Девять процентов любви

                Хочу с тобой смеяться ни о чём,
                И спорить громко, что-то обсуждая,
                Бокалы в брудершафте разбивая,
                Бежать к тебе, бежать к тебе летая…
                Бежать к тебе… счастливая, простая.

                Виктория Марусева.



      Её разбудили тёплые лучи утреннего солнца, они как руки мужчины – ласкали и согревали её. Разлепив глаза, она оглядела комнату, в которой провела эту ночь. Накануне вечером она снова приехала в этот отель, чтобы встретиться с ним. Это было для неё всё равно что после долгого отсутствия возвратиться в родной дом, в котором прошло её детство. Сейчас, подумав об этом – её губы растянулись в улыбке, как когда-то в далёком детстве, когда отец сажал её к себе на колени уверяя, что она самая красивая, не забывая прибавить: когда она вырастет в неё влюбится прекрасный принц – он увезёт её на своём белом коне в тот дивный край, где они будут счастливы и любимы друг другом. Но о том, что умрут в один день – он почему-то умалчивал. Вероятно, не хотел омрачить эту фантазию, в которую… Она верила. Верила она в неё и сейчас – уже будучи взрослой. Ей шёл двадцать седьмой год – и казалось – всё ещё было впереди.
   За окном щебетали ранние пташки – их звонкий голос сливался с шумом воды – доносившимся со стороны ванной. Он принимал душ. Она снова улыбнулась своим мыслям и медленно расставила ноги – собираясь подняться с кровати. Тонкая простыня, наброшенная на обнажённое тело –  вырисовывала под ним её восхитительные контуры; отец не лукавил – она действительно была красива, если не сказать больше – она была прекрасна – в том облике в котором создала её природа – «вылепив» по образу своего совершенства. Чёрные, как смоль волосы ниспадали мягким ковриком вдоль прямой спины; ровные черты лица; большие голубые глаза; прямой, чуть вздёрнутый нос; чувственные губы; острые скулы; лилейная шейка и… Груди… Маленькие, как у девочки подростка, но это нисколько не портило её, наоборот – этот недостаток – как считают некоторые мужчины – выгодно подчёркивал её тонкую талию и узкие бёдра. Дюймовочка – так её называли знакомые. Так её называл отец. Он же звал её по-другому – но так-же ласково – Малышка.
   – Доброе утро, – услышала она его голос и вздрогнула от его неожиданного появления. Он стоял в нескольких шагах от кровати в рубашке и брюках; смешно вытянув шею, он пытался завязать галстук, что у него никак не выходило.
   – Привееет, – протянула она, потягиваясь и сонно позёвывая. Покрывало сползло и его взору снова предстало её восхитительное тело, при виде которого его охватил озноб и желание опять обладать им. Дразня его, она медленно раздвинула ноги, но не широко, чтобы не показывать всего – она знала – именно таким образом можно завести мужчину. Она не ошиблась. Путаясь в узле, он почувствовал нараставшую эрекцию и отвёл глаза.
   Девушка выпрыгнула из кровати и повиливая бёдрами подбежала к нему; широко расставив ноги, она помогла ему сделать то, чего у него никак не получалось. Опустив руки, он полностью отдался её власти.
   – Горацио Ольми, вы так до сих пор и не научились завязывать галстук, – пошутила она, состроив серьёзную мордочку и смешно скривив носик. – Как вам не стыдно, – добавила девушка, высунув язык. Получилось забавно. Она дразнила его как студентка на первом свидании.
   – Зачем мне учиться? У меня есть ты – которая так здорово с этим справляется, – ответил он на её шутку и подошёл к дивану, где висел его пиджак.
   Теперь она стояла возле окна спиной к нему, сосредоточенно всматриваясь в простор площадки близ отеля – переполненной иномарками, пытаясь поймать взглядом что-то конкретное, но кроме машин, там не на что было смотреть. Надевая пиджак, он подошёл к ней и встал сзади. Положив руки на её тонкие плечи, и прижавшись носом к её мягким волосам, он произнёс:
   – Прими душ и позавтракай. Или, хочешь, я попрошу, чтобы принесли сюда, – последние слова он произнёс с придыханием – чувствуя, как её маленькая попка трётся о его ширинку.
   – Позавтракаем вместе, у Даниэля? – предложила она, отдаваясь на его ласку.
   – Не могу, сегодня у меня важная встреча, – отчеканил он, склонившись над её ухом. – Будет катастрофа, если я опоздаю. Ты же знаешь этого Фармера – он такой зануда.
   – А я так надеялась, что этот день мы проведём вместе – только ты и я! – мечтательно произнесла она, откинув голову назад. Их губы на мгновение встретились, но не застыли в поцелуе – произнесённые им слова – помешали слиянию их губ.
   Он сказал:
   – Потом… В другой раз… Ты же знаешь…
   – …Фармер – он такой зануда… – передразнила она, вырвавшись из его объятий.
   – Вот видишь, ты сама это понимаешь, – подытожил он, разворачиваясь в её сторону – теперь она ходила по номеру, будто что-то искала, или в её голове зародился план и теперь она обдумывала его.
   – Ты сам это сказал, только что, – напомнила она с раздражением в голосе и прибавила: – Дурак.
   – Прости, Малышка, в другой раз, – повторил он, но уже более мягко, стараясь подавить те чувства, которые с каждой минутой нарастали в ней.
   Это подействовало. Она как будто успокоилась, и теперь не казалась такой возбуждённой, какой была минуту назад. Она снова прохаживалась по номеру, порхая по нему как бабочка – хрупкая, зовущая, распространяя запах дорогого парфюма и дразня его своим обнажённым телом – оно сводило с ума и, ещё мгновение – и он не сможет устоять, чтобы снова не сделать то, ради чего вчера вечером в очередной раз затащил её сюда. Вернее – она сама приехала. Как делала последние три месяца – проводя с ним – когда ночь, а когда и весь уикэнд – охваченная безудержной страстью, что влекла их друг к другу.
   – Ты всё ещё сердишься? – задал он этот вопрос, чтобы разрядить обстановку, мысленно прикидывая, что скажет Даниэлю Фармеру, чтобы оправдаться за опоздание. То, что у него есть молодая любовница – никто из знакомых не знал. В свои сорок восемь – он стыдился, что «крутит шашни» с девчонкой, которая годилась ему в дочери. Он боялся, что окружающие воспримут это именно так.
   – Нет, я всё прекрасно понимаю, – произнесла она надув губки.
   – Что ты понимаешь? – спросил он, вынимая сигареты.
   – У тебя важная встреча и тебе не до меня, – ответила она, кружась на месте.
   Она смотрела как он поднёс зажигалку к зажатой в зубах сигарете; услышала глухой щелчок; видела, как он втянул вырвавшееся из зажигалки голубое пламя; пустил дым; придерживая сигарету двумя пальцами сделал глубокую затяжку; выдохнул дым. Потом она подбежала к нему, вырвала сигарету и подражая ему, сделала то же самое. Закашлялась.
   – «Данхилл» – произнесла она хриплым после кашля голосом, держа сигарету перед глазами. – В нашем селе такие сигареты курил только дон Вито, – пошутила она и тут же поправила себя: – Нет, он курил сигары – толстые, как твой член.
   – Фу, Малышка, что за слова, – вставил он тоном строгого папочки.
   – Ладно, иди, а то мистер Фармер пожалуется на тебя твоей старухе, – выпалила она, возвращая ему сигарету.
   – Ты не сердишься? – спросил он, давя в пепельнице окурок.
   – Я же сказала – нет.
   – Тогда до вечера, – сказал он, хватая дипломат и направляясь к выходу. – Надеюсь, Малышка не будет скучать.
   – Скучать? – рассмеялась девушка. – Разве в Филадельфии можно скучать? Сейчас твоя малышка набросит халатик, прикажет подать завтрак в номер, а когда коридорный принесёт его – твоя малышка отдастся ему – вот на этой кровати… Или, нет – лучше на полу, – она говорила шутя, но тем не менее голос был серьёзным. Это встревожило его. Он не знал, чем парировать её выпад, а потому – промолчал.
   – Потом я позвоню Инге, – продолжала она, – и мы отправимся с ней в город. Посидим в кабаке, к нам естественно станут приставать. Подойдёт какой-нибудь проходимец… – она замолчала, наслаждаясь своей выдумке и его недоуменному взгляду, который он не сводил с неё стоя в шаге от двери. – Девушки мы понятливые и не станем строить из себя недотрог. Нет, не станем. Ну, и как это водится – попадём в историю. Этот… проходимец, окажется известным наркодилером и его накроют в его берлоге, где мы с Ингой по очереди будем отдаваться ему. А вместе с ним заметут и нас. У фараонов не принято разбираться; они считают так: если ты торчишь в компании преступника – значит и у тебя рыльце в пушку. Если разобраться: не пригласит же бизнесмен вроде тебя на обед, скажем – работника прачечной с Уэлл-стрит, или судомойку с Беверли-Хиллз. Ну что у них общего? А сутенёр всегда найдёт общий язык со шлюхой. Он у него в ширинке…
   – Что ты имеешь в виду? – спросил он, вздрогнув. Последние слова больно задели его.
   – Ты вроде бы спешил, – напомнила она, возвращаясь к окну.
   Он не ответил, уставившись на её голый зад, которым она повиливала, расставив ноги и опираясь руками о подоконник. Как Орнелла Мути в фильме «Истории обыкновенного безумия». Вот сейчас подойдёт Бен Газарра и выебет её в зад.
   – Чтобы спасти свою тощую задницу, – продолжала девушка, – он всю вину свалит на нас и уже к вечеру твоя малышка окажется в участке. Хранение и распространение наркотиков – такое обвинение выдвинет против неё прокурор города. Представляю рожу твоей старухи, когда фараоны заявятся в ваш дом с вопросом: «Знакома ли вам, мистер Ольми девушка по имени Рэйчел МакКормик?» – «Кто это, Горацио? – задаст тебе старуха вопрос, на который ты должен говорить правду, только правду и ничего кроме правды! Ведь рядом представители закона. Не думаете ли вы нарушить закон, мистер Ольми? А? – она резко поворачивается и смотрит на него бешеным взглядом, от которого у него холодеет всё внутри, словно всё, что она нафантазировала – произошло на самом деле или, ещё произойдёт.
   – Митер Ольми, вы будете говорить правду? – вопрошает она тоном судьи.
   – Не понимаю, чего ты добиваешься? К чему эти глупые шутки? – говорит он, и понимает: спор затянется и теперь нет смысла спешить.
   – Мне надоело быть твоей игрушкой. Твоей вещью. Собственностью… Я не шлюха, которую ты пытаешься из меня сделать. Не для того я закончила Гарвард, чтобы стать шлюхой у нищего засранца, живущего за счёт богатой старухи, имея в любовницах молоденькую девочку. Я не шлюха! Слышишь, ты, бизнесмен липовый.
   – Я никогда тебя не считал… – произнёс он, запнувшись на последнем слове, которое так и не смог выговорить.
   – Но всегда видел её во мне… – слёзы брызнули из её глаз, и она замолчала.
   Прошло три минуты, прежде чем она успокоилась и снова могла говорить. Он же не мог произнести ни слова: он так и стоял в шаге от двери, сжимая в горячей ладони ручку дипломата.
   Девушка села на кровать спрятав лицо в ладонях. Сквозь слёзы она продолжала свой монолог:
   – Я думала: вот он тот настоящий мужчина, о котором грезила в своих девичьих фантазиях. О них грезят все девочки, но ведь я же была особенной… Я была красавицей и должна была встретить своего принца – как уверял отец. Особенной… Как лихо ты справился с тем мерзавцем, который пристал к нам с Ингой в клубе, куда мы пришли в надежде найти принца… И вот, я нашла его. Молодой, красивый, сильный… нежный и любящий… Мой… Какие слова он говорил мне в машине, пытаясь успокоить. А потом привёз сюда в этот отель, напоил горячим чаем, уложил в кровать и даже не притронулся ко мне. Хотя у него была такая возможность. В благодарность за то, что он вырвал меня и подругу из лап насильника – я бы ему отдала не только своё тело, но и душу… Я бросила бы её на алтарь его похоти, продала бы как вещь, которую в нужде закладывают в ломбард.
   Она оторвала руки от лица. Он увидел её воспалённые глаза, наполненные слезами. Она продолжала:
   – Мистер Ольми, вам не нужна моя душа? Вот она, возьмите её… Я вам её дарю, как дарит девственница самое дорогое что у неё есть самому красивому мальчику школы, который только на прошлый уикэнд получил  т о  ж е  с а м о е,  но от другой дурёхи. Мистер Ольми, вы сделали из меня шлюху… Я нужна вам только для того, чтобы вы раз в неделю удовлетворяли свою похоть используя моё молодое тело вот на этой кровати…
   – Прекрати… – не выдержал он, но она снова перебила его:
   – Вашей жене сколько? 63? 64? О, я вас прекрасно понимаю. Разве она может дать вам то, ради чего вы тащитесь сюда через весь город...
   – Немедленно прекрати истерику, иначе я уйду, и ты меня больше не увидишь, – пригрозил он и уже сделал шаг в её сторону, но её взгляд – стрелой вонзившийся в него – пригвоздил его к месту, и он замер в оцепенении.
   – Отсюда ты уйдёшь только со мной! – бросила она с вызовом. – Или…
   – Или?
   – Тебя вынесут, – эти слова она произнесла, скривив губы в презренной ухмылке, он снова похолодел – такой он её ещё не видел. Что это? – отчаяние, или она попросту валяет дурака, и все её угрозы ничего не значат – всё это плод фантазии избалованной девчонки. Ещё бы: ведь она была любимицей отца, это он забил ей голову фантазиями «о принцах на коне, которые однажды приходят за своими принцессами и увозят их в чудесный мир где властвует любовь».
   – Я любила тебя, – продолжала она. – Я мечтала: ты разведёшься с Амалией, и мы поженимся…
   – А на что мы станем жить, об этом ты подумала? – вставил он с ухмылкой на холодных губах.
   – Мы бы поселились в каком-нибудь уединённом месте, – продолжала она, пропустив мимо ушей его реплику. – Нас окружала бы только природа. Каждое утро она будила бы нас пением птиц, палящее солнце согревало бы нас и наши переполненные любовью сердца. Ты отправлялся бы на охоту, а я ждала бы тебя. Потом весь день до самого заката мы бы предавались любви, а когда ночь окутает всё своим мягким покрывалом – ты брал бы меня на руки, нёс в кровать, и я бы снова и снова отдавалась тебе. Но не как шлюха похотливому самцу, а как любящая женщина дарит себя любимому мужчине… Мужчине… Что за бред… Какой ты мужчина… Прихлебатель у выжившей из ума старухи.
   Обхватив себя руками, она истерично рассмеялась. Его желанием было подойти к ней, сесть рядом и успокоить, но что-то останавливало его – не давало сдвинуться с места. Он понимал – вмешайся он, и это ещё больше распалит её. Приходилось ждать и надеяться, что она успокоиться сама. Может, где-то она и права: он слишком мало уделял ей внимания, видя в ней лишь тело – её молодое, переполненное желанием тело.

                О, Господи, прошу, отдай меня ему!
                Пусть буду вещью, но особой марки…
                Как дарят избранным бесценные подарки,
                Прошу, остатки сохрани ему! – продекламировала она, сквозь

слёзы. Это заставило его напрячься. Но с места он так и не сдвинулся. Он был как оставленный возле дверей шкаф – который второпях забыли грузчики.
   – Скажи мне, Горацио Ольми, только честно: сколько процентов составляет твоя любовь ко мне? Во сколько ты оцениваешь её?
   – Я люблю тебя, – неуверенно отозвался он. – Иначе, был бы я с тобой здесь… сейчас… – он снова запнулся – оказавшись в тисках её сосредоточенного взгляда, которым она снова припечатала его к месту.
   – Любишь? – рассмеялась девушка. – Чушь собачья… Дерьмо… Любишь… Ты любишь только моё тело… Ну же, признайся… Сколько процентов твоей любви ко мне? Пять? Семь? А может, девять?
   – Не правда, я люблю тебя! – капризно протянул он, как настырный ребёнок, требующий у взрослых, чтобы они по достоинству оценили правоту его слов.
   Повисла пауза. Она молчала. Он давно уже опоздал и теперь был страшно зол на неё, а она на него, но по другой причине.
   – Когда я вчера вечером ехала сюда, я была полна решимости просить тебя оставить Амалию, но вижу ты не собираешься оправдать мои надежды.
   – По-моему причину я тебе уже объяснил. Ты сама не знаешь, что… – она снова прервала его.
   Она сказала:
   – Ты боишься потерять её деньги? Её чёртово состояние?
   Он молчал.
   Она продолжала:
   – В таком случае, тебе придётся избавиться от неё.
   – Ты предлагаешь убить её? – он был поражён не столько её идеей, сколько своей догадкой.
   – А хотя бы и это, – в её голосе чувствовалась решимость, словно это был факт, перед которым их обоих поставила судьба, или – обстоятельства.
   – Ты рехнулась…
   – Да, я рехнулась. Из любви к тебе.
   Время возобновило свой ход. Она снова замолчала, давая ему возможность обдумать её «идею» и прийти к решению. Он не собирался этого делать, а потому, хмыкнув себе под нос что-то нечленораздельное, со словами: «Ладно, хватит сходить с ума, до вечера» – он повернулся к двери и схватился за ручку. Но выйти ему не удалось. Её голос остановил его. Даже не голос – а крик – так кричат люди, пребывающие в состоянии маниакально-депрессивного синдрома.
   – Стоять! – крикнула она.
   Когда он, вздрогнув, повернулся, он увидел её стоящей возле стола, что находился напротив двери, с выражением лица дикой фурии, готовой наброситься и растерзать. Но его поразило не то, как быстро она смогла пересечь номер и оказаться возле стола. Его поразило, нет, скорее – ввело в недоумение то, что в руках она сжимала… пистолет. Недавно он купил его, чтобы она могла «обороняться» от слишком назойливых «поклонников». «Возле девушки с такой внешностью не может быть пустыни» – шутил он, объясняя ей причину покупки оружия.
   – Дура, он не заряжен, – сказал он, пытаясь подавить страх.
   Но он ошибался – пистолет был заряжен. Она выпустила всю обойму, недавно приобретённую ею в магазине скобяных товаров, что на Бандерлоу-стрит, где можно было приобрести и такой «товар». Три пули прошили дверь, одна вошла в стену чуть выше, и только две вонзились в его тело.
   Глядя на его распростёртый на полу труп, она – медленно опуская пистолет – «убаюкивала» его тем стихотворением, начало которого прочитала, когда он ещё стоял возле двери.

                Прошу, Господь, отдай меня ему!
                Он собственник – я это понимаю…
                Но без него свободы я не знаю
                И сердцем отдалась ему всему…

   Затем взяла телефон, набрала номер и, пока ждала соединение:

                Единый мой, ты мудрый ко всему!
                Тебя прошу, пусть он меня излечит.
                Ты отпусти, иначе я не встречу…
                Пожалуйста, оставь меня ему…*


   – Приёмная компании «Ферфакс» – услышала она голос секретаря.
   – Доброе утро, передайте пожалуйста мистеру Фармеру, что синьор Ольми не сможет сегодня с ним встретиться… – произнесла она «дежурным» голосом, скосив глаза в сторону двери.








*Стихи Виктории Марусевой.