Девичий хутор

Полуденное августовское солнце беспощадно жгло пыльную дорогу, тянущуюся через пшеничное поле. По обеим сторонам ее желтели высохшие до звона налитые  колосья. Все живое попряталось от страшного зноя, и лишь где-то в яркой синеве летнего неба посвистывала мелкая пташка, охотившаяся на мошек. Неподвижный воздух пах пылью и высохшими травами.
Стеша жару не замечала. Грубый дерюжный мешок с вещами беспощадно натер нежную кожу на плече. В горле пересохло и саднило, на лбу девушки и на носу выступили бисеринки пота. Босые ноги были покрыты бархатистой серой коркой пыли. Изредка набегавший горячий летний ветерок трепал выбившиеся из- под простой белой косынки пряди русых волос, но Стеша этого не замечала. Да и как можно что-то чувствовать мертвый человек, человек, которого убили. Нет, сначала предали, а потом убили.
Дорога нырнула в тугую зелень подлеска. Густая тень леса манила прохладой, обещая передышку от палящих лучей солнца. Девушка все так же безучастно шагнула в нее, вдохнув поглубже напоенный томленой хвоей запах, запнулась на минутку, и , сжав упрямо губы,  решительно пошла дальше по  испятнанной солнцем узкой  лесной дороге. Сухие глаза без всякого выражения смотрели вперед, не выкипевшие слезы отравляли душу, выжигая остатки чувств, взращивая черную глухую ненависть, а еще жгучее желание доказать свое право на счастье.
Через час пути, присмотревшись к обочине, девушка свернула на неприметную дорожку, уводившую в глубь леса. Впрочем, у нее осталась одна дорога. Шла она на Девичий хутор к своей тетке Маричке, шла попроситься на житье, потому что в остальном мире для нее не стало вдруг места.
Когда солнце уже собиралось свалиться с зенита, дорога вынырнула из леса на небольшое ярко-зеленое поле, перерезанное пополам неширокой речкой. Ближе к лесу стояло несколько крепких изб, огороженных высоким глухим забором, сбитым из толстенных досок. Впрочем, ворота , ведущие на широкий просторный двор, были распахнуты, оттуда неслись веселые детские визги, слышался заполошный лай собаки и деловитое кудахтанье разморенных жарой кур.
Стешка шагнула несмело на широкий, чисто выметенный, двор, чувствуя подступивший к горлу ком,  и ,не глядя на удивленно уставившихся на нее ребят разного возраста, поднялась по свежеокрашенному коричневой краской крыльцу, шагнула в знакомые темные сени. В глазах со света немедленно заплясали ослепительные зайчики, но ноги уверенно несли к двери в горницу. Толкнув дверь, она втянула так давно знакомый запах: свежего хлеба и горьковатого травяного духа. Возившаяся у печи статная женщина лет 45, в простом холщовом платье, неспешно повернулась и ,тут же удивленно всплеснув руками, радостно улыбнулась, широко шагнула к замершей девушке, и с жаром притянула к себе.
-Ну привет- привет, племяшка. Молодец, что вспомнила о тетке,- и тут же вскинулась резко, отстранила от себя Стешку, пытливо заглянула в пустые глаза.- Ах, да неужели..- Глаза тетки скользнули по мешку , что неопрятной кучей вывалился на чисто отскобленный пол из ослабевших рук племянницы.
Маричка перевела взгляд на живот девушки, пока еще только выпиравший только- только намеченной округлостью,  и вдруг весело улыбнулась:
-Ну, ты меня напугала, я уж думала, что-то страшное случилось, а тут только радость, прибыток в этот мир.- Маричка поцеловала племянницу в макушку.
У Стешки неожиданно хлынули слезы. И не слезы, слезы так течь не могли. У нее из глаз хлынул целый водопад. Тетка тут же усадила ее на лавку, и краем ситцевого передника попыталась вытереть поток воды.
-Ну-ну , затопила тут все. Сейчас чая напьемся, всю беду развеем, я тебе травку хорошую заварю. Все наладится, все будет у нас хорошо.- Воркуя тетка, поглаживала Стешку по вздрагивающей спине.
Любовь
Как превратилась Стешка из голенастого подростка в красавицу Степан и не заметил. Вроде жили в одной деревне, а тут раз- и увидел завидную невесту. Да и увидел-то случайно: с утра гнал коня в поля, подменить брата на пашне – они с отцом уж третий день были на дальнем поле. Во дворе Игната вдруг краем глаза зацепил дивчину, она стояла на высоком крыльце и расчесывала длинные русые волосы. И не увидел бы за высоким забором, но с коня все как на ладони оказалось. А она обернулась-и он пропал, пропал в огромном омуте синих глаз. Завернул коня назад, поехал помедленнее, а она стоит и смотрит на него, как будто и не сомневалась, что Степан вернется. С тех пор как заноза засела в его сердце.
Только через неделю встретил ее в компании таких же, как и она девчонок на улице. Проходя мимо ухнул филином, раскинув руки , шагнул к девчатам, как будто готовясь словить кого-то, хотя знал, что его сердце уже поймано. Красавицы так стаей и брызнули с визгом и хохотом в разные стороны. А она на месте стоит, да так дерзко улыбается, косу свою пшеничную перебирает.
-Ну и как зовут такую смелую красавицу?- прищурился Степан, откровенно любуясь девушкой. А она полыхнув вдруг румянцем, засмущалась.
-Стеша,- бросила коротко и, подобрав юбку, побежала за подругами, которые, посмеиваясь, стояли неподалеку.
Подкараулил уже через несколько дней ее, когда шла она на речку- мать послала белье полоскать. Увидел Стешку в конце улицы, затканной по обочинам закипающими от цвета вишнями, сердце забилось, затрепетало, сам удивился, вроде уже взрослый парень- двадцать четыре года исполнилось. Поравнялся с ней, и вдруг речь пропала, хоть слыл балагуром и рубахой-парнем, многие девчата по нему сохли. А не женился, потому что воевал с белыми, только полгода как демобилизовался, а теперь разборчивый стал, невесту приглядел в соседнем селе, возле города, да богатую. Но тут про все забыл, как в омут попал.
А Стешка тоже вся вспыхнула, увидела его, предмет ее страданий. Девчата сказывали, что это Стапан Омельчук, сын мельника. Девушка так и поняла, что об этом красавце –парне с дерзкими зелеными глазами и узкими твердыми губами мечтали все невесты деревни. Вся внутри она заледенела, как деревянная переставляла ноги, уперев глаза в пыльную дорогу, мечтая, поскорее разминуться со Степаном. А он и не думал разминуться, прямиком шагнул к ней, продавив ком в горле, просипел:
-А я давеча  и не представился, Стапаном кличут.
-Знаю, - она вдруг изо льда превратилась в пламень.
-Куда же такая красавица одна идет?- к парню возвратилась обычная самоуверенность.
-На речку, белье мать послала полоскать,- Стешка кивнула на большую корзину в руке, она так и не справилась с волнением, боясь взглянуть на Степана.
-А не боится ли мать такую дивчину одну отпускать, вот вдруг кто украдет?
-Кто же из деревни украдет?- она неожиданно засмеялась, отчего внутри Степана все ухнуло вниз.
-А вот я покараулю,- он расправил картинно плечи, и его серая рабочая льняная рубаха туго натянулась на широкой груди.
-Так увидят люди, как вдвоем идем, подумают чего,- слабо сопротивлялась она.
-Ну и пусть говорят,- он вызывающе глянул на бревенчатые хаты, выстроившиеся по обеим сторонам дороги среди цветущих деревьев- был конец апреля.
-Придешь вечером на гулянья?- а сам засмущался,ему уже почти мужику там было и не место.
-Да, - Стешка окончательно застеснялась, и , ускорив шаг, выдавила,- пойду я.
Солнышко грело по-весеннему ласково и ровно, а девушку то бросало в мороз, то окатывало жаром, щеки пылали, а руки были ледяными. Все перевернул внутри этот черт Степан, да еще имена то схожи.
Вечером девки и парни собирались в середине деревни, там была небольшая площадь: сидели, пели белорусские песни или , если приходил Митька- гармонист, плясали, не жалея обувки. А то  и придумывали гулять вдоль деревни взад- вперед.
В апреле еще вечерами было прохладно, но уже тянуло неодолимо от земли запахом свежей травы, теплый легкий  ветерок приносил терпко-свежий запах далекого морского бриза- тревожно  зовущего. Сердце томилось чем-то неизведанным, сладко сжимаясь от предчувствий.
Степан явился на гулянку в вышитой рубахе, поверх небрежно накинул овечью безрукавку, плисовые штаны заправил в ярко начищенные сапоги. С ним пришел младший брат Никитка, ему шел 18 год, пора уже было искать невесту. Девки тоже были принаряжены: красовались в клетчатых юбках и расшитых рубашках, с накинутыми на плечи цветастыми шалями. Они пестрой толпой стояли чуть в стороне от парней, смущенно пересмеиваясь. А он сразу углядел ее, лебедушку, среди всех она была самой красивой в своей белой, с вышивкой рубахе. И сердце опять застучало, хотя, казалось, уже после бешеной атаки белогвардейцев ничего бояться не будет, а тут вдруг испугался, что не станет с ним говорить. На счастье пришел Митька –гармонист, и как рукой сняло всю неловкость, все стеснение. Самые смелые первыми пустились в пляс, парни выбирали себе из девчонок пару и закручивалась молодость в отчаянном танце. К Стешке сунулся было сосед Василь, но Степан грубо его отодвинул плечом, цыкнул мимоходом. Притопнул ногой, и поведя рукой, пригласил Стешку в круг, отчаянно блеснув глазами. А она так и стояла статуей, ни жива ни мертва. Подруги похихикивая, подтолкнули вперед.
И она так и пошла, так и поплыла лебедушкой, закружилась. Напротив плясали Степкины бешеные глаза, обволакивая сладкой истомой, выпивая до конца остатки благоразумия. И Стешка с отчаянием встряхнулась, загорелись глаза озорно и отчаянно, застучали вызывающе звонко каблуки по утоптанной земле.  А может это стучало ее сердце? Набралась смелости, подняла на Степана взгляд. Так и плясали , видя только глаза друг друга. Как по живому стеганула тишина- гармонист доиграл танец. Вернул девушку в стайку подруг, а сам еле отошел- ноги от нее не несут. А девки завистливо зашептали на ухо ей что-то, засмущали опять Стешку. Она отмахивалась от них, что- то отвечала, а глаза смотрели туда , на желанного. Что ж , ей тоже уже было 17, пора и о семье подумать- чем не пара. В тот вечер они и не заметили как закончились гулянья. Еле силы он нашел в себе чинно проводить с парнями стайку девиц, в которой шла его ладушка, его сердечко. Сам удивлялся, как не схватил, не унес, не залюбил до безумия, как серый волк зазевавшуюся овечку. Так и повелось, как вечер- так они на гулянье. И вроде перестала Стеша уж дичиться, посмелее смотрит ему в глаза. А он тает от этой бездонной синевы, и не хочет сопротивляться ничему. Дерзкий и резкий, становится мягче воска. А как-то в начале мая он уехал на неделю в город, батяня послал по делам торговым- надо было муку отвезти, да кое-чего закупить. Думал не дотерпит, пока все закончит, так и рванет назад к любушке.
И ведь как приехал, только распряг коня и сразу на другого. Отец кинулся:
-Куда, только с дороги.
-Сейчас,- бросил коротко, гикнул, умчался. Только закачалась воротина, да вдали затих бешеный топот.
Вдоль ее улицы промчался со свистом разбойничьим, назад помедленнее поехал, и ведь услышала, поняла, что он вернулся. Выскочила на крыльцо, только коса метнулась следом. Мать уж и заподозрила, чего-то девка сорвалась, а она во все глаза смотрела с крыльца на него, искала его глаза, упивалась им, самым лучшим, самым красивым. Все подруги завидовали: такой парень и ее.
Вечер ждали оба с нетерпеньем. Опять забилось, застучало у горла  сердце, как углядела его высокую фигуру в сумерках. А он так задохнулся, увидев ее: как же уродилась такая красота. И опять весь вечер только глаза в глаза. Все, что еще не сказали губы, говорили глаза. Ближе к полночи шепнул горячо, наклонившись к уху:
-Приходи завтра к вишне, что за околицей.
-А что там?- она и ждала и боялась этих слов, затопило все внутри горячей волной.
- Рассказать тебе кое-что хочу, да вишню посмотрим, люди говорят она самая первая зацветает, и вроде как светится в темноте по- особому.
Не нашла в себе сил ответить, только кивнула головой.
А назавтра чуть дождалась вечера, весь день как в тумане прожила. Подружки пошли на гулянье, а она, не чуя под собой ног, бежала к вишне, чувствуя странную пустоту в животе от страха. Думала, лишится чувств, когда он шагнул из-под белой пены цветов. И то ли запнулась в шелковой траве, то ли ноги ослабли, но Степан успел поймать ее падающую, подхватить своими сильными горячими руками. Приблизил свои глаза, она зажмурилась, не в силах снести столько любви сразу. И почувствовала , между ними протянулась не ниточка, канаты их связали, срастили навсегда их души.
-Смотри, как красиво вишня цветет,- шепнул он , обдав ухо горячим дыханием, отчего Стешка чуть не потеряла сознание. – Как наша любовь, ладушка. Я тебя сразу полюбил, не встречал никогда такой.
А над ними яростно цвела белым кружевом  вишня, кружа голову сладким запахом весны, а с черного бархата небес мудро подмигивали звезды.
Так в угаре пролетел май и июнь, в жарким тумане жили оба, только дожидаясь сладкого вечера, тоскуя каждую минутку.
Отец Степана, Мелентий Осипович, как-то стал хмуриться , глядя на Степкины гулянья, застрожел, раз за ужином выдавил:
- Ты это брось, побаловался и хорош, сговоренная невеста у тебя есть, зачем тебе эта босота. У Игната – то на дворе как в пустыне.  А Василискин отец нынче в большие начальники выбился, стал главным ЧК в районе, так и тебя к делу приставит, на службу возьмет. Не землю будешь пахать,  как соседи, и не как я пыль мучную глотать. А будешь значимым человеком, всякий уважать станет. Да и копейки с таким тестем считать не будешь.
- Ты, батяня, уже раз чуть не напоролся на неприятности через богатство, хорошо вовремя успел кое-что зарыть в лесу, да догадался лишнюю скотину свести к родне на двор. – Степан набычился, заледенев глазами. -  Ну еще и мне пошли навстречу, как красноармейцу, и не записали тебя в кулаки, не отняли последнее. Сейчас лучше победнее жить, не время о богатстве говорить. И женюсь на ком хочу. - Степан сузил глаз и сжал губы.
- И-и-и-и, - запричитала мать,- позор –то какой, кто ж невесту-то бросает, да и красотой Василиска Стешке не уступает. А отец ее вдруг за обиду извести нас задумает, дак ему же никто не помешает. Ох, Степка, накличешь нам беду.
Степан упрямо тряхнул темным чубом, хотя слова родителей запали в душу. Да и пыл-то маленько спал. А мать продолжила:
-Уж и приданое приготовили сваты, и мы уж все к свадьбе припасли, вот только осени дождемся и сыграем свадьбу. А коли не мила будет Василиска, так разведешься если что- не прежние времена.
А она шептала вечерами:
-Что же будет с нами, Степан?
Он почему- то стал раздражаться. Да и кому понравится: все вокруг принуждают делать выбор. Да и непростой. На войне было все просто- вот враг и бей его. Как можешь, хоть зубами грызи. А тут хоть разорвись. И родители дело говорят, и Стешку он любит. Ну коли любит Стешка, то дождется его. Что такое год? А он за это время и на работу устроится и в город ее заберет- думал Степан. Впрочем он и себе –то сейчас не верил. Все чаще злился на всех, причем доставалось и Василисе, которую он почти и не знал.
Первой неладное заподозрила мать Стеши. Стало дочери что- то немочься: то с утра не проснется никак, то ходит бледная, то солененькие огурцы таскает. Сначала испугалась, подумала, что заболела, а потом как догадалась, что за болезнь у дочери, обмерла- грех- то какой, позор на всю деревню. Байстрюка принесет в подоле. Да и страшно, Игнат нрава крутого- убьет, если узнает. Позвала дочь втихую, в хату, младшие, десятилетние Мишка и Дунька, играли во дворе. Приперла к стене, объяснила что так бывает, когда женщина ребенка ждет. Стешка смотрела на мать огромными больными глазами , качала в исступлении головой, как болванчик. А мать говорила:
- Так и говори ему, что тяжела, пусть не затягивает, сватов засылает, а то отец порешит и меня, и тебя. А характер у Игната- кремень, да и у тебя похожий.
Еле дождалась Стешка вечера. Шел уже август и мужики много работали в полях- надо было убирать урожай. Как обычно встретились под вишней, уже не невестой, а родившей женщиной. Хотела так и бухнуть все любому, но повременила, через силу тихо, спрятав глаза, спросила:
-Степ, а сватов –то ты будешь засылать? Мы- то уже считай и поженились, надо бы свадьбу сыграть.
А он разозлился почему-то, стряхнул с плеч пиджак, раскинул руки, отвернулся от нее и уставился в звездную бездну.
-Не в этом году, Стеша, а вот в следующем самый раз. Пойми, мне надо на ноги стать, через годик все и наладится.- Сам поверил в свою ложь. Отошел от нее, опять вперился в бездонное звездное небо, как будто там искал ответа.
-Степ, так я непраздна, он ждать- то не будет.
Повернулся, вихрем подлетел к ней, схватил за плечи, вдохнул такой сладкий родной запах, вгляделся в любимые глаза.
-Ну рожай, Стеша, родная, рожай. Я ведь не откажусь, через год женюсь и ребенка усыновлю. А сейчас никак.
-А бабы говорят у тебя невеста в Будинках?- на глазах закипела горечь.
- Стеша, не слушай, что говорят, верь только в одно: я тебя люблю.
-Да как же я без мужа-то буду рожать? Стыдобища ведь. Ты ж сам сказал, что любишь, что женишься.
-И не отказываюсь, люблю больше жизни и женюсь, только позже. Да и кто что скажет? Все, закончились пережитки, победила Советская власть, уже три года как победила.
У Стешки все заледенело внутри, руки безвольно повисли вдоль тела.
Через неделю Игнат, здоровенный мужик звероватого вида, тоже догадался. Зашвырнул дочь в сарай и страшным голосом проскрипел:
-Кто?
-Нет,- Стешка мотнула головой.
Почуяв сердцем неладное, в сарай залетела мать.
-Охолонись , Игнат, наш будет ребеночек, кому дети мешали.
-Байстрюк мне не нужен, не будет на моем дворе выродков,- уронил глухо. А сам тянул со стены страшный кнут.
Развернул, хищной змеей свистнул хвост, мать отшатнулась, из руки , рассеченной свинцовым оконечником, хлынула кровь.
-Уйди, Наталья, обеих убью. Это ваше чертово семя, как и Маричка, сестра твоя, не соблюла себя.
-Нет, ты же знаешь, Ивана убили перед свадьбой. А они просто не успели пожениться.
-Лучше бы этого Ивана убили после свадьбы.
Хлыст хищно мелькнул в воздухе, нащупывая жертву, изогнулся  и опять ужалил мать, вставшую на его пути.
-Мразь, уйди, а то за топор возьмусь,- подскочил, ударом кулака откинул жену в угол и снова замахнулся. Тут уж достиг желаемого. Стеша успела повернуться спиной, а то бы рассек лицо.  Лопнула блузка, брызнули капли крови, повисли клочки кожи. А Стешка молчала. На ее лице, повернутом к стене не появилось ни слезинки. Ну разве можно сравнить боль физическую с болью душевной. Хотя, осталась ли у нее душа, или осталась там, под вишней?
Мать, очнувшись, на коленях подползла к Игнату, простонала.
-Игнат, ну хоть нас пожалей, посадят ведь, убьешь же ее. Тогда никому житья не будет. Отправим Стешу на Девичий хутор к Маричке, а соседям скажем, что на учебу отправили, в город, а там все забудется.
Сплюнул, мотнул упрямо головой:
-Чтобы завтра с утра ее не было.
На  хутор
Всю ночь Стешка просидела в сарае, на охапке сена, просто сидела , не спала. Сухими глазами смотрела на яркую зеленоватую звезду, которая висела в проеме распахнутых широких дверей невысоко над горизонтом. Ей казалось, что если она отведет от нее глаза, то тут же умрет. Мать собрала вещи в дерюжный мешок, чемоданов в деревне в помине не было, завернула в узелок краюху хлеба, картошку, и пару  вареных яиц на дорогу. Смазала исполосованную спину, старательно перевязала ее. Села рядом- Игнат храпел в избе- и просто заплакала. Слезы лились, потому что жаль было дочь, жаль себя- всю жизнь прожила с тираном, и счастья не видала и любовь даже краешка не задела. А Стешка молча сидела рядом. А мать все ее гладила по головушке, попавшей в беду. Материнское сердце хотело обнять ее, огородить от беды, спасти дочь. И от бессилия, болела, исходя кровью, душа.
Когда та звезда, державшая ее всю ночь, сползла к горизонту, Стешка встала , взяла мешок, узелок с едой, и вышла в сумеречную прохладу едва зародившегося дня. Девушка кинула узелок в мешок с вещами, подхватила большой топор, отодвинула руку матери, пытавшуюся ее остановить:
-Не будет ничего, я буду у тети Марички. – Сказала невпопад и решительно шагнула в утренние сумерках, уже насыщенные белесой дымкой.
Утром Мелентий Осипович нагрузил полную телегу мешков и бочонков с припасами, велел старшему сыну ехать в Будинки, на подворье Василискиного отца, отвезти припасы к свадьбе.
Степан, насвистывая себе что-то под нос, не спеша правил кобылку к околице. Внезапно, судорожно дернув вожжами, затормозил, суетливо соскочил с телеги, пошел как слепой, водя перед собой руками. Вот она заветная вишня, щедро одарившая их весной счастьем. Не поверил своим глазам- вишня, варварски срубленная нетвердой рукой, валялась на земле. На уровне колен раскрылся жестким бутоном расщепленный пень, зарубы белели и ниже. Неизвестный дровосек не попадал в нужное место. В центре пня, хищно поблескивая лезвием, торчал воткнутый топор.
Стешка проснулась сразу, непонимающе несколько минут глядела в потолок задней горницы, припоминая, как очутилась у тетки. Успокаивал знакомы запах трав, негромкие шаги Марички в горнице, вот потянуло чем-то вкусным. Тетка заглянула, откинув занавеску в горницу, улыбнулась, увидев, что Стешка не спит.
-Вставай, лежебока, утро уже, 12 часов проспала. Нахмурилась, увидев гримасу боли на лице племянницы.
Потом разложила ее на лавке, сосредоточенно обследовала исполосованную спину. Вынесла вердикт:
-Гад- Игнат! Как был тварью, так и остался. Он тогда за мной ухаживал, но я Ивана полюбила, он тогда и женился на Наталье, на сестре. Мать хорошо тебе обработала, заживет быстро, но нельзя так было со своей кровиночкой. Любимого моего убили за день до свадьбы. Так и нашли в лесу, с ножом в сердце, и ничего не взяли, а он вез мне кольцо свадебное. Тогда я и ушла сюда, а здесь бабка Прасковья тогда заправляла. От Ивана я здесь, уже на Девичьем родила Мишеньку, только не выжил он. Четыре годика ему было, сгорел за неделю, моя кровинушка. – Тетка как-то сразу постарела, из глубины глаз плеснуло огромное горе.- Но мне теперь некогда горевать- у меня вот сколько на руках народа. Так и приходят девки брошенные, ну или по другому случаю тоже бывает. Валентина от мужа -тирана с двумя детишками сбежала, а Нюрка полюбилась с женатым. Мужик-то семью не бросил, жена там больная, но и Нюрку не оставил. А она ему каждый год детей рожает- приезжает он навещать их каждые 2-3 месяца. Ну и пусть рожают. Дети- это счастье.
-На что же вы живете?- Стешка натянула платье, по привычке повязала серый фартук, и села на лавку рядом с теткой.
-Валентина с Милой шьют нижнее белье для женщин, Ганна с Зосей кружева плетут, сама посмотри какая красота получается.- Тетка откинула крышку сундука, достав оттуда что- то нежное и воздушное. – Раз в неделю езжу я в Гомель, сдаю товар в лавку к Петру, Нюркиному полюбовнику, а потом закупаю полотно тонкое. Да и не только этим живем. Я вот травы собираю, зелья всякие варю, мази делаю. В аптеку сдаю, их хорошо берут. Авдотья ловко с соленьями управляется, вот по осени и повезу кадушки в город. Остальные -не знаю, то ли девки, то ли бабы- по хозяйству управляются, да с огородами. Если вдруг пахать или какую другую мужскую работу надо справить, так и мужики-то моих красоток навещают, а то , случись, и нанимаем. Ну, вижу, понравилась рубашка, а глянь какие славные панталоны.
Стешка аж зажмурилась, представив себя в такой красоте. Тетка весело засмеялась:
-Да сошьем мы тебе такие же , вот мерки снимем и пошьем. У меня весь хутор в таких щеголяет. А то на неделе еще контрабандисты обещались прийти: ткани принесут, резинки и пуговицы всякие. Маричка озорно улыбнулась, отчего от глаз побежали тонкие лучики морщинок, и прижала племянницу к себе.
- Родишь ребеночка, воспитаем. А может и любого еще встретишь. Ох, как вспомню Ваню, нашу вишню за околицей.
Стешка резко вскинулась:
-Нет, тетя, этой вишни больше, несчастливая она.
Маричка успокаивающе помахала рукой:
-Нет, так нет.
Поселила ее тетка в задней горнице, рядом с собой. В небольшую комнату за печкой вел проем, завешенный ситцевыми голубыми занавесками, с игривыми рюшками по краю. На единственном окне, забранном частым переплетом, тоже красовались такого же цвета задергушки. У двух глухих стен стояли деревянные грубые кровати, застеленные шерстяными коричневыми покрывалами, между которыми уместился пузатый темный деревянный шкаф. Сверху на нем стояли деревянные коробки, забитые мешочками с сушеной и заботливо перемолотой травой, отчего в горнице всегда пахло чем-то горьковатым.
Жизнь без любви
Отоспавшись, Стешка было затосковала, но тетка ни на минуту не оставляла ее одну, через день разбудила племянницу рано утром. Поеживаясь, девушка осторожно поплескала на лицо холодную воду из кадушки, утерлась тонко пахнущим лавандой жестким полотенцем. Тетка сунула ей в руки жестяную кружку с темным дымящимся чаем, приправленным мятой. Из сундука, что стоял в горнице, достала овечью безрукавку и красный шерстяной платок. Критично поглядела на наряд, отставив руки, но решила, что сойдет, коротко бросила Стеше:
-Одевай. Пойдем за травами.
Стешка всунула ноги, обмотанные портянками, в высокие сапоги, подхватила объемную корзину, на дне которой лежал полотняный сложенный мешок и небольшой нож. Толкнув тяжелую дверь, шагнула на порог, зябко двинула плечами от утренней прохлады. Из избы за ней робко потянулся было теплый дух человеческого жилья, но мгновенно растворился в редеющем мраке.
На широком хуторском дворе четыре избы образовали правильный квадрат. В дальней части, за домами темнел крошечный садик из трех яблонь и двух вишен, окруженный густо разросшимися кустами малины и смородины. Сейчас там было совсем темно, казалось, что в конце двора притаилась сама первородная тьма. От деревьев остро и горько тянуло мокрой , чуть увядшей уже листвой. В ватной тягучей тишине лишь изредка глухо шлепались капли прошедшего ночью дождя.
Откуда-то из серой тьмы от ворот выткался Трезор, здоровенный белый лохматый пес. Огромными скачками беззвучно он несся к женщинам, стоявшим на крыльце, как будто паря в белесой утренней дымке, плывшей невысоко над землей. Подбежал, также молча закрутился вокруг, взбалтывая языки тумана, которые как живые закрутились вокруг живых существ. Маричка нагнулась, погладила пса по лобастой голове, и решительно двинулась к воротам. Стеша шагнула за ней, ей казалось, что любой звук нарушит это зыбкое равновесие между светом и тьмой. Коротко и глухо вдруг скрипнули тяжелые ворота, запираемые на ночь на огромный дубовый брус- Маричка открыла створку. Хутор окружал крепкий высокий забор из широких дубовых досок, задние стены хат образовывали с ним единое целое. Маричка так и сказала в первый же день:
- А как же иначе, ведь место глухое, а здесь одни бабы да ребятишки, обидеть всякий может.
За воротами Стеше показалось, что вокруг стало посветлее, нижний край неба , справа от хутора, стал чуть светлее, наметив место, где взойдет солнце. Маричка вышла на дорогу, что шла мимо хутора и повернула направо:
-Сейчас пойдем на дальний луг, там и наберем то , что нужно. Пока заморозки не начались надо корней накопать : валерианы, лопуха и конского щавеля. А то папоротника прихватим, хотя за ним надо в лес идти. Травку пастушью сумку пособираем, тысячелистника, хвоща. Даст Бог разберем травы и за ягоды примемся. Но за ними надо в лес идти.
Маричка говорила это, шагая по чуть извивающейся дороге, едва видной во тьме.
-И как, тетя, ты не боишься по такой темени идти, - Стеша едва поспевала за бодро шагавшей теткой, темная фигура которой оттенялась светлой юбкой и белым, туго повязанным платком.
Маричка глухо хмыкнула:
-И кого здесь бояться: пустота кругом. Дорога, по которой мы идем,- женщина ткнула рукой вперед, казалось протыкая ею саму тьму,-  обрывается за поворотом леса. Дальше никто не живет- болотный край у нас. – Они дошли до крепкого бревенчатого мосточка через неширокую речку. Мокрые темные бревна маслянисто поблескивали вмежду клочьями поплывшей утренней дымки. А тетка остановилась на середине моста, глянула на стылую сентябрьскую воду и продолжила.
-Вон чуть левее темнеет лес, а справа широкое поле. Мы его распахиваем , незаконно, правда, но да ладно. Сеем всего понемногу. А вот за полем то и есть луг. Дорога сейчас пойдет вдоль лесной опушки, а там есть еще укромный поворот. В лесу у нас еще заимка есть. Схорониться на ней можно, ну, и для еще какой надобности иногда используем, - тетка озорно улыбнулась. Стешка в слабом свете уже начала различать детали.
Когда женщины пришли на место, восток уже заалел яркой полосой, косо освещая небольшой луг, языком врезающийся в массив леса. Маричка тяжело присела на бревно, лежащее как раз в том месте, где кончалась дорога, давая  себе короткий роздых перед работой.
- Стеша, помнишь ли как конский щавель выглядит?
-Теть, ну ты чего, чай в деревне-то выросла, с детства в огороде да в поле.
-Ну тот , что потемнее тогда бери пока. Да в корзину складывай. Потом в мешок пересыплем, нож острый, им копать хорошо. Ах, трава мокрая, - тетка отряхнула мгновенно намокший подол с налипшими семенами и решительно шагнула в мешанину стеблей, сбивая  с них тяжелые дождевые капли. – А я пока остальные пособираю. Да ты только не переусердствуй. Как устанешь, так садись , отдыхай. До обеда точно управимся, а проголодаешься, так вон в сумке бутылка молока и краюха хлеба припасена. Позавтракаем попозже.- Последние слова прозвучали уже глухо- Маричка удалилась уже достаточно далеко.
Стешка ловко подхватила свою корзинку, шагнула следом за теткой, стараясь ступать по ее темным следам. Потом увлеклась, выискивая давно знакомые травы. Незаметно набрала целую корзину кореньев и травы. Хмыкнула, тяжело разогнувшись, глянула из- под ладони на небо и, подхватив полную плетенку, потащила ее к бревну. Солнце в нежном бело-молочном ореоле уже давно выкатилось на небо, высушивая следы дождя, как слезы на лице ребенка исчезла утренняя дымка. Из леса явственно слышалось пение птиц, тянуло грибной прелью. Тетка уже сидела на бревне, блаженно подставив лицо солнцу, закрыв глаза и вытянув ноги. Заслышав шаги племянницы, лениво приоткрыла сначала один, потом второй глаз, улыбнулась, глядя на присаживающуюся рядом девушку:
-А я что-то разомлела, так пригрелась. Сейчас мешок достану. У, какая молодец, столько набрала. Ну, еще по одному заходу и закончим.- И, чуть поколебавшись, продолжила.- А отец ребенка знает? Я это не из праздного интереса спрашиваю. Вдруг приедет, да наладится все у вас?
Стешка тяжело вздохнула:
-Не, тетя, не приедет. Невеста у него, оказывается, есть.
-Так неужто обманул, вот так неопытностью воспользовался, мерзавец?- Маричка зло прищурила глаза.
- У нас любовь была сильная, но вот так сложилось. Я на него зла не держу.- Стешка перебирала тонкими пальцами край голубого фартука, собирая его складочками и снова распуская. В глазах снова плеснула боль, и она закусила губу.
-Прости меня, деточка, прости.- Маричка обняла племянницу и прижала к себе.- Зато теперь все стало ясно.
На следующей неделе с утра бабы пошли за ягодами. Набрали шиповника, вязкой черной черемухи, оборвали кусты, облепленные бусинами алой крушины, обобрали ветки бузины и рябины. Долгими вечерами собирались по очереди то  в одной, то в другой хате, нанизывали бесконечно длинные ягодные бусы, развешивали их как дивные украшения из угла в угол. За работой заводили часто песни, у Авдотьи оказался чудный голос. А то Милочка ставила самовар, и женщины садились пить чай.
Маричка в деревянном ведре мыла корни, нюхала их, терла сильными пальцами лекарки и раскладывала в кучки по каким-то ей понятным признакам. Милочкина десятилетняя дочка Маруся с любопытством следила за теткой. Та, заметив интерес девочки, позвала ее к себе.
-На, возьми этот корешок, понюхай. Чувствуешь как пахнет? Это корень валерианы. Мы его высушим хорошо, перетрем и сделаем настойку. А потом люди, у которых болит сердце, выпьют такие капельки и поправятся.
Девочка с благоговением смотрела на тетку, распахнув чистые голубые глаза:
-Тетя, а злых людей валериана может вылечить?
На лицо Марички как будто набежала туча:
-Вот от злых людей-то лекарства и нет,- она опустила голову.
Вечером  тетка долго ходила по избе, раскладывала по печи корешки на просушку, потом пила кипяток, что- то шептала, отмеривая какие-то травы в кульки и мешочки, сшитые  из обрезков ткани. Закончив с травами,  шуршала страницами молитвослова, что-то истово бормотала перед иконами в красном углу, вглядываясь в тусклом свете керосиновой лампы в темные лики на иконе. Любовно поправляла расшитое полотенце, расправляла поблекшие бумажные цветы. Разделась, вошла в заднюю горницу шлепай войлочными туфлями, задула лампу, юркнула под одеяло, заворочалась, укладываясь. Потом, покряхтев, спросила:
-Спишь, Стеша?
Стешка не спала, просто лежала, вспоминая Степана, в уголках глаз закипали горячие слезы.
А тетка продолжила:
-Ну я про Милку- то хотела рассказать. Она , вишь городская, вся такая тонкая, но портниха отменная, белошвейка. Сейчас начнутся свадьбы. Так понаедут бабы с заказами, надо будет приданое шить. А так она раньше с родителями жила в своем доме, в городе, училась в гимназии, не простая семья-то была. Отец дохтуром был, а мать домом руководила. Когда Милке лет 17 было, так поехал отец в соседнее село к больному. На обратной дороге какая-то тварь позарилась на заработок отца Милы. Стрельнули, видать, из лесу, лошадь-то и рванула, домой уж прибрела с мертвым доктором. Пуля аккурат в сердце попала. Мать уж сильно убивалась, года два не могла прийти в себя, грозилась наложить на себя руки. А тут в одночасье вдруг привела в дом мужика. А мужик здоровый был, пообжился, хозяином себя почувствовал, командовать и распоряжаться стал. А тут как-то улучил момент, как матери дома не было, да и прижал Милку в кладовке и снасильничал. А как живот стал выпирать, мать все-то и поняла, а она сама к тому времени уж тоже на сносях была. Так мать и выставила Милку- то за порог, подумала, пока Ефрем ее на дочку-то не поменял. Неглупая была, приметила, как мужик на падчерицу облизывается. Хорошо, люди добрые Милке встретились, направили ко мне сюда. Она пятьдесят километров до меня шла пешком, голодная, ночевала на голой земле в лесу, пришла уж чуть живая, думала не выхожу. Ан нет, и еще девку справную да смышленную родила. А ты не сомневайся, мы и твою девочку вырастим. Вон Милка уже десять лет живет с нами, ее сватал кузнец из соседнего села, но она не согласилась- ненавидит теперь мужиков. Ну да, Господь ей судья. А Марусечка, какая славная уродилась- ну чисто ангел- никогда не подумаешь, что от такой нелюди образовалась.
Тетка продолжала что-то ворковать, обволакивая Стешку сладкой истомой, она и не заметила, как провалилась в глубокий крепкий сон. Проснулась сразу, когда уже солнце ярко светило через окошко. Во дворе кудахтали куры, громко переговаривались женщины, повизгивал Трезор, ластясь к хозяйке. Кровать Марички была пустая и аккуратно застелена наборным покрывалом. Стеша застеснялась: что подумает тетка да жилички, никогда она лежебокой да ленивкой не была. Встала, торопливо оделась, плеснула на лицо холодной водой, собралась было на улицу, замешкалась накидывая шаль, но в дверях столкнулась с теткой. Маричка поймала Стешу и завернула назад:
-Ты пока не торопись, дева, во двор то. Еще не знаешь порядков наших. Мы тут оберегаем друг друга. Вдруг знакомцы приедут, потом понесут по округе, да до ненужных ушей дойдет наше укрывище, понаедут и давай что-то требовать, поэтому я сама всех гостей незваных встречаю, да Авдотья лихая мне помогает, та кого хочешь переговорит, да и не знает ее в округе никто. А Ганночка ее растет сущим разбойником. Вон сейчас Агей приехал, из соседней с твоей деревни он, а вдруг признает, потому посиди пока в избе.
Стешка глянула из-за занавески во двор: там стояла крестьянская телега, запряженная каурой кобылкой, возле которой стоял невысокий кряжистый мужик в сером большом пиджаке и серых в мелкую полоску штанах, заправленных в рыжие сапоги. На круглом лице его густо росла черная борода, из которой выглядывал курносый нос. Его хитрые черные глаза ощупывали чистый прибранный двор, хозяйственные постройки, где сыто мычали коровы и кудахтали заполошно куры. Потом , переключившись на вышедшую Маричку, мужик, видимо, продолжил рьяно рядиться за товар- вся телега была уставлена огромными плетеными корзинами, в которых громоздились, лоснясь боками, красно- зеленые тугие яблоки. Из соседней избы выскочила, замотавшись серым платком шустрая Авдотья. Лукаво улыбаясь, она  схватила из ближайшей корзины яблоко, понюхала его и впилась в тугой бок острыми белыми зубами. Мужик тем временем, видимо, согласившись в чем- то с теткой, махнул рукой. Маричка вынула из кармана юбки деньги и отсчитала мужику нужную сумму. Тот не стал мешкать: вытащил первую корзину и потащил ее в ближайший указанный сарай у ворот. Мимоходом, возвращаясь за второй корзиной, ухватил Авдотью за ягодицу, за что немедленно получил кулаком в живот.
Как только мужик уехал, во двор горохом высыпали бабы и ребята. Бабы, похватав тазы и миски, пошли перебирать яблоки. В дом, отряхивая юбку, вошла Маричка, занося в хату крепкий яблочный дух:
-Вот, сторговались, теперь яблок наедимся. Сейчас займемся, надо переработать все. Ну ничего: варенья наварим, насушим. Завтра поеду до Соколовки, куплю сахара побольше. Ну теперь иди, помогай бабам.
К ноябрю снег уже плотно лег на землю, заснеженный хутор будто бы оказался в кружеве занесенных снегом лесов. К нему от тракта  потянулась наезженная санями колея. Как и предсказывала Маричка, к Милочке ездили бабы с заказами на шитье. Раз даже вывозили ее на неделю к невесте в дом, чтобы срочно успеть пошить приданое. Стешка подолгу широко распахнутыми глазами смотрела на тяжелое серое небо, которое уныло подпирали голые ветки деревьев. Сердце вздрагивало и начинало бешено стучать, когда раздавался скрип ворот, с тайной надеждой  смотрела на приехавших, разыскивая любимое лицо. Иногда выходила на дорогу к тракту, лелея себя надеждой, что вот сейчас из-за поворота вынырнут сани с весело смеющимся Степаном на передке. И хотя умом понимала, что уже не дождется любимого, а поверить все равно не могла. Когда удавалось остаться одной, украдкой рыдала, торопливо вытирая фартуком слезы. Тетка, видя все это старалась ни на минуту ее не оставлять одну. Да и жилички постоянно кружились рядом- всем им было знакомо это чувство огромного отчаяния. Впрочем, скучать много Стеше и не удавалось: дома и во дворе все время были какие-то дела. Да еще с удивлением она почувствовала, как ребенок стал толкаться. Тетка улыбалась:
-Ну посмотри какая резвушка, боевая девка родится. А ты не плачь- выплачешь всю девичью красоту.
К концу зимы живот у Стешки стал огромным. Ей уже было трудно что-то делать, да и спать уже толком не получалось. Она окончательно поняла уже, что ее никто не ищет. Степана не забыла и не перестала любить, но задвинула все куда-то в самый дальний глухой угол, навсегда похоронив в душе любовь.
Новая жизнь
Уже перед самыми родами, за неделю, приехал на хутор Павел Михайлович- землемер, мужчина невысокий, но подтянутый, с породистым лицом потомственного аристократа и тонкими руками. На вид ему было лет тридцать, но виски уже засеребрились ранней сединой. Он по- молодецки спрыгнул с пролетки, которой управлял хмурый Селиван. Оправил четким движением серый пиджак, который сидел на  нем как влитой, поправил воротничок белоснежной рубашки и, решительно отправился навстречу выбежавшей Маричке, широко улыбаясь ей как старой знакомой. Маричка отослала сбежавшихся жиличек по работам, сама взялась готовить угощение, накрывать стол позвала Стешку. В тот день ярко светило солнце. Стешка, совсем круглая, но с необыкновенно светящимся лицом, ставила на стол снедь: порезанное розоватое сало с приставшими чесночными стружками, колбасу домашнюю с коричневой корочкой, пахнувшую дымком, миски с соленьями. Маричка хотела хорошо угостить Павла Михайловича- надо было попросить прирезать ей в пользование участок за речкой, ведь население хутора растет, детишки рождаются. После обеда гость довольно откинувшись сидел на лавке, расслабленно смотрел, как Стешка, вся подсвеченная солнечными лучами, плавно убирает посуду со стола. Оглядывал ее круглый живот, смотрел на щеки, порозовевшие от мужского внимания, любовался русой косой, обернутой вокруг головы- вся она была такой трогательной в своем юном материнстве. Рассеянно слушал Маричку:
- Павел Михайлович, ну так получится ли прирезать кусочек луга, что за рекой?
-Можно подумать вы им так не пользуетесь.
-Так пользоваться- одно, а официально – это другое дело.
- Прирежем, только посчитай мне сколько душ, нынче квартируется на хуторе, чтобы и мне было обоснование.
-Дак население-то растет, почитай, каждый год прибыток, девки то одного, то двух приносят. Кто и разъезжается, а кто и остается.
-Так я могу и весь луг прирезать, никому он больно-то не нужен в вашем болотном краю. И не проберешься к вам, только что по перешейку меж болотами. И то иной раз и не попадешь, коли затопит все. Ну так приеду по сухому через месяц, обмеры сделаю. – Он на надолго  замолчал, взял из плетеной корзинки кусок булки, понюхал, надкусил и покачал головой.
- А хороша выпечка у тебя.
-Племяшка моя с утра напекла, как знала, что гости будут, да ты пей чай-то, Паша ,- Маричка кивнула на дымящий паром стакан , наполненный янтарной жидкостью, потом с доброй улыбкой глянула на Стешку, которая опять засмущалась. Странно , но тут засмущался Павел Михайлович:
-А когда срок у племянницы?- Вдруг спросил он невпопад.
Маричка удивленно вскинула брови, но ответила:
- Да неделю-две осталось доходить.
-Тут вот какое дело,- гость замялся.
-Ты не мнись, Паша, давно тебя знаю, еще с тех времен, как скрывался у меня от царской охранки. Люди-то, почитай, свои.- Построжела Маричка, сжав кончиками пальцев край стола.
-Жениться хочу,- бухнул Павел Михайлович.
-Так женись, тебе , что мое благословенье нужно? Взрослый ведь человек.
-Да я на ней хочу жениться, - совсем потерялся гость и кивнул на Стешу.
В комнате повисла тишина. И Маричка и Стешка изумленно уставились на землемера. Маричка как-то старательно откашлялась:
-На Стеше хочешь жениться?- Неверяще протянула она.- Ты ж ее первый раз в жизни сегодня увидел.
А Павел Михайлович обрел почему-то уверенность и твердо глянул в глаза хозяйки:
-Хочу, коли девушка не против.- Тут он посмотрел в глаза Стеше,- мужчина я холостой. Мать с полгода как умерла, отец уже давно почил. В городе дом у меня большой в четыре комнаты, а я вот один там обитаю. С души воротит бирюком сидеть в холодном и пустом доме. Вот и мотаюсь по службе, стараюсь реже там бывать. Тоскливо мне.- Он отхлебнул из стакана  чай с травами и продолжил.
-Если на то будет ваше согласье, то обязательно сейчас поедем. Хочу, чтобы до родов Стефания, не знаю как по батюшке, стала законной моей супругой. Завтра если выедем, то в аккурат до родов поспеем. В Гомеле меня –то все знают, и ЗАГС в одном доме с нашим управлением. Прямо с дороги и запишемся, а потом в дом, обустраиваться. Больно хочу, чтобы в доме у меня запахло пирогами, и ножки детские затопали, услышать голоса звонкие, смех. А то дом у меня сейчас мертвый стоит.- Выдохнул и с ожиданием уставился на Стешку.
Та откашлялась, просительно посмотрела на тетку, но та лишь покачала головой:
- Павла Михайловича я , конечно, давно знаю. Хороший человек, давно в партии, да и помогали мы как-то друг другу всегда, но принимать решение тебе.
-Ивановна я! – выдавила из себя девушка, отмахнулась из выпавшей некстати пряди волос.
Маричка удивленно вскинула брови.
-Теперь- Ивановна!- твердо сказала Стеша, глядя в глаза тетке.
-Ну Ивановна, так Ивановна,- негромко повторил мужчина,- невелика проблема. И паспорт выправлю тебе, как скажешь. Начальник паспортного стола мой старый боевой товарищ. И дите буду считать своим, а если захочешь, то потом еще родишь. Потому и тороплю, что хочу записать ребенка на себя. Впрочем, да и рожать всяко лучше  в городе , в роддоме.
Павел Михайлович провел рукой по темным волосам, уложенным на косой пробор сверху и коротким на затылке и с надеждой взглянул на Стешу.
-Я поеду,- Стешка сказала твердо, глядя прямо перед собой. Потом развернулась и ушла в заднюю горницу, где зашуршала, собирая вещи в мешок. Маричка тоже засуетилась:
-С вами я поеду, Павел Михайлович, сама прослежу, как моя кровинушка устроилась. Кроме нее, у меня только сестра осталась, а,- махнула она рукой,- и та несчастная. Да и приданое ребенку надо захватить. Ты уж прости меня , Павел Михайлович, но не вашего ума это дело разбираться в младенцах и с роженицами возиться. А бабам своим наказ дам за хозяйством следить.- Тетка с удивлением поглядела на мужчину, который сидел  с совершенно счастливым лицом.
Кучера Павла Михайловича Селивана провожала Агафья, ласково улыбаясь ему и прислоняясь к  нему тугим бедром. Маричка, повязанная красным цветастым платком, с подозрением посмотрела на них.
-Ох, бесстыдница, неужто успела? Вот и живи с этими кошками, тьфу,- отвернулась и сплюнула в сторону.
-Неделю меня не будет, смотрите мне тут,- Маричка ловко заскочила в свою бричку, нагруженную мешками.
Павел Михайлович бережно придерживая локоть Стеши, помог ей усесться в коляску, запряженную парой лошадей. Извиняюще сказал:
-В коляске помягче ехать. А завтра уже и до города доберемся, - сам уселся рядом и бросил удивленному происходящим кучеру, - трогай.
Обретение
Как Степан жил все это время, он бы и сам не рассказал. Но жил. Стешу специально не искал, но, увидев хоть чуть похожую девушку, долго смотрел ей вслед. Тесть пристроил его в милицию. Впрочем, со своим послужным списком Степан и так бы устроился. С Василиской он жил ровно, скоро и ребенок родился, девочка. Зажили бы и своим домом, но теща воспротивилась- дочка одна была. А Степану было все равно. Он весь ушел в службу. С упоением носился по Трифоновскому лесу, выслеживал  и отстреливал банду, участвовал в рейдах по злачным городским местам, везде был впереди- ,казалось, не ценил жизнь, искал смерти. Да и как же еще себя наказать?
В тот день он шел на службу, несмотря на выходной. Уже начался октябрь, под подошвами сапог звонко похрустывал первый ледок . В прозрачный воздух отчетливо вплелись морозные нотки, терпко пахли опавшие листья. Деревья, росшие за заборами вдоль дороги, тянули к небу голые старушечьи руки. Опавшие листья скрутились черными лодочками, как ладошки у нищих. На их дне хрупкой горкой лежала первая изморозь. Скупые  по-осеннему лучи внезапно выглянувшего солнышка осветили ярко вспыхнувшие золотом купола церквушки справа от дороги. Далеко впереди шли толпой прихожане, вышедшие после службы. Степан не сразу понял, что его зацепило. Но внезапно он ускорил шаг по брусчатке дороги, карабкающейся на невысокий подъем. А поняв, почти побежал. Он был уверен: впереди, взяв за руку девочку, шагает среди прихожан его Стеша. Его?
Догнал , успокаивая сбившееся дыхание, пошел следом, и , набравшись храбрости хрипло позвал:
-Стеша…
Она медленно  обернулась, еще улыбаясь кому-то из прихожан. Лицо ее вдруг закаменело, построжело. А он смотрел на нее и удивлялся. Прошло шесть лет, а она не изменилась, но нет- изменилась: стала еще красивее. Так ему показалось. В этот момент вдруг оба почувствовали, что остались во всей вселенной вдвоем, вокруг странным образом установилась тишина. Как тогда- жили только глаза напротив. И тут Стешка почувствовала, что все те нити и канаты, что она старательно обрывала, вдруг появились волшебным образом снова. Хотя нет. Не появились канаты. Их души слились вдруг, как две капельки воды- не разберешь теперь где одна , а где другая душа. И боялась она, много раз представляла эту встречу. Точно знала, что будет крепче скалы. Павла Михайловича не любила, но уважала крепко и никогда бы не предала его. Но тут почувствовала, как вся решимость тает. И вдруг снизу раздался голосок, со стеклянным звоном руша купол безмолвия вокруг них:
-Это моя мама, а я Светочка, мне четыре годика.
Степан медленно перевел глаза вниз- на него глядели его зеленые глаза.
- А как же зовут твоего папу,- выдавил Степан, не узнавая своего голоса. А на сердце, почуявшем родную кровь, стало неожиданно горячо. Захотелось прижать дите к сердцу и не отпускать.
-Паша, папа Паша. Он обещал мне купить деревянную лошадку, но пока не купил,- Светочка надула смешно губки, потом заскакала на одной ножке.
-Хочешь я тебе куплю лошадку?
-Не надо, Степан,- глухо проговорила Стеша, -все уже отрезано.
А он, кажется, не слышал ее, жадно впитывал в себя глазами и ребенка, и мать, с удивлением оглядывая их. Обе яркие, в добротных клетчатых черно-красных юбках и цветастых полушалках, головы  повязаны одинаковыми белыми, расписанными розами, шелковыми платками с кистями.
-Я ж теперь тебя не отпущу, на край света поползу на коленях за тобой,- Степан был уже спокоен. Он уже понял, что жить без  Стеши и Светочки не сможет.
- Ты вишню видел?- Стеше было трудно говорить, казалось, что она режет сердце, но ледяные губы говорили, сопротивляясь сердцу.
-Я посажу новую,- зло мотнул головой Степан. -Только прости меня.
-Нет, -Стеша покачала головой,- назад нет возврата. Отцвело все давно, за нами не ходи, -резко повернулась и потянула за собой замешкавшуюся дочь.
-До свидания, дядя,- крикнула Светочка.
Степан вернулся назад, как пьяный, шатаясь, свернул в широко распахнутые церковные двери, широко шагнул в наполненное живым теплом нутро. Оглядел блестящие кандила с горящими свечками, подошел к женщине в темном платке, торговавшей в углу свечами. Ткнул молча в самую большую, вывалил горсть купюр из кармана, отмахнулся от сдачи, взял свечу и направился к иконе Богоматери. Долго стоял, благодарил за нежданное счастье.
В этот раз он не пошел за Стешей, но потом все равно нашел ее, нашел их дом, все узнал про мужа, даже подумывал про то , как бы убить его, но охолонул. В этом году у него родилась вторая дочь. Старшей было уже четыре, Василиска назвала ее Ириной, младшую назвал его отец Олесей. Как привезли ребенка, Степан равнодушно посмотрел на красного младенца, вышел из дома, сел на крыльцо и закурил.
Как волк продолжал каждую свободную минутку бегать в Святов переулок, где за высоким тесовым забором, среди густого сада, стоял дом. Когда случилось оказаться там вечером, Степан скрипел зубами, глядя через щель в заборе на освещенные ровным желтым светом окна, в которых жило его ушедшее счастье.
Стеша после того случая отрезала свою роскошную пшеничную косу, несмотря на протест Павла Михайловича. До этого она все еще вроде носила свою девичью косу. Попросила подстричь ее коротко, но парикмахерша отказалась, сделав каре до плеч. Волосы тут же завились прихотливыми волнами, превратив Стешу в молодую, невообразимо прекрасную,  женщину.
Павел Михайлович поворчал, но признал, что жена стала необыкновенно хороша.  В жене и дочери он души не чаял, не жалел никогда ничего для своих девчонок, а те ему платили трогательной заботой. Стешка стала хорошей женой. Что еще надо: в доме чистота, сладко пахнет выпечкой, у Светочки наряды один другого красивее- старания тети Марички. Одно только плохо: больше детей не рожала Стеша. А тут радость, вдруг у Стеши проснулась тяга к соленому. Так и поняли, что будет у них еще ребеночек.
Степан все же выследил Стешу. Днем она ушла на курсы машинисток, Павел Михайлович записал, а возвращалась уже поздно вечером. Начинался снег, улицы укрылись пуховыми одеялами, редкие желтые фонари высвечивали круговерть снежинок. Тускло светились окна домов, люди пили вечерний чай, поглядывая на разгулявшуюся непогоду.  Вот в переулочке Степан и догнал ее, притиснул к забору, обнял тесно прижавшись, чувствуя кружащий голову родной запах, жарко торопливо зашептал на ухо:
- Вишенка моя, любовь моя, только тобой и живу до сих пор. Давай все снова начнем.  Клянусь, никогда ты не увидишь ни боли , ни страдания. На руках тебя буду носить. Знаю, виноват перед тобой, знаю, нет мне прощения, но поверь еще раз.
А она обмякла, растворившись в нем, трепеща от невыносимой любви каждой клеточкой. Ощутила его руки и растаяла вся в нем, в его глазах. С  непослушных губ уже готовы были сорваться слова согласия. Затуманенный разум сдался в сладких плен. Хмелем разливались жаркие поцелуи Степана по лицу, лишая последних крох воли.  А вокруг нее уже кружился не снег, укалывая ее острыми ледяными краешками, а лепестки их погибшей вишни. И тут в ее животе толкнулся в первый раз ребенок, жгучей протяжной болью отозвался рубец от хлыста на спине.
Стеша вырвалась, отодвинулась, покачала головой:
-Нет, никогда нет. Не будет ничего больше у нас.
Степан опустил руки глухо выдавил:
-Я все равно буду рядом. Пусть не будем вместе, путь ты жена Павла, но никто мне запретит смотреть на тебя и на дочь.
Стеша молча отвернулась и широким шагом глубоко проваливаясь в снег пошла домой. Степан шел в отдалении, охраняя ее до самого дома.
С тех пор он жил двумя жизнями. Одна жизнь была дома и на работе, а другая волчья- следил за Светочкой. Пользуясь служебным положением, приходил в школу, смотрел классный журнал. Удивлялся- Света училась на отлично. Смотрел из директорского кабинета на играющую во дворе школы дочь- она росла записной красавицей. Две дочери от Василиски уродились в мать, круглолицыми хохотушками.
Когда Стеша рожала, Степан всю ночь просидел в ординаторской- Павел Михайлович сидел в коридоре. Роды были тяжелыми, женщина выносила двойняшек. Но все обошлось. Степан даже заплакал, когда увидел два свертка на каталке, плакал и счастливый отец. Потом через щелочку в дверях Степан долго любовался измученным, но счастливым лицом уснувшей  роженицы. Отца до палаты даже не допустили. Доктор строго сказал:
     - Завтра, батенька, все завтра, дайте ей отдохнуть, намучилась.
Война
Не сказать, что война грянула внезапно, что-то такое все же ощущалось. Тесть за несколько месяцев до начала войны подозрительно крутил носом, ходил задумчивый. Степан тоже сбивался с ног- повылазила всякая нечисть, да и до границы было не так уж далеко. Шастать стали шпионы всякой масти. Ну а как грянуло, так вообще про сон все в милиции забыли.
В тот день в городе  уже явственно слышалось громыханье канонады. Степан чуть ли не с боем выбил бронь в поезд, отправляющийся в тыл. Тестя убило два дня назад при бомбежке, бабы в доме выли, собирая чемоданы. Угрожая пистолетом, Степан угнал грузовик от вещевой базы, посадил жену с дочерями и воющую тещу в кузов. Закинул баулы и узлы, собранные на скорую руку. Поспел как раз к посадке. С силой впихнул женщин на перрон, осаженный потерявшей разум толпой, которая сминала потихоньку заслон из жиденькой цепи красноармейцев. Разместив всех в купе, распихал узлы под полки, и с облегчением выдавился на перрон. В жарком воздухе на западе поднимался черный жирный дым, откуда-то потягивало ощутимо гарью. Махнул прилипшей к оконному стеклу Василиске, с облегчением закурил, снял фуражку, отер пот со лба- одной проблемой меньше. Хоть семью в тыл отправил. Собрался было бежать к дому Павла, нужно было еще спасать Стешу с детьми. Впрочем, он сильно надеялся, на то, что мужа Стеши, как коммуниста, вывезут в первую очередь.
Паровоз дал длинный гудок, выпустив большой белый клуб пара, который торопливо умчался в синюю высь. Не спеша, с натугой, тяжело двинулись колеса. Степан сделал несколько шагов вслед за убыстряющим движение поездом, еще раз махнул жене и дочерям. Так стоял и смотрел со странной нарастающей тревогой  на перроне вслед удаляющемуся хвосту поезда.
Черный хищный силуэт, вынырнувший из-за спины, заметил сразу, присел, ожидал взрыва бомбы. Но нет, фашистский самолет рванул, как щука за карасем, за уходящим поездом. Странно, что звука взрыва Степан не услышал. Он только видел как на месте последних вагонов выросли несколько странных черно- красных огненных цветков. Вагоны, сминаемые чудовищной силой, корежило и рвало на куски. Вместе с ними распадалась, сгорала хрупкая человеческая плоть. Очнулся он только тогда, когда усатый капитан стал трясти его за плечо, спрашивая:
-Товарищ, это ваша машина? Возле вокзала ваша машина?
Через несколько минут он и отделение солдат были уже на месте трагедии. Не пострадавший паровоз и два уцелевших чудом вагона на всех парах убегали дальше от войны, оставляя позади страшное железно-кровавое месиво. Наверное им повезло, лопнула сразу сцепка, поэтому и не перевернулся весь состав. Впрочем, чудес на войне хватало.
Но не в этот раз- ни единого клочка от нелюбимой Василисы, тещи и дочерей он не нашел. Как будто испарились люди. Вот только были, а вот и нет. С ними испарилась и часть его души. Степан с полчаса бродил среди горящих обломков, выискивая родных. Среди каких-то комков и неопрятных куч взгляд вдруг зацепился за знакомый образ: на развороченный щебень мягко спланировала откуда-то сверху свадебная фотография. Не веря глазам, Степан шагнул к хрупкой картонке, с которой хмуро смотрел он, а рядом весело улыбалась молодая Василиса в пышной кисейной фате.  До фотографии оставалось лишь пара шагов, как вдруг лица вроде как съежились, стали темнеть, и , когда Степан упал на колени перед ней, на него с пепельной скрутки глядели лишь смутные тени. Вышел с пожарища с черным от сажи лицом и седыми висками, во  рту стояла странная горечь, в груди саднило. Машину оставил капитану, вывозить раненых (хотя куда везти не понятно), сам пошел назад в город, тяжело сутулясь и прихрамывая. Уже на подходе к городу , понял, что не успевает- автоматные очереди и выстрелы из винтовок были слышны на улицах, то там, то здесь занимались чадные костры.
Свернул в Святов переулок, и сердце сжалось от плохого предчувствия: калитка на двор любимой была предательски распахнута. Холодея от предчувствия, шагнул как на деревянных ногах во двор, вошел в дом, уже чуя обострившимся звериным нюхом запах крови, перебивавший уютный хлебный запах жилья. Прошел в зал, ориентируясь на громкое тиканье часов в мертвой тишине- вот она его любовь, его Вишня. Лежит на полу, голову положила на плечо мужа. В груди запоздало ворохнулась ревность. Степан в недоумении оглянулся, откуда тут вишни? Он еще раз взглянул  на Стешу. Лицо безмятежное, и на ее груди рассыпаны вишни. Внутри образовалась ломкая звенящая пустота, выморозившая душу до дна.
Подошел, сел рядом на пол. Теперь уже было некуда торопиться. Вгляделся, это были не вишни- отметины от пуль перечеркнули грудь Стеши и Павла. Сидел так рядом- вспоминал каждую минуту их счастья, счастья, которое не смог сберечь. Поблагодарил Павла за то, что сделал счастливыми его дочь и любимую. Потом тяжело поднялся, вспомнив вдруг о детях, судорожно кинулся искать трупы Светы и двойняшек. В детской чуть не взвыл, увидел убитую девушку, но это оказалась домработница Христя. В душе затеплилась надежда, почему-то Степан считал, что они остались живы.
Выйдя во двор, он аккуратно прикрыл калитку, проверил патроны в пистолете- осталось еще 5 штук. Потом прошелся по сараям, нашел большую тележку, выкатил во двор. Сорвал мимоходом с окна пару штор, кинул на пол. Бережно завернул в одну Стешу, в другую- Павла. По очереди вынес их на двор, положил рядом на тележку. Ноги , конечно не поместились, но это уже было неважно. В сумерках выкатил тележку с драгоценным грузом на улицу, прикрыв за собой рачительно калитку. Повез ее целеустремленно куда-то за город. Шел почти не скрываясь, каким-то звериным чутьем предвидя, где надо свернуть, а где остановиться, прижавшись к густой темноте у забора.
В полночь добрался до цели: высокого холма прямо за городской чертой. С трудом закатил тележку на вершину, достал из нее припасенную лопату, ярко сверкнувшую в свете луны сталью. Копал просторную могилу почти всю ночь, закончил к утру, тогда, когда из-за края горизонта появились первые розовые лучи. Опустил дорогих покойников на дно, положил их рядышком- они заслужили покой, а он еще нет. У него есть цель: надо найти детей, и надо отомстить. Взглянул последний раз на любимое лицо, задернул тяжелую портьерную ткань. Выкатившееся солнце осветило лишь небольшой свежий холмик и брошенную тележку, протянувшую к небу сиротливо ручки, как в немой мольбе. Степан шел прочь, сильно сутулясь и тяжело ступая. Вот он остановился , обернулся и в никуда сказал:
-А вишню я все же посажу. Прости меня!
Месть
С холма спустился уже совершенно седой человек с пустой душой, в руке он нес лопату.
Первых немцев он встретил на проселочной дороге, когда крался волчьим мягким шагом по лесу. Те беззаботно бросив мотоцикл, справляли малую нужду на обочине, громко при этом гомоня на своем наречии.
Степан вышел на них молча, мелькнуло жало лопаты, разнося гортань в клочья, обратным ходом черенок впечатался второму в солнечное сплетение, так и не успевшему перекинуть автомат со спины. Потом он  вдумчиво добил второго, вонзив ему лезвие в горло. Лопатой же отрубил головы фашистов, насадил их на найденные в лесу жерди и воткнул их на обочине. Хладнокровно собрал оружие, открутил с мотоцикла пулемет, выпотрошил багажник, покидав все найденное в объемный ранец. Разместив на себе оружие и ранец, двинулся вперед, не имея еще точной цели. Опять по- звериному шел целый день по лесу, почуяв что-то резко свернул налево, вывалился на крохотную полянку, где увидел трех красноармейцев, сидевших возле костерка. Молча бухнулся рядом, не обращая внимание на то, что они похватали оружие. Так и сидели молча, пока один из солдат, уже пожилой, в годах усатый грузный дядька не подошел к нему и не влил в него почти силком что-то из фляжки. Обжигающая волна опрокинула плотину в душе: Степан упал на траву и беззвучно без слез заплакал. А потом затих. Тот же дядька строго посмотрел на молодых, буркнул:
-Ну что таращитесь, не понятно что ли, многое пережил человек, да и сделал , видать , много. Ишь весь в кровищи, только глаза видны и сапоги чистые. Подсобите, Антон, ты подстилай шинель, Санька, ты своей укрой человека. Вы прямо с марша, повезло, что с шинелками оказались. Жаль, что сухпай закончился. Ну мы сейчас в ранце поищем что пожрать, мужик, видимо, правильный. Не обидится.
Очнулся Степан только через сутки, на полянке так же горел костерок. Возле него сидел плотный усатый мужик в сержантской форме, который коротко ему кивнул:
- Проснулся, значит, я вчера в тебя спирт последний влил, малость помогло. Иди умойся, ручей там,- и махнул рукой в сторону. Молодые в карауле у меня стоят, так что не опасайся.
Степан провел по стянутому странной коркой лицу, чувствуя как под рукой как будто отваливается чешуя-это отставала засохшая кровь. В ручей  он зашел прямо в одежде. На нем была еще милицейская форма, с одной шпалой на петлицах. Скинул, прополоскал как смог. Потом долго, с  наслаждением, мылся чистой водой, набирал полные горсти песка, докрасна тер кожу, вдыхая травянистый запах почти ледяной воды. На берег пришел тот самый сержант, принес кусок серого хозяйственного мыла:
-На вот, нашел, форму надо постирать. А то чисто вурдалак, весь залитый кровью вчера пришел. Заруба я, Василием, значит, кличут. Ты это, давай, как постираешь форму, вешай ее сушиться, вот бумазею принес портяночную, обернешь в нее чресла-то, пока не высохнет все и шинелку накинь. А я пока воду пойду наберу вверх по ручью, похлебку сварю. У немцев в рюкзаке много жратвы оказалось. – Мужик странно скривился и ушел прочь.
Вымывшись и перестирав одежду, Степан вернулся к костру. Василь колдовал над котелком, в котором булькал гороховый суп с тушенкой.
-Вот, извини, похозяйничали, пока ты спал.
-Нормально,- Степан сам удивился услышав свой голос, лишенный вообще человеческих нот. Как будто зверь со сведенным судорогой горлом пролаял.
Василь покосился на него , но ничего не сказал. Вытащил из  ранца ложку и дал ее Степану, нарезал на тряпицу хлеб от подсохшего каравая, на нее же покрошил кусочек сала. Потом коротко свистнул. Из кустов высунулись парни. Василь им приказал:
-Идите поешьте, а я покараулю. Мне чуть –чуть оставите,- тяжело поднялся и пошел к кустам.
Через час Степан, натянув толком не просохшую форму, молча стал собираться, глядя на него и засобирались красноармейцы. Молча выдвинулись куда-то. Степан шел по каким-то только ему известным признакам. Теперь в нем появилось еще больше звериного. Уверенно вел он крошечный отряд мимо опасностей, останавливался ненадолго, поводил совершенно по-волчьи лицом, безошибочно определяя безопасное направление. Через пару дней к ним вышли еще трое красноармейцев. Степан с мрачным видом  молча выслушал их короткие рассказы о себе. Вдруг встрепенулся, остро глянул на щуплого мужичка с темными глазами, коротко , без замаха ударил того в живот, скрутил с помощью Василя, стянул руки веревками. Без малейшей брезгливости обыскал того, из-за подкладки сапога, безжалостно вспоров ее, вытащил тонкую ткань с письменами на немецком и какой-то синей печатью с орлом. В глаза Степана было страшно взглянуть, настолько лютой злобой налились его глаза. Мужик, поначалу раздухарившись, вещал о величии немецкой расы, и требовал немедленно сдаться в плен. Но,  увидев страшные изменения в командире, замолчал,  а потом тоненько заверещал. Степан точным броском накинул на ветку ближайшего дерева конец веревки, на другом конце закрутил петлю. Хладнокровно накинул ее диверсанту на шею, взялся за другой конец веревки и выбрал свободный ход. Завершив дело, спокойно намотал веревку на нижнюю ветку и закрепив ее, бросил ошарашенным казнью солдатам.
-Надо еще веревки раздобыть.- И вроде уже совсем невпопад. - Ваксой от него чужой воняло.
- Ну чистый Зверь,- прошептал еле слышно Василь, но это услышали другие бойцы.
Через неделю Степан вывел окруженцев к  только что организованному партизанскому  отряду. По дороге он опять нашел как-то по запаху двух немцев и опять жестоко казнил их лопатой. Красноармейцы сами с ужасом смотрели на то, как Степан в хладнокровно отрубает головы фашистов лопатой, теперь уже остро наточенной найденным в ранце точильным камнем.
Отрядом, оказывается, командовал давний знакомый Омельчука, секретарь горкома комсомола, мужчина лет сорока, невысокий и плотный.
-Зови меня при людях Боцманом, сказал Федор при встрече, крепко пожимая руку Степану.
На что тот лишь согласно кивнул головой. А через неделю вместе с командиром сидел он на берегу реки, в стороне от лагеря:
-Отпусти меня, командир в свободный поиск, душа горит. Не могу никак крови напиться. Боюсь подставить отряд. Шалею от мести, всю осторожность теряю. – Степан совершенно пустыми глазами смотрел на темную воду, медленно текущую мимо.- Понимаешь, душа выгорела до дна, ничего не осталось – один пепел.
Боцман сорвал чуть пожухшую травинку, откашлялся:
-Я тебя, Степан, давно знаю, надежный ты мужик, нужен ты очень мне здесь, но удерживать не могу, слышал о твоей беде. Иди, но хоть иногда приходи, новостями делись.
Один
Лопату Зверь оставил в отряде, попросил командира ее беречь пуще глаз. Больше ничего не взял, кроме своего штатного пистолета. Правда, еще пошурудив почти в пустом ранце, нашел там нож, странно изогнутой. Примерил его к руке, наточил  и сунул за голенище. После чего надолго растворился в лесах. А в округе расползались холодящие сознание шепотки. Жители шептали, что , вроде, появился в округе вурдалак, а фашисты зеленели от страха, опять обнаружив обезглавленных сослуживцев. Ненадолго утолив жажду очередной казнью, Степан опять шел убивать. А как-то раз залез  в палатку к расположившимся на ночь воякам. Беззвучно вырезал десять человек, развесив кишки по стенам сизыми гирляндами. Его выходящего видел часовой, но напрочь забыл про оружие, твердо поверив в то, что убить нечисть невозможно. А Степан , мягко ступая по намокшей от утренней росы траве, и утонув по колено в белом тумане, спокойно удалялся прочь. Часового после этого списали начисто из армии, его психика не выдержала. Он только плакал и крестился, вспомнив одну единственную молитву, которой научила его мать.
Немецкие командиры все же разумом понимали, что это действует человек, и приготовили группу для поимки мстителя, но он звериным чутьем обходил все ловушки. Однако везение не могло длиться вечно. У немцев было много солдат, а еще к ним прибыл на подкрепление взвод с собаками, которые, истерично лая, уверенно взяли след , поджимая хвосты, чуя запах Зверя.
Из этой ловушки и не вырваться бы Степану, немецкий снайпер прострелил плечо, но на пути беглеца попалась неширокая, но быстрая лесная река. Падал в нее он уже почти потеряв сознание, и утоп бы так, но странное упрямство не давало усталому разуму погрузиться в беспамятство. Река с готовностью подхватила его тело и потащила прочь от погони.
Снова на хутор
Светланка пришла на Девичий хутор с двойняшками через четыре дня после гибели родителей. Попали они в родительский дом только на следующий день, до этого прятались в подвале школы. Девушка пришла забирать оттуда Юру с Дашей, но выйти они не смогли, везде стреляли. В мединстите, где она училась на 3 курсе уже с неделю как отменили занятия. Оставив детей во дворе, осторожно зашла в дом. Сразу поняла все, увидев кровь в гостиной, не поняла только кто убрал тела родителей, оставив тем не менее труп Христи в детской. Торопливо выгребла кое –какие вещи, достала уцелевший и зачерствевший уже каравай хлеба. Зашла еще раз в гостиную, пытаясь запомнить все как было, скользнувший взгляд зацепился за блестевшую под столом материну серебряную ладанку. Видимо порвался шнурок. Светланка нагнулась, подняла дорогую вещь, протерла зеленый камушек на донце, и , сдерживая рыдания, пошла  к детям.
На хутор пробирались осторожно, крадучись двигаясь возле дороги. Юрка с Дашкой были уже достаточно взрослыми, чтобы соблюдать осторожность.
-А вам скоро будет по четырнадцать лет, -говорила Света по дороге. – Ну да, время страшное, но мы всех победим. Надо быть стойкими. Ничего , скоро доберемся до бабушки Марички, там и отдохнем.- А у самой до сих пор перед глазами стояли кровавые лужи в гостиной и распростертое тело Христи.
Маричка, все такая же живая и почти не располневшая, запричитала, заохала, увидев внучат. По глазам Светы все поняла, зажала рот ладонями. Но отмерла, кинулась топить баню и собирать на стол голодным ребятам. Уже за столом, улучив момент , когда Настя вышла из горницы Юрка зло сверкнув глазами, бросил:
-Я отомщу за родителей. Свет, их же больше нет.
-Ну, -шикнула Маричка, - мститель. Подрасти пока. Найдется и без тебя кому мстить.
Светка согласно кивала головой, но еще нашла в себе силы, выпросила у тетки шнурок, на который повесила заветную ладанку.
-Помню я ее, - кивнула головой Маричка,- твой отец ее матери подарил. Потом глянула на девушку с сомнением, махнула рукой и отвела ее заднюю горницу, уложила в постель.
Немцы не то чтобы не знали о хуторе, знали, но ехать туда не торопились. Что делать среди болот? А Маричка, после прихода детей сбегала к заветной протоке, убрала заслонку, после чего перешеек, что вел к большой дороге затопило окончательно.
Неожиданная находка
А хутор жил своей размеренной жизнью. Скотину бабы отогнали к дальней заимке, припасы тоже перетащили туда, от греха подальше, оставив при себе десяток кур и пару поросят. Приезжали полицаи, долго матерились- еле пробрались по затопленной дороге. Переловили кур, забрали поросят, вытащили из подпола почти всю картошку. Хотели и баб использовать, но Маричка взяла вилы, пообещав переколоть всех. Те, плюнув с досады , отправились обратно. После этого Светланку с Юркой тетка пешком отправила на заимку за продуктами. Шли ходко, чтобы по темноте не идти по дремучему лесу, страшновато было. Только перешли речку по бревенчатому, потемневшему мосточку, как брат ткнул рукой вправо от моста, что- то невнятно сказав. Светланка ахнула: на темно-желтом берегу, среди подступивших к воде пучков пожухлой осоки виднелось что-то длинное и темное, похожее на фигуру человека.
- Вроде лежит кто, - странно осипшим голосом прошептал брат.
-Пойдем посмотрим, -Светка попыталась улыбнуться,- я ведь почти врач, смогу живого от мертвого отличить. Эй, а ты испугался, - насмешливо протянула она , глядя на брата.
Тот упрямо мотнул головой и ускорил шаг. Вблизи утопленник, лежавший по пояс в воде, оказался мужчиной лет пятидесяти,  с совершенно седыми волосами, на нем была надета ветхая милицейская форма. Светка присела возле него, сразу определила огнестрельную рану  на левом плече, долго держала руку на сонной артерии, и , уловив чуткими пальцами слабые толчки, удовлетворенно кивнула головой:
-Жив. Но налицо кровопотеря и переохлаждение. Ему надо срочно делать операцию, доставать пулю. Ну и в сентябрьской водичке искупаться – не сахар.
Юрка засуетился, подхватив за руки, потащил мужика из реки. Но смог это сделать только при помощи Светы. Потом парень наметом помчался на хутор за тачкой, а сестра осталась караулить найденыша, хотя деться ему было решительно некуда.
Через двадцать минут с Юркой, который толкал перед собой длинную тачку , прибежала и Маричка. Втроем они кое-как втащили раненого на тележку, и потащили средство передвижения за собой. На хуторе занесли раненого в баню. Юрка натаскал воды, Маричка разожгла огонь под котлом, разложили мужика на длинном полке, сняла с него всю одежду, предварительно выгнав Светку:
-Не гоже тебе пока на голых мужиков смотреть. Потом позову.
-Да я врач, - слабо пыталась доказать Светка, выскакивая на улицу.
Через полчаса женщина закончила мыть утопленника горячей водой, обмотала чресла куском холстины, другой кусок приготовила для перевязки, и позвала Светку. На тряпке девушка разложила вытащенные из кипятка нож и пинцет- это были все их инструменты. Через час, зашив обычной иглой и нитками рану на плече мужчины и тщательно ее перебинтовав,  они позвали Юрку. Кое- как перетащили раненого в предбанник, постелив набитый соломой матрас.
Всю ночь Маричка сидела возле мужчины, по чайной ложечке вливая ему в рот воду, подслащенную медом- полицаи его не нашли. А с утра Юрка уже один помчался на заимку, которой заправляла Авдотья. Пригнал оттуда телегу, полную припасов, и привез пять обезглавленных кур. Бабы кинулись по- быстрому разбирать припасы. Наскоро ощипав курицу, бросили ее в котел. Пока она варилась, Маричка ненадолго уснула. Проснулась и опять пошла к раненому, налив миску горячего бульона. Пока она спала, с ним сидела Светка.
Остудив варево, опять осторожно принялась терпеливо вливать в раненого жирный с круглыми желтыми пятнышками бульон, приговаривая:
- В мясе она самая сила. Попозже еще травы запарю, вытащим мы твоего найденыша.
А тот очнулся уже через день.  С непониманием уставился в такие родные синие глаза. Но потом рассмотрел их хозяйку, пожилую женщину, от которой так приятно пахло травами. Она ему улыбнулась:
-Ну что, соколик, очнулся?
Степан слабой рукой ощупал тугую повязку на плече, обвел глазами дощатый потолок и серые бревенчатые, топорщащиеся мхом, стены:
-Где я?
Тут в предбанник сунулась Светлана, в глазах Степана мелькнуло узнавание. Он облегченно вздохнул, слабо улыбнулся:
-Да какая теперь разница. Спасибо, что спасли. Думал, край пришел. Степаном меня зовут. -Он обессиленно прикрыл глаза.
-Видать, Господь дал тебе возможность большой грех искупить, раз выжил ты. Чудом выкарабкался,- Маричка мелко перекрестилась.
 А Степан все силился  разглядел девушку: Светлана повязала на голову светлую косынку, длинные волосы заплела в две косы, и повязала фартук. Сильно была похожа на мать, только глаза были его, Степановы.
Так Степан и задержался на хуторе. Как дворовый пес охранял детей Стеши. Не спускал глаз особенно с Настеньки. Уж больно хрупкой она уродилась. Из бездонный сундуков Маричка достала добротную мужскую одежду, нашла старый ватник, выбила кроличий треух. Нарядила Степана, полюбовалась. Махнула рукой: сойдет.  А он, окрепнув, обошел вначале  двор, пошатал доски в заборе. Где надо заменил, а где - укрепил. Потом пошел по округе, похмыкал у затопленного перешейка. Вечером за ужином Маричка , улыбаясь, рассказала про хитрую протоку. Степан головой покивал, но засомневался:
- А что ж зимой? Как замерзнет твоя хитрость. И здрасьте, проезжай кто хочешь.
Маричка обиделась:
-Что ж мы совсем без понятия? Есть у меня еще заимка в лесу. Там и попрятали все припасы.
- Это хорошо. Вот через недельку- другую и уйду я туда с детьми, не дело им здесь быть, а вдруг кто усомнится. Отец все же у них был коммунистом.
Маричка подозрительно вскинулась:
-Откуда знаешь про их отца?
-Так дядя Степан рядом с нами все время был,- ответила вошедшая Светланка. Она принесла кипяток в большом железном чайнике. Пошуршала в полке, что-то сыпанула в него, накрыла куском войлока настаиваться. Обернулась, и оперлась на стену позади:
-Ну, в смысле, не жил с нами, просто мы его часто видели в городе. Он и в школе к нам приходил, и возле нашего дома я его часто видела.
Степан немного смутился:
-Так работа у меня такая.
Светлана засмеялась:
-А я думала, что вы в нашу маму влюбились.
Но кроме нее никто не смеялся. Маричка смотрела на Степана с сомнением, а тот, опустив глаза в стол, молчал. Хозяйка решила  продолжить прерванный разговор, чтобы нарушить неловкую паузу:
-Мне , конечно, хорошо, когда ты здесь. Все мужик в хозяйстве нужен, но ты дело сказал. Так и быть тому, через недельку уйдете. А то Митька- полицай будет задавать дурные вопросы.
На заимку
Через неделю, на Покров лег первый снег, морозец стал чувствительным, по утрам уже схватывались крепким ледком лужи. Степан выходил во двор, нюхал воздух, косился на тяжелое серое небо, тревожно вглядывался в лес, откуда выползала дорога на хутор. Торопился закончить все хозяйственные дела. Навез из леса сухостоин, на пару с бабами попилил их на чурбаки, почти без перерыва колол дрова. На хуторском дворе стояло четыре избы, и во всех жили дети, поэтому нужно было приготовить топлива как можно больше. А из работников были только они вдвоем с Юркой. Так и таскал Степан его за собой: то в лес, то по полям, то учил правильно колуном работать. А однажды и стрельнуть дал в лесу из пистолета, к великому удовольствию пацана, который смотрела на дядьку с восхищением. Бабы –то, конечно, посматривали на Степана с интересом- видный мужик. Но тот односложно и вежливо с ними разговаривал, оттаивая только с Маричкой и детьми.
А тут вдруг засобирался Степан с утра: встал до свету, часа в 4 утра. Натаскал дров поболее в сени к Маричке, сам спал в летней кухне, подтопил печь и тихонечко стал будить ребят и Свету. В неверном красноватом свете из приоткрытой дверки печи стал собирать вещи. Хозяйке, было шикнувшей на него, сказал:
-Пора, Маричка, иначе быть беде.- А сам все вспоминал как наяву сон: юная Стеша в водопаде распущенных золотых волос стояла под их цветущей вишней и что-то говорила. Степан шел к ней через огромное поле, потом побежал, путаясь в высокой траве, но вишня не приближалась. Он остановился, пытаясь понять, что она говорила, но как в тумане слышал только невнятные звуки. Проснулся в поту, долго лежал, прислушиваясь к мертвой тишине за бревенчатой стеной.
И сон вещим оказался , и нюх звериный обострившийся помог. Только легкий снежок закидал их следы, ведущие к речке, как на хутор въехали двое саней с полицаями, которые как голодные хорьки рассыпались по хутору, вынюхивая съестное. Так ничего и не нашли, кроме картошки: хуторские, наученные горьким опытом, убирали припасы подальше.
Митька, выпячивая повязку на рукаве,  ярился:
-Отдавай, Маричка, жратву по- хорошему, а то расстреляю твой курятник к чертовой матери.
-Стреляй, что с нас взять, одни бабы здесь отродясь живут. Где нам слабосильным припасов наготовить, мужиков-то у нас отродясь не было. Это иди ищи по селам богатеев. Кур ты у нас всех забрал, поросят тоже свел. Вот и живем на картохе, с голодухи пухнем.
-А дров у вас столько откуда?
-Так из лесу. Навезли с бабами и колем помаленьку. Мы то к этому привычные. Что ж теперь замерзать. Да и то надолго-то их не хватит, только до середины зимы.- Маричка поплотнее запахнула серую пуховую шаль под подбородком и недобро уставилась на фашистких прихвостней.
Степан шел медленно: Настя не могла поспевать за ним. Света с Юркой были бойкими и быстрыми, а младшенькая отставала. Дорога продиралась через темный  лес, кое-где оттененный торжественной зеленью огромных лапчатых елей. Еще не укрытый полностью снегом, он неопрятно щеголял прорехами в белом одеяле, из которых торчали пучки желтой травы и обломанные ветром черные сучья. С веток при их приближении иногда раздавалось хриплое карканье- вороны подавали сигнал товаркам. Настя испуганно жалась к Степану, Юрка презрительно хмыкал при этом, но оглядывался на стиснувший дорогу лес с тревогой. Светлана была взрослой и была комсомолкой, поэтому она напустила на себя беззаботный вид, хотя ей  тоже было не по себе. С серого хмурого неба сыпал ленивый снежок, вокруг висела хмарь не наступившего дня, с низкого неба тяжело давили темные пухлые тучи. Часам к двум дорога вывела путешественников к крохотной полянке, к краю которой теснилась изба, тепло желтевшая парой небольших окон, спрятанная под кронами деревьев, рядом пристроился длинный сарай со скотиной. Из -под крыльца откуда-то вывернулся лохматый пес и с хриплым лаем бросился к гостям. В избе приоткрылась дверь, звонкий голос выкрикнул:
-Боцман, фу! Кого черти принесли?- Из ярко освещенного входа в избу выглянула баба  в наброшенном на голову огромном клетчатом платке.
Степан выдохнул с облегчением: добрались! Но, услышав кличку собаки, заулыбался, вспомнив командира отряда. А пес, настороженно поглядев на гостей, спрятался опять под крыльцо.
-Ну встречай гостей, Авдотья!- прогудел Степан, уже обросший по деревенской привычке бородой.
-Ну кто гости, а кого и не звали- еще неизвестно.- Проворчала из платка хозяйка, вдруг ловко выпрастывая руку с обрезом.
Степан опешил от такой воинственности, но тут тетка радостно воскликнула:
-О, так это же Юрка, ну, чего напужались, забегайте скорее, а то избу выстудим. А это кто с тобой- то? Да одно все, разберемся.
Гости отряхнулись на высоком крыльце и прошли через сени, в которых возле стены теснились бочки и кадушки , одуряюще пахнущие соленьями.
В довольно большой избе было жарко натоплено, справа красовалась огромная беленая печь, за которой была небольшая задняя горница. В передней горнице слева стояли вдоль стены две кровати, застеленные дерюжными покрывалами. Посередине вытянулся добела отскобленный дощатый стол. С обеих сторон возле него стояли широкие лавки.
Хозяйка скинула шаль, оказавшись моложавой румяной женщиной лет 45, с темными глазами и круглыми бровями. Весело улыбнулась гостям и пропела:
-А я уж жду, жду, когда придут постояльцы, а вы туточки и есть.
Так приговаривая, Авдотья ловко достала из печи чугунок, прикрытый крышкой, от которого по избе разлился сытный запах жаркого.
-Готовила вот сегодня на несколько дней, но в аккурат нам на ужин хватит.
Потом она схватила две глиняные корчаги, выскочила в сени и принесла квашеной капусты и соленых огурцов, которые мгновенно сшибли чесночным духом голодных путешественников. А те спешно садились за стол. Изрезав   огромный каравай свежего хлеба на доске, хозяйка выложила в миску жаркое. Потом , засомневавшись, посмотрела на гостей и добавила на стол 4 тарелки, ложки достала алюминиевые. Через час гости осоловев от тепла и еды прихлебывали чай. Отступили страхи стылого леса, от печи тянуло жаром, уютно ворковала Авдотья.
-А я туточки одна пока справляюсь, страшно. Караулить кому-то надо. Дочка Ганна в партизаны ушла, а у меня сердце не на месте, тревожно. Из защиты только Боцман. А теперь весело станет, ну мы тут уж весело заживем.
Так пролетел и ноябрь. Степан не скучал: работы было много. Вся скотина, коровы и лошадь, стояла в сарае, в выгородке кудахтали куры, рядом хрюкали откормленные поросята. В отгороженной части сарая громоздились мешки и бочки с припасами. В большой спешки вывезли их бабы с хутора, побросав все как есть. Света тоже с Юркой не отставали, ворочали мешки и расставляли  припасы. Настена справлялась по хозяйству, готовила на всю коммуну, прибиралась. А Светлана все больше стала задумываться об уходе в партизанский отряд.
-Там я принесу больше пользы, я ведь врач, во мне люди нуждаются. А тут без дела сижу в глуши. - Горячилась она.
-Даже не думай, - отрезал Степан. – Надо, так и здесь тебе работа сыщется, да и на врача ты не доучилась.
-Так вот Ганночка то ушла.
Авдотья хмыкала:
-Так Ганночка белку в глаз бьет, и что твоя куница по лесу крадется. Дык она любого мужика еще обставит.
Степан в это время затягивал упряжь на лошади, кряхтел:
- Ну, и на нас той войны хватит, уже досталось всем по полной горсти. Юрка, неси припасы. - Хмыкал.- Вот надо бы наладить хорошую маслобойку. Да станок ткацкий я уже отладил. Стоит в сенях. Тут кудели полный угол, разберите, пока нас не будет. Ну дня на 2-3 уедем с Юркой на Девичий. Там тоже бабам надо подсобить, да и оголодали поди без припасов. Ото ж и дров надо привезти. Авдотья, смотри тут за девками.
Через час выехал на санях, под полозьями которых поскрипывал снег. Юрка же аккуратно положил на сани еще и веничек, чтоб следы замести.
Маричка гостям обрадовалась, бабам указание дала по припасам. Посмотрела на продукты оценивающе:
- Через недели три снова привезешь. Да и порося заколоть пора, мяса давно мы не видели. Ведь как надо: и чтобы лишки в глаза не бросались, и чтобы детишек не уморить. А без коровы тяжко. Хорошо, хоть вы там догадались мороженое молоко возить. А дров подвезешь?- она просяще глянула Степану в глаза.
-Привезу, чего нет. Вот завтра с утра и привезу. С Юркой мы хорошо управляемся.
-Да уж, по нынешним временам вы как богатство у нас.
Вечером уже пили чай в Маричкиной избе.
-Хороши у тебя травы, тетка. Прямо силы как прибавляет от них. Юрка, иди уже спать ложись, вон носом клюешь.
Маричка проводила глазами мальчишку, который поплелся в заднюю горницу, посмотрела на Степана:
-Ты мне скажи , голубь, а сам -то ты на войну не собираешься. Ведь не того ты характеру, чтобы отсиживаться возле баб.
-Был я у партизан,- Степан помолчал,- а если слышала про Зверя, так это я повоевал.  А как придет случай, так и еще повоюю. Пока мне надо  детей сберечь. И от войны я не прячусь.
Хозяйка зажала рукой рот, потом протянула:
- Видать сильно немцы тебе насолили, что ты так в Зверя обернулся.
- Семью убили: жену и дочек. А еще любимую убили вместе с душой.
После встал, поблагодарил Маричку и ушел спать  в кладовку  возле сеней.
В конце января приключилась беда: ночью в избу на заимке  кто-то поскребся. Всполошенный Степан в исподнем с пистолетом наготове прокрался в холодные  сени. Его мягонько отодвинула Авдотья, державшая за спиной обрез:
- Кого Бог принес?- хриплым спросонья голосом спросила она.
-Мама, открой,- тихо прошептали из-за двери
-Дочка, Ганнушка, сейчас, милая, сейчас.- Авдотья засуетилась, нащупывая задвижку.
Вместе с Ганной пришли двадцать три партизана, все, что осталось от отряда. В избе, конечно, не поместились, занесли только тяжело раненых, сразу стало тесно и светло- зажгли везде лампы. Степан бросился  в сарай, благо он был бревенчатым с капитальными надежными стенами, поставил там старую  железную бочку-соорудил временный очаг. Авдотья металась с Настей как ошпаренные, на плите бурлил котел, куда хозяйка покрошила большой кусок свинины- собралась готовить похлебку. Бойцы пришли обмороженные и голодные. Боцмана, командира отряда,  дотащили без сознания. Он лежал сейчас в задней горнице, над ним хлопотала Светланка, Настена подносила горячую воду.
Василь Заруба, знакомец Степана по приключениям, сидел на табуретке подле печи, привалившись одним плечом и прикрыв обессиленно глаза, пил мелкими глотками заваренный Ганной чай:
-Взяли нас по – дурному. Подослали предателя Зайца, да ведь клялся, что был в подполье, да и многие его знали. Никто плохого не мог сказать. Поверили, на операцию он с группой пошел. Так бы и взяли нас теплыми, но группа Сашки- ты нас тогда всех в отряд привел- наткнулась на расстрелянных хлопцев. Поторопился Заяц, от страха полоснул всех в спину очередью. За час тогда снялись, два заслона ставили, вот в последнем бою Боцмана и зацепило. Хорошо Ганка с нами была, вывела через острова на болоте на заимку, не то край бы нам пришел. Зимой, без пропитания и крыши над головой- верная смерть. Теперь бы с силами собраться за парней отомстить, да Зайца найти.
Степан внимательно выслушал партизана, похлопал его по плечу:
-Страшно, когда люди погибают, но страшнее, когда погибает душа, как у Зайца. Мертвых уже назад не вернем, но отомстить отомстим. Ты отдохни, а я с Авдотьей пока буду людей кормить. Утром уже наладим все основательно.
А тетка уже твердо взяла власть в свои руки,
-Так пусть прямо сюда в хату идут, а ты Василь, поешь да на печку лезь, не молодой уже, справимся как-нибудь. А я уж и не лягу- сейчас хлеб буду ставить. Юрка, беги за водой к колодцу, нечего без дела крутиться. Настя, мой пшено, да огурцы неси из сеней.- Гаркнула она по-командирски.
Василь подмигнул Ганночке, сидевшей на лавке, восхитился:
-Ну, мать у тебя- чистый генерал!
Боцман пришел в себя на третий день- две пули достала Светланка из него. Покивал головой на рассказ Василя, сжимая зубы до хруста, Степан сидел на табурете рядом с мрачным видом. Света не на шутку разволновалась и пообещала всех выгнать из хаты.
- Я почти чудо совершила. Без практики такие операции сделала, да и без лекарств. Десять человек раненых- трое тяжелых, а лечить нечем. А вы мне тут Федора Кондратьевича  растревожили. Хорошо еще хоть запас Маричкиных трав да мазей есть.
-Стыдно мне, - Боцман прикрыл провалившиеся, обведенные темными кругами глаза, провел по темным коротким волосам здоровой рукой,- отряд не уберег, врагу не отомстил, а теперь на руки бабам упал.
В этот момент в избу зашла Маричка в распахнутой овчиной шубе, румяная с мороза- за ней съездили Ганна с Юркой:
-Хорошо хоть живы остались, а отомстить успеете. За нас не переживай: не впервой самим выживать и людям помогать. Даст Бог перебедуем зиму, да и супостата все вместе переможем. – С разгону строго расставила она акценты.
-Спасибо, Маричка. Помню еще как от царской охранки меня  с Пашей прятала. Ох , и лихая ты баба. Что теперь с Пашей, у него ведь семья была.
- Да вот здесь семья Паши: Светочка, Юрка да Настена- его дети.
-А где ж он сам?
-Убили…вместе с женой,- глухо уронил Степан, как будто упал тяжелый камень.
-Откуда знаешь,- у Марички еще теплилась надежда.
-Похоронил я их… сам.
В дверях вскрикнула Светланка, тетка кинулась  утешать ее.
А мужчины тяжело замолчали. Потом Степан встал, на заострившемся лице заиграли желваки:
- Ну так пока без меня здесь справитесь, а я тут по округе пошарю. Разжирели тут наши овцы.
Боцман замялся:
-Тут такое дело, нам бы связь нужна позарез: не столько помощь жду, сколько боюсь, что под нашим именем предатели тьму народа перебьют. Вишь, мы и сами промашку дали с этим Зайцем. Рацию хлопцы, говорят, вынесли, но ее сильно пулями побило,  а Витька- радист жив, хоть  и ранен. Может оклемается да придумает как починить.
Степан нахмурился, задумчиво потер лоб, просветлел лицом:
- Тут вот какое дело: как война началась, так ездил забирать конфискованные приемники в район, а тут диверсанты под нас подвернулись. Мы радиста тогда ухлопали, да и  с участковым  потом в погоню за остальными пошли налегке, а чтобы груз не мешал, так приемников несколько да рацию я тогда припрятал на старой мельнице, а забрать и забыли. Ну, дня два мне надо обернуться.
- Дядя Степан, я с тобой,- в дверях стоял Юрка, раскрасневшийся с мороза, на полушубок его налипли щепки- видать дрова носил в хату.
-Опасное это дело, здесь , Юрка, посиди.- Степан покачал головой.- Сам справлюсь.- На мальчишку было страшно смотреть: лицо кривилось от желания заплакать.
- В следующий раз возьму, а сейчас Санька со мной поедет.
Санька, высокий и ловкий парень с серыми глазами, деловито собрался в поиск, подпоясав полушубок, орлом глянул на случившуюся во дворе Светланку, и закинул лихо винтовку за спину. А та вспыхнула, одарила его Стешиной улыбкой.
У Степана, в это время накидывавшего хомут на лошадь, аж перехватило дыхание, так вспомнилась любимая.
Отвезли до хутора Маричку, а сами поехали дальше, сторожась больших дорог, да и лишние глаза были им ни к чему. Дорога стелилась под тяжело согнувшимися от снега ветками. В лучах неяркого солнца он искрились , вспыхивая цветными пятнами, казалось, что сани бегут по волшебному белому тоннелю.
Рация
-Дядько Степан, - нарушил молчание разрумянившийся на морозе Санька, а расскажи откуда у тебя рация?
Степан улыбнулся в густые рыжеватые усы, тряхнул вожжами, подбадривая белую веселую кобылку Майку, пробурчал с показным равнодушием:
-Ну, ничего интересного и нет. Работа у меня такая была. Работал я тогда оперуполномоченным в группе по борьбе с бандитизмом, нас промеж собой другие милиционеры называли Лютыми или Волкодавами. Все и взаправду как на подбор парни собрались идейные и с жесткими глазами убийц. За Советскую власть всех готовы были порвать, ну, и гибли тоже будь здоров наши парни- текучка была страшная. А бандитов в одном месте выведем, так они в другом образуются. Я вроде в городе работал, но ниточки-то по всей губернии тянулись, так и приходилось нам мотаться везде. Я потому и всю округу хорошо знаю.- Степан замолчал, прислушиваясь к лесу. Но везде царила умиротворяющая тишина, шипел под полозьями снег, глухо цокали по неезженому пути копыта лошади, да в лесу цвиркала на одной ноте тоненько какая-то птичка. Иногда с веток срывался с тихим шорохом пласт снега, осыпаясь миллиардом искр. Мужчина осторожно завел руку назад и нащупал под сеном ложе винтовки, хмыкнул, успокаиваясь.
Старая мельница была почти возле Степановой деревни, но даже мысли у него не было заехать. Сил не было смотреть на срубленную вишню. Вот что странно: сколько лет прошло, а никто не убрал сухой ствол, да и топор так и торчит из расщепа. Как будто боятся люди нарушить зачарованное место.
На мельницу приехали уже в потемках, Степан держал доску, а ловкий ,как белка, Санька вскарабкался на обрушенный частично второй этаж. В полутьме нашарил два дерюжных мешка, набитых какими-то угловатыми предметами. Осторожно спустил Степану.
-Дядька, здесь доски есть, может спустить, на костер сгодятся.
-Давай, молодец, что углядел.
Через полчаса они, завели лошадь в помещение, затащили сани, приперли дверь поленом и запалили костер. Вскипятили чай, перекусили нехитрой снедью. Ночью выли вдалеке волки, тревожно всхрапывала лошадь, а они проспали до утра в санях на сене: волки дверь не вышибут, а люди сюда не ходили- дурным место считалось.
Назад дорога еще быстрее показалась. Уже почти возле хутора Степан, убедившись, что у Марички все спокойно, глянул на Саньку вдруг пустыми глазами:
-Ты , Сашка, езжай себе помаленьку до заимки, а я позже подойду.- И повернул к хутору.
- Куда ты, дядя Степан?
- Надобность есть. Езжай, тебя ждут.
Охота
Степан постучал в ворота хутора, его узнали, пустили. А он прошел в избу Марички, залез на чердак, вытащил, примеченные еще когда он жил здесь,  лыжи с палками, подмигнул опешившей хозяйке:
- Пойду прогуляюсь по округе.
-Поосторожнее, Степан, сам знаешь как ты нужен нам.
-Знаю. Не переживай, вернусь.- И вышел, пыхнув клубом ворвавшегося морозного духа.
Легко встал на лыжи, потопал примериваясь, толкнулся сильно и будто полетел. Тело само вспомнило навыки. До города долетел до вечера, остановился в лесу, развел костерок, погрелся. Прикорнул под елкой да и перекусил горбушкой хлеба. Мороза как будто и не чувствовал, хотя примораживало хорошо- было градусов двадцать. Уже перед городской чертой снял лыжи и припрятал их на дереве. Сторожась, выждал ночи и прокрался на занесенные улицы. Обернулся опять в зверя, принюхивался к воздуху, ступал мягко.
Склад, устроенный на месте окружных складов, вычислил по наезженной дороге, по которой часто сновали грузовики, но не подобраться: все вокруг в колючке и караулы везде. Нашел неподалеку заброшенный сарай- из него дорога к объекту как на ладони -, залез в полузасыпанный подвал, смущали его только оставшиеся следы на снегу, нарвал прутьев, замел как мог. Успел опять поспать несколько часов, проснулся в восемь, а в девять утра поехали на склад машины. Единственно, только он не мог понять, что на этом складе хранят. Проследил сколько можно за грузовиками, потом переполз подальше, к теснившимся вдоль дороги кустам, нынче торчавшим голыми прутьями. Подумал, что тяжело осевшие машины, наверняка, везут патроны и снаряды или продовольствие. А ему сейчас нужны были лекарства. Нет, вернее партизанам нужно было сейчас все, но Степан решил, что первой добычей будут именно медикаменты. От них сейчас зависела жизнь бойцов.
Уже под вечер приметил идущую налегке машину, заскочил в кузов на повороте, поворошил груз: немцы везли тюки с бельем. На всякий случай выкинул один- все одно- в хозяйстве пригодится. И решил пойти другим путем: найти госпиталь и оттуда уже следить. Как стемнело, порысил к городской больнице, на улицах было темно, а луны не было. Угадал точно: немцы не стали морочиться и раскинули госпиталь в городской больнице. Уже под утро добрался до бывшего бандитского схрона на пустыре, было дело – выкуривал оттуда воров. Залез в землянку, повалился на нары, предварительно затопив крошечную печурку. Проспал , как в забытье провалился , 12 часов. Еда закончилась, пососал кусок завалявшегося сухаря. Уже стемнело, и он снова прокрался к больнице. Тут ему повезло: по дороге от госпиталя медленно ехал припозднившийся грузовик. Степан сторожко запрыгнул в кузов, надо было проследить откуда он приехал. Проделав дырку в тенте, стал внимательно следить за дорогой: он хорошо знал город. Заодно оглядел пол в кузове, крови там не было- раненых не возили. А еще приметил стойкий запах лекарств.
Как догадался, что пора спрыгивать – сам не понял. А скорее всего по скорости. Водитель стал газовать почаще, мечтая поскорее добраться до дома. А дальше побежал, пригибаясь, за машиной- свет фар был хорошо виден в ночи. Ворота старой овощебазы в переулке были тоже под охраной, туда и завернул грузовик.
Всю ночь Степан провел в канаве, замерзая напрочь, но костер не стал разводить и с поста не уходил. Чуть рассветало, часов в 8 утра, затарахтело вдалеке, Степан рассмотрел в сумерках сильно побитый грузовик, и как только тот заехал на базу, отбежал дальше по дороге, туда , где начинались дома.
Через час проехали подряд на базу сразу 2 грузовика, а через полчаса раздалось опять тарахтенье –первый грузовик ехал назад. Степан уже не стал сомневаться. Осторожно запрыгнул в кузов, тяжело перевалился через борт  и удовлетворенно покивал головой: кузов до половины был забит коробками, от которых шел сильный лекарственный дух. Видимо машина шла в полевой госпиталь. Осторожно протиснулся к кабине, провертел по привычке дырочку, и затаился. Через минут сорок грузовик благополучно миновал все посты и выехал на проселочную дорогу, правда довольно оживленную и ведущую на восток, а ему надо было на запад. Ближе к обеду грузовик притормозил на обочине, водитель , длинный как жердь, выскочил по надобности, сидящий рядом фельдфебель тоже вывалился из кабины- он был почти круглым. Здесь Степан уж и не сомневался: прислушался, вокруг было тихо, мимо никто не ехал. Он выскользнул из кузова лаской, прошел пригнувшись мимо задних колес. Нащупал нож за голенищем. Почти беззвучно  метнулся к фельдфебелю, полоснув того по горлу, подпихнул падающего вперед и по инерции напрыгнул на поворачивающегося уже водителя. Тот попытался отмахнуться рукой, но нож уже мягко вошел тому под ключицу. Степан еле сдержался, чтобы не вскрыть горло полностью. Быстро скинул тела в придорожную канавку, наспех кинул сверху несколько горстей снега. Надел свалившуюся шапку фельдфебеля- свой треух бережно спрятал за пазуху- и бегом возвратился к грузовику.
В этот момент он услышал рев: из-за поворота, выбрасывая клубы сизого дыма и хищно выставив дула пушек, вывернула колонна танков. Дождавшись, когда рычащие и лязгающие махины бело-серого цвета, поднимая снежные вихри вокруг гусениц, проедут мимо, Степан, тронул заведенную машину, хладнокровно пристроившись к ним в хвост. Он знал всю округу, когда работал до войны в милиции , и часто  ездил по всяким делам. Вот и сейчас угадал  еле видную дорожку на крошечную деревеньку Белянки, резко свернул, грузовик, буксуя по не езженной снежной целине, медленно удалялся от основной дороги. Потом была еще одна дорога, потом другая. Ближе к темноте он загнал грузовик на глухую лесную дорогу. Вылез, пошарил под сиденьем- облегченно вздохнул. По водительской привычке там в холщовом мешке нашелся целый клад: три банки тушенки, две- сгущенки, бумажный кулек с заваркой. Отдельно лежал котелок. А в ногах у фельдфебеля нашелся незамеченный ранец, в котором лежало три буханки серого армейского хлеба, рядом лежал автомат. Спать Степан на этот раз лег в холодном кузове, но зато сытый и напившись горячего сладкого чая. Ехать дальше в темноте не имело смысла: лесные дороги можно было найти кое-как днем, а уж ночью и подавно их было не сыскать.
С утра, чуть рассвело, он завел машину, заправив из найденной в кузове канистры. Ехал совсем уж глухими проселками, промчался через пару деревень на скорости. Ближе к вечеру понял, что надо опять остановиться: он уже чувствовал сильный голод и жажду.
Только на третий день добрался до округи хутора, нагло проехав мимо полицейского патруля с Митькой во главе, который проводил немецкую машину вытянувшись во фрунт. Но на сам хутор не поехал, поостерегся, подставлять жителей, на снегу-то следы хорошо видны. На повороте Степан скинул ящики прямо в снег, а машину отогнал на старую мельницу. Потом прикрыл двери и, тяжело проваливаясь в снег, пошел в сторону хутора, волоча за собой ранец. Там его ждали родные люди, люди которым он был нужен.
На Девичий ввалился уже почти без сил и наполовину обмороженный, ему казалось, что даже кишки у него покрылись хрупким ледком и слегка позвякивают при ходьбе. Только хватило сил рассказать Маричке про лекарства в машине у мельницы. Провалился в темное забытье, даже кружку горячего отвара не смог допить до конца. Проснулся на следующий день к обеду, Маричка с бабами ушла, прихватив санки, за лекарствами. Степан накинул тулуп на плечи, всунул ноги в старые разношенные валенки, вышел на крыльцо. Прищурился на ярко светившее солнце, на играющий разноцветными искорками снег и непонятно чему улыбнулся. Потом он присел на ступеньку, свернул самокрутку, и с удовольствием выпустил сизый клуб в ясный морозный воздух.
Из соседней избы выскочила Милка в накинутом на голову большом цветастом платке:
-Ох, проснулись, Степан Мелентьевич. Милости просим вас на обед. Тетка только часа через два-три вернется, с бабами пошла. Ага, взяли санки, и пошли они.
После обеда Степан малость еще полежал , нежась в тепле, подтопил печь. Потом собрался и пошел навстречу женщинам. Встретил уже около леса: бабы, выбиваясь из сил, тащили санки с грузом. Они поостереглись хоть что-то оставлять, вдруг полицаи найдут машину, а по следам это сделать легко. Да и самолеты летают, могут что углядеть.
Степан как мог замел следы за санками на хуторской поворот, надеясь на ближайший снегопад. На следующий день уже он утащил на заимку санки с теми коробками, что поместились, остальные спрятала Маричка. Светланка радовалась как ребенок, раскладывая и сортируя лекарства. То и дело из-за занавески, ведущей в заднюю избу доносились радостные вскрики и возгласы. Потом она выскочила, сияя и потряхивая какой-то железной блестящей коробкой:
-Тут целый набор инструментов, спасибо, дядя Степан!!!
А он неделю отсыпался, курил на крыльце, с улыбкой слушал, как Авдотья выходила на крыльцо и кричала :
-Боцман..
На ее призыв откуда-то мчался рыжий лохматый пес, и выползал командир партизан из сарая, под добрый хохоток сидевших на завалинке бородатых дядек.
-Ты кого звала-то, Авдотьюшка?- Ласково спрашивал Федор.
-Обоих,- деловито отвечала хозяйка, бросая псу большую кость,- идите обедать.
К концу февраля морозы отступили. Федор Кондратьевич с утра ходил каким-то озадаченным. Потом все же решился, позвал Авдотью в избу:
- Хозяйка, сегодня праздник, кажись. 23 февраля вроде как, в этой глуши уж забыли числа.- Помялся,- ты может для праздника народ чарочкой угостишь?
-Угощу, -расцвела Авдотья, - чего по поводу не угостить.
-Стыдно просить, но выдели нам еще припас в дорогу, мы через пару деньков уйдем, будем базу новую обустраивать.
-Ганку не пущу,- уперла руки в боки Авдотья.
- Так кто ж нам дорогу покажет, мы этих мест не знаем.
- Вон, Ивана возьмите, он уже здоровый , как конь, выведет.
-Ну, тогда ладно.-Боцман с удовольствием оглядел ладную фигуру Авдотьи.
Вошел Степан, Федор тут же и к нему подступил:
- Пойдешь с нами базу обустраивать?
-Пойду, и Юрку возьму с собой, а то дуется до сих пор.
Через неделю нагрузив двое санок инструментами и припасами, выступили в поход, оставив на заимке только троих раненых. Оружие несли на себе.
В середине колонны гордо шел Юрка, неся на одном плече мешок, а на другое пристроил пилу. Им предстояло обустроить две базы. Нужно было вырыть землянки, что было непросто сделать в замерзшей земле. А еще надо было построить вторую базу неподалеку от главных дорог, чтобы было удобно совершать диверсии.
Шагая по заснеженному бескрайнему лесу, проваливаясь иногда по пояс партизаны через два дня все же выбрались на подходящую полянку. Боцман походил по кругу, потоптался, махнул рукой:
- Подходит, Витька, раскидывай антенну, попробуй связь установить.
Завизжали пилы, застучали топоры. Партизаны строили времянки, соблюдая конспирацию, нет-нет в небе появлялись самолеты. Оставив основной отряд строить лагерь, Боцман и еще пять мужиков пошли искать второй лагерь. С ними пошел и Степан.
-Отпусти пощупать немцев, Боцман.- У Степана мрачно загорелись  глаза.
- Один не пойдешь, возьми Саньку,- отрезал командир.
-Ну, лады,- помялся немного Степан.
Через три дня они пригнали грузовик набитый тушенкой и галетами. Санька, сверкая глазами, рассказывал товарищам взахлеб:
-А дядька Степан, прыг на подножку- дверь нараспашку, по горлу одному вжик, второго – шорк, кровищи  полна кабина.
Еще через неделю Степан с Юркой вернулись на заимку.
Авдотья выходила часто на крыльцо, вдыхала теплый воздух, смотрела на истаявший тонкий снег, на черные проплешины , вздыхала:
-Ох, скоро весна, какая радость- пережили зиму страшную, а с солнышком-то все веселее.  У меня, как весна, все внутри переворачивается. Посмотри, Степан, какая красота вокруг.
- Для меня больше нет весен, Авдотья, - мужчина сосредоточенно затачивал жердину для забора и, чуть замявшись, добавил непонятно к чему, - как вишню срубили.
Как прогрелась земля, из отряда пришли десять человек партизан с Василем Зарубой во главе.
- Вот , Авдотьюшка, пришли на подмогу, земельку вспашем, все обиходим как надо. Отработаем съеденное, да и соскучились по мужицкой работе, а то все стреляем и воюем. Вот закончится война, женюсь на тебе, детишек заведем.
Авдотья смеялась:
-Вот чудеса, до войны, когда мужиков было много взамуж не брали, а тут на тебе- невестой стала. Мне уже пора внуков нянчить, вон ,Ганка заневестилась уже.
-Одно другому не мешает, Авдотья,- Василь лихо подмигнул бабе.
Мужики ночью доехали до Девичьего, забрали плуги да бороны, лопаты да мотыги. Днем-то опасались работать на поле. Выгоняли сонную лошадку ночью, светили перед ней фонарем. Копали кое-где лопатами, наделали грядок под овощи. Засадили поле картошкой, другое- оставили под жито.
Маричка улыбалась, когда приходила на стан:
-Ну чисто партизанский колхоз. Хоть бы этот черт Митька не пронюхал.
А тот все ж явился, даже сунул нос в горшки, нашел куриную ногу, долго пытал, где прячут кур. Маричка клялась, что курицу принесли крестьяне за травы и лечение. Злился, похлестывая себя нагайкой по голенищу.
- Ну смотри, чертовка, разорю твой курятник. Господа немцы мне поручили разведать округу на предмет партизан, а то бы занялся тобой. Намедни приезжали с господином Зайцем, приказы нам читали. Хорошо, хоть безобразничают бандиты  в соседнем районе.
Через неделю Зайца нашли жестоко казненным. Он голый висел на дереве возле дороги неподалеку от города. На его теле не было живого места.
Фронт
Когда пришла Красная Армия, Светланка заявила, что уйдет работать в госпиталь, Юрка рвался тоже воевать. Но годков еще ему не хватало. Степан тоже не стал отсиживаться. Пришел в военкомат, молча положил документы на стол, коротко бросил:
-На фронт, в разведку.
-Может пойдешь дальше в милиции служить, нечисти еще много осталось, - остро глянул на него однорукий с посеченный лицом военком.
-Нет. Насиделся в лесу.
На хутор пришел только попрощаться, криво улыбнулся, когда Маричка набила ему полный сидор припасов и положила смену белья:
-В армии что надо дадут. Спасибо. Береги ребят, а за меня и Светланку молись. Мы теперь одна семья. Я тогда поклялся на могиле Стеши вырастить детишек. Они теперь все мои. Аттестат на тебя перепишу.
-Степан, ты вернись. Не только Стешины детишки твои, но кажется все , что здесь живут, тебя папой кличут. Вот Ванечка и Рая, так и зовут тебя «папа Степа»,- Маричка всхлипнула и утерла глаз краем фартука.
Проводить его вышел весь хутор, Степан всех неловко обнимал, думал о том, что вот так в жизни теряешь и находишь.
После войны
Летом 1945 года вернулась Светлана, а через недели две демобилизовался и Степан. Наведался на хутор, гордо поблескивая рядом медалей на груди, потом собрался , пошел в город, там в больнице и нашел Светланку. А она повисла на шее и заплакала:
-Так соскучилась, как по папке. Да ты и стал нам папкой. Мы  маму с отцом навестим?
-Обязательно, я еще одно обещание не выполнил. Почему ты домой не идешь?- он ласково вытирал девушке слезы заскорузлой грубой рукой, боясь поцарапать нежную кожу.
-Да там другие люди живут какие-то, не хотят выезжать.
Степан покрутил головой , как будто   воротник  тесен стал ему , похмыкал:
-Дочка, я сидор здесь оставлю, самому надо в военкомат сходить.
А сам прямиком в Святов переулок. Вежливо постучал в калитку, ему открыла какая-то толстая тетка цыганистого вида. Откинул ее в сторону, не обратив внимания на пронзительный визг, зашел в дом, прямиком прошел в гостиную, где сидели несколько такого же вида мужчин, медленно процедил:
-Час, я вам даю час, чтобы духу вашего здесь не было. – Глянул стылыми пустыми глазами, и все мгновенно поверили, что угроза не пустая. Этот человек убивает легко.
Неделю они со Светой мыли, белили, красили дом, который снова засверкал и запах первым кривобоким страшненьким пирогом, который испекла Светланка. Потом приехала Маричка с Юркой и Настенькой- ребятам надо было закончить обучение.
-Что Степан в дом не переходишь жить?
-Нет, Маричка, буду жить в летней кухне. Там тепло, а если мороз, так и печку подтоплю. Права у меня нет под этой крышей жить.
-А что твой дом?
-Жильцов пока поселил, потом Настене достанется, как замуж выйдет. Я пока здесь буду жить, ну как жить, на работу в милицию опять устроился. Сама понимаешь, у нас мало времени на дом остается.
На следующий день Степан принес откуда-то молодое деревце вишни, а с утра втроем с Маричкой, Светланкой и ребятами пошли на заветный холм.  Степан нес еще лопату, молоток и сбитую лавочку. Возле оплывшей могилки он стоял молча, Светочка с Маричкой плакали. Потом Степан в стороне копал яму под саженец. Посадив дерево, упрямо мотнул головой:
-Я выполнил свое первое обещание, Стеша. Посадил снова вишню, понимаю, что поздно, но пусть она расцветет для другой любви. Пока есть любовь, будет и мир наш жить. – Степан постоял, глядя на кудрявые городские сады, теплый ветер, пахнущий полынью, легонько трепал его седые волосы.- Детей выращу, а даст Бог и внуков дождусь. И еще раз прости меня, если сможешь. Павел, спасибо.
Маричка со Светланкой и двойняшки ,обнявшись, уже ревели  в голос.
А Степан вкопал лавку, присел устало, поглядел на бездонное небо, сказал туда в вечность:
-Ради новой жизни, ради счастья моих детей буду жить, Стеша.