, а та, в свою очередь, на всю катушку эксплуатировала интеллект золотой медалистки. Курсовые и домашние задания они решали вместе, но это продлилось недолго, и вскоре одной Рите пришлось съехать в общежитие, а ее место перед свадьбой занял Сашка.

Как будто так всегда и подбирают: из двух подружек одна бывает очень привлекательной, а вторая — просто умной, вне зависимости от того, какие интересы преследует каждая из них.

Кольке досталась провинциалка — Рита. Она была худосочна, с правильными чертами лица и крупными глазами, но классический облик красавицы с длинной русой косой серьезно контрастировал с неизвестно откуда взявшимся римским профилем. Рита была воспитанна, умела поддержать разговор на любую тему, а главное, как быстро выяснилось, — очень страстной. Колька ей, похоже, очень нравился, к тому же перспективы ленинградского брака делали ее желания вполне осознанными, но она не торопилась расставаться с тем, что позволялось получить только мужу.

А Кольке нравилась другая — Маргарита, с которой, живя в одном дворе, он давно дружил, — просто раньше эти отношения носили платонический характер. И вдруг он стал чувствовать проснувшуюся страсть к бывшей однокласснице, имевшей все виды на Сашку. Происходило это с Колькой то ли от ревности, то ли от досады, что он не разглядел в ней раньше природной сексуальности. А может, сама Маргарита стала поддразнивать Кольку, нарочито обнажая их отношения с Сашкой, прижимаясь к нему в танце и принимая его объятия и поцелуи, что происходило в полумраке ее комнаты.

С Сашкой они часто засиживались у подруг, где слушали музыку, танцевали, пили кофе, но к алкоголю не притрагивались — родители за стенкой были начеку, особенно ее ревностный отец, огромный и волосатый, как орангутанг, ходивший по квартире в майке и не выпускавший папиросы изо рта. Он работал на соседнем заводе слесарем, ничем кроме телевизора не интересуясь, но с гостями всегда здоровался — живя в одном дворе, он хорошо знал всех жильцов и их детей. Видимо, пример своего отца стал для Маргариты определением будущего супруга:

— Хороший муж должен быть умным и чуть симпатичней обезьяны — больше, кроме денег, от него ничего и не требуется, — рассуждала она, и Сашка, окончивший школу без троек и слывший большим хулиганом и умницей, полностью подходил под ее идеал.

Мать Маргариты, директор булочной, была единственной среди всех родителей наших одноклассников, награжденной орденом Ленина, что в те годы являлось выдающимся достижением. При этом ее отличал добрый, ироничный нрав: она никогда не повышала ни на кого голос, была всегда приветлива, но домой с работы приезжала поздно вечером, когда гости уже разъезжались.

Маргарита была единственной дочерью, и, естественно, родители «смотрели ей в рот» и были готовы на все, чтобы сделать ее счастливой. Она не блистала оценками в школе, но мама решала все проблемы, частенько заглядывая к учителям то с коробочкой конфет, то с каким-нибудь другим лакомством, которое нельзя было купить с витрины. Так у Маргариты «закрывались» двойки за контрольные, что не допускалось ни для кого из учеников, однако потом одноклассники даже перестали обращать на это внимание. В будущем такая вседозволенность сослужила Маргарите плохую службу — она не проявляла интереса к учебе. Из института ушла в академический отпуск по беременности, а потом так и не восстановилась, посчитав, что высшее образование при работящем муже ей вовсе ни к чему.

Тайное соперничество продолжалось недолго. Однажды Колька задержался у подружек довольно поздно. Сашки не было. Они легли спать: хозяйка у двери на кровати, а Колька с Ритой — на диване за шкафом. Они продолжали болтать, и вдруг Маргарита позвала Кольку к себе. Ничего не подозревая, он нырнул к под одеяло и услышал:
— Ну, покажи, что ты умеешь в постели?

Колька впился в нее страстным поцелуем, проводя энергичный массаж под ночной рубашкой партнерши. Он был сдержан, но энергия ладоней быстро передалась ее телу, и она стала тихо постанывать. Лежа на левом боку, Колька «подключил» ноги и быстро приближался к конечной точке удовольствия… И в самый неподходящий момент дверь в комнату растворилась, и показалась голова отца Маргариты. Разглядев в темноте Кольку, он громко матернулся:
— Смотри, Маргарита, хреново будет… — и исчез за закрытой дверью.

Это было родительское предупреждение. Как он почувствовал, что между молодыми людьми происходила банальная прелюдия, которой все обычно и завершалось с подругами в постели, Колька не понял. По его мнению, отцу Маргариты было не о чем беспокоиться — заложенное в дочку целомудрие оставалось непреодолимым рубиконом в отношениях с ней. Но Сашке все-таки удалось пойти дальше!

С того вечера Колька потерял покой. Продолжая встречаться с Ритой, он все время думал о бывшей однокласснице. Сашке он рассказал без подробностей о забавной полночной встрече с отцом Маргариты. Они вместе посмеялись над чудачествами похмельного папаши, и на этом все закончилось. А дальше отношения стали развиваться взрывным образом. Сашка стал значительно чаще бывать у Маргариты без Кольки и оставаться там ночевать, и вскоре между ними развились совсем не пуританские отношения. Колька понимал, что теряет Маргариту, но ничего сделать уже не мог.

Осенью, в разгар призывной кампании, он угодил в больницу с дизентерией, и к нему под окна палаты пришла Маргарита. Колька признался, что любит ее и, будто пытаясь доказать истинность своего чувства, перекинул ноги через подоконник третьего этажа, сопроводив словами:
— Хочешь, я прыгну к тебе?

Маргарита, назвав его по фамилии, сказала, чтобы он перестал валять дурака и немедленно уходил в палату, а он, смеясь, предрек ей несчастливое замужество с Сашкой. Он видел, что она разделяет его беспокойство, давно зная будущего мужа и его характер, но Кольке показалось, что в ее решении уже были и необратимые обстоятельства, о которых узнал после свадьбы, на которую не пошел, несмотря на приглашение.

С Сашкой они остались друзьями. Многое осталось за скобкой — Маргарита не рассказала будущему мужу о своих отношениях с Колькой, и через короткое время они уже дружили семьями.

Рита быстро поняла, что их отношения с Колькой не имеют будущего, и хотя она была готова на все ради их сохранения, Кольке это было не нужно. По инерции они еще проводили время вместе, забираясь в кинотеатрах на последние ряды кресел, где обнимались, по-прежнему заражаясь порывами взаимной страсти, но к чувствам это уже не имело никакого отношения. Даже будь Рита сговорчивей в отношении развития интима, оба понимали, что это не имело продолжения. И Колька был благодарен Рите за эту бескомпромиссность.

Спустя десять лет, когда Колька, уже отец двоих детей, случайно (случайно ли?) заглянул к Сашке с Маргаритой в гости, он неожиданно узнал, что супруги ждут приезда Риты… Колька не испытывал желания видеться с бывшей подружкой, но хозяева настояли, чтобы он остался. Когда Рита вошла в прихожую, то, узнав, что в квартире находится Колька, которого она уже слышала по характерному голосу с кухни, то быстро нырнула в спальню и не выходила оттуда, несмотря на все уговоры хозяев. «Неужели такая любовь бывает?» — подумал Колька, продолжая не осознавать своего воздействия на женщин. Они так и не увиделись больше. Потом Колька узнал, что Рита родила от кого-то сына, но замуж так и не вышла.

Любовные увлечения были не единственным приключением тех славных лет. Митька пристрастился к рыбалке, и если летом это происходило незаметно для окружающих, то зимние выезды за корюшкой на Финский залив всегда превращались в настоящую авантюру.

Будучи красивым брюнетом от природы, Митька шарахался от женщин, как черт от ладана. Много раз друзья пытались его знакомить и даже укладывали спать с девушками, от которых Митька сбегал среди ночи с выпученными от боли глазами. Долгое время его недуг оставался непонятным, пока однажды, серьезно опьянев, он не признался, что страдает фимозом.

Митька был чрезвычайно стеснительным и скромным человеком, и представить, что он отправится к хирургу на операцию, мы не могли. Всему виной было глубокое невежество родителей и самого Митьки. И этот недуг сделал его человеком, никогда не познавшим женской плоти. Он оставался нецелованным мальчиком (как мы его называли) до самой смерти. С возрастом недуг усугубился большими проблемами, из-за которых Митька старался полностью исключить любую информацию, способную привести его к возбуждению, поскольку выхода этой энергии его организм просто не имел, что приносило Мите невыносимые страдания. Но все это мы узнали много позднее, когда Митьки уже не было в живых.

Отправившись однажды весной на залив за корюшкой, он вместе с рыбаками очутился на оторвавшейся льдине, но отказался бросить ящик с ледобуром и сесть в вертолет, надеясь, что льдину прибьет ветром к берегу. Но этого не случилось, и Митя погиб. Через неделю его нашли и похоронили на Богословском кладбище.

«Жизнь неслась локомотивом, башмаки в колеса ей ставил я, и тормозился бег разнузданных коней» — Колька с Сашкой не оставляли мечту играть в вокально-инструментальном ансамбле, писали собственные песни и преуспели в этом. Ребят пустили в местный подростковый клуб с залом для репетиций на сто мест. Через полгода директор, воодушевившись энтузиазмом молодых талантов, купил им органолу «Юность» и отечественный комплект барабанов. К ребятам примкнули двое музыкантов из школы и новый друг Кольки с металлического завода.

Сашку, после демарша спившегося музыканта, усадили за барабаны и поставили микрофон как бывшему участнику хора — он стал вокалистом. Через полгода ребята выступили на районном конкурсе ВИА, заняли первое место и отправились на городской смотр, где получили дипломы лауреатов.

Оборудовав в клубе мини-студию, музыканты ночью записали три свои песни и отправили на всесоюзный конкурс, ожидая приглашения в финал. А потом случилось то, что должно было случиться: лидер-гитарист и звукорежиссер вместе с клавишником отправились служить в армию на два года. Колька с Сашкой в их отсутствие женились, и через положенный срок у них появились на свет первенцы. Жизнь стала укладываться в неторопливое русло «реки», что роднит все счастливые и несчастливые семьи.

Закончился период безудержной гонки времени и свободы — засранцы судьбы превратились в обремененных заботами родителей и верных мужей своих жен, их стало не узнать.

Ранняя зрелость вступила в свои права.

11 — 12.06.2026