Брага Героя

ВСЕ ПЕРСОНАЖИ И СОБЫТИЯ ВЫМЫШЛЕНЫ, ЛЮБЫЕ СОВПАДЕНИЯ С РЕАЛЬНЫМИ ЛЮДЬМИ, НЫНЕ ЖИВУЩИМИ ИЛИ УМЕРШИМИ СЛУЧАЙНЫ.

Быт советских пограничников на финской границе в 80-х годах прошлого века был скромен и неприхотлив. 
        Скрытые за зелёными заборами заставы, обыкновенно, представляли собой одноэтажные деревянные казармы, возведённые из досок, утеплённых щепой и стружкой, часто именовавшхся «хлабудами», за убогий внешний вид и жалкое внутренне состояние. Вышка с часовым, плац, огороженный фанерными щитами с духоподъёмными лозунгами, поодаль деревенский туалет, с выгребной ямой, баня, дровник, землянка для хранения картошки и капусты, скотный двор с коровой для молока и парой свиней на мясо, гараж и собачий питомник, сооруженный из горбыля и сетки-рабицы.
        Более-менее прилично смотрелись лишь офицерские дома и врытая в землю линия обороны.
        Личный состав, годами безвылазно прозябавший в глухих карельских лесах и потому, отчасти, одичавший, по повадкам напоминал партизан, только отсутствие бород и истрёпанная форма, говорили, что это регулярное войско.
        Но всё же случались и счастливые исключения - именные заставы, заставы имени героя, отдавшего жизнь за Родину и занесённого навечно в списки личного состава.
        Они всегда считались особыми, образцово-показательными и уставными. Им полагалось всё самое лучшее – капитальные постройки, полноценное снабжение, новая форма, но даже среди них были особо особые, сверх особые и одна из таких застав носила имя гордое Героя – сержанта Будалова, павшего в боях с финнами в 41-ом году.
        Застава располагалась в живописнейшем месте на берегу тихого озера между Союзом и Финляндией. Водоём кишил всевозможной рыбой – форелью, сигом, щуками и много кем ещё.  Место было столь идиллическое и душевное, что пограничное начальство, осознав всю стратегическую значимость озёрного форпоста Страны Советов на песчаных берегах среди корабельных сосен, бросило все силы для строительства того, что в сегодня назвали бы «Resort & Spa. Zastava of Sergant Budalov & Company».
        Со временем, на берегу озера появилась облицованная карельским мрамором двухэтажная каменная казарма, с просторными светлыми отапливаемыми помещениями, холодной и горячей водой, кухней, столовой, спортзалом, душевыми, туалетом, солдатскими деревянными кроватями, как на гражданке, с пружинистыми матрасами, огромной чешской хрустальной люстрой и белым концертным роялем в ленинской комнате.
       Рядом разместились: офицерский дом, несколько отдельных коттеджей, для высоких приезжих чинов и проверяющих, спецбаня с бильярдом, мангалом и пирсом на берегу,ангар для двух катеров и снегоходов, поодаль - хлев, курятник, теплица, и прочая необходимая для достойной службы инфраструктура. Всё это за бетонным забором, окружённом полнопрофильными траншеями с блиндажами и огневыми точками.
       Про катера надо сказать отдельно. Считалось, что они должны патрулировать акваторию озера и пресекать нарушения рубежей отчизны, однако суда в основном медленно курсировали по водной глади с краснолицыми пассажирами на палубе и спиннингами по бортам. Судовые экипажи были особо несчастны, когда их призывали на границу, парни радовались, что будут служить всего два года, а не три, как моряки, тогда они ещё не знали, что в Пограничных войсках имеются морские части, где тянут полноценный трёшник.

      Каждый вечер на боевом расчёте звучало имя Героя. Начальник заставы зачитывал список бойцов по алфавиту, которые эхом отзывались «Я, я, я…»
      Дойдя до фамилии героического сержанта, офицер громко произносил:
      – Сержант Будалов.
      – Сержант Будалов пал смертью храбрых при защите рубежей Союза Советских Социалистических Республик – доносилось в ответ из шеренги.
      Дух Героя проявлялся повсюду: на плацу стоял его бюст, и живописные плакаты с подвигом сержанта, в ленинской комнате его портрет делил стену вместе с Ильичом, Железным Феликсом и нынешним генеральным секретарём КПСС. Стены казармы приятно радовали глаз картинами из жизни Героя, в спальном помещении имелось культовое место – кровать героя с тумбочкой и висящей фотографией в рамке.   

      На заставе имелась ещё одна достопримечательность, так сказать, живой экспонат – старшина заставы.
      Это был абсолютно уникальный персонаж, отдавший пограничной службе всю свою жизнь. Он стал под ружьё ещё в Отечественную войну (во вторую, не с Наполеоном) и с тех пор находился в строю без малого полвека.
      Быть старшиной – являлось его кармой.
      В начале пятидесятых в числе его подопечных оказался молодой боец, ставший потом, начальником пограничных войск Северо-западного округа и целым генерал-лейтенантом!
      Вполне естественно, что генерал питал особую приязнь к своему первому сенсею, и держал того на службе не взирая на запредельный возраст. 
      Зная славное боевое прошлое и выдающиеся связи старого солдата среди высших командиров все офицеры заставы, да и пограничного отряда, резонно его опасались.
      Старшина был невысок, сухощав, поджар, его лицо запоминалось римским профилем и огромными густыми седыми бровями, как у филина.
      Он никогда не стремился стать офицером, вполне довольствуясь занимаемым положением. Службу он знал отменно, пользовался заслуженным авторитетом и носил звание старшего прапорщика, чем очень гордился. Китель старшины украшала целая лестница наградных планок и высокие гости заставы считали большой честью поручкаться с выдающимся ветераном и сделать совместное фото на память.
      В своём служебном рвении старый солдат был неутомим и очень напоминал незабвенного старшину Крюшона из французских комедий про "Жандарма и ...". Как и Крюшон старшина благоговел и таял перед начальством и был всегда готов разбиться в лепёшку, лишь бы угодить.
      К бойцам он испытывал противоречивые чувства, сходные с любовью прадедушки к своим потомкам, которых искренне считал дебилами, лоботрясами и прохвостами. 
      Правнуки сильно огорчали предка, он шпынял и гонял нерадивую молодёжь со всем усердием, превратив заставу в эталон уставной службы. Солдаты натерпелись причуд и закидонов ветерана, и боялись старшину, как огня, даже больше, чем начальника заставы.
      Лишь только заслышав шаги старшего прапорщика, они, либо пытались  куда угодно свалить, либо каменели по стойке «смирно», когда бежать было совсем некуда.
      Старшина терпеть не мог, когда боец не был занят общественно полезным трудом. Его выбешивали солдаты, слоняющиеся без дела в своей единственный за месяц выходной, или освобождённые от службы и работ по болезни. Завидев такого тунеядца и симулянта, сталинский пограничник тотчас находил ему какое-нибудь непыльное дело для приятного времяпровождения, которое считал отдыхом или занимательным досугом – как-то перебрать пару центнеров картошки в овощехранилище или помочь своим боевым товарищам на прополке контрольно-следовой полосы либо заготовке дров. 

     В одно тёплое летнее утро в канцелярии заставы раздался звонок по аппарату ВЧ. Дежурный офицер схватил трубку и подскочил со стула:
     – «Отбойный», лейтенант Кудряшов – назвал он позывной заставы и представился.
     – Здравствуй лейтенант – офицер услышал голос начальника округа – Ты вот, что, вызови мне срочно к аппарату старшину, я подожду.
     - Так точно, товарищ генерал-лейтенант – пролепетал дежурный и бросился за старшим прапорщиком.
     – Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант – расплывшись в улыбке, проскрипел ветеран.
     – И тебе не болеть, товарищ старшина – донёсся из трубки приветливый голос генерала  - Как самочувствие, несгибаемый старик? Знаю, бегаешь, как молодой!
     – Кручусь, слава богу! Как говорится - быстрого и ловкого хворь не догонит.
     – Вот это ладно! Держись – на тебя равняемся! Дело к тебе срочное. К нам генерал с Лубянки приехал с проверкой, курирует нас. Хочу твою заставу показать. Ты уж прими гостя, расстарайся, как ты умеешь, не подведи меня, старина.
Дай трубку начальнику заставы…
                ***

      Лубянский генерал в сопровождении старшины обошёл спальное помещение, извлёк из кармана белоснежный носовой платок, нагнулся и протёр пол под кроватью, потом внимательно изучил ткань и, убедившись, что она осталась по прежнему белой, уважительно посмотрел на старшего прапорщика.
      Затем москвич потрогал солдатские шинели, развешанные в идеальном порядке, осмотрел отбитые кровати с выровненными по полосам одеялами, после чего направился к кровати героического сержанта Будалова.
     Личный состав застыл вдоль коридора поедая генерала взглядом.
     Старшина Крюшон суетливо забежал вперёд и, преданно глядя начальству в глаза, доложил:
     – Вот угол Героя!
     Генерал вгляделся в суровое лицо несгибаемого пограничника на фотографии в рамке и одобрительно хмыкнул.
     – Портрет Героя – прокомментировал ветеран - А это спальное место: кровать героя, тумбочка Героя.
     Военначальник понимающе закивал головой и неожиданно поинтересовался:
     – А в тумбочке Героя что?
     Крюшон подбоченился и начал загибать пальцы:
     – Всё по уставу, товарищ генерал! Щётка зубная – одна, порошок зубной один, гуталин один, щётка для сапог одна, свежие портянки - пара, конверты для писем – пять, ну и Устав, конечно.
     Генерал благостно улыбнулся, вдруг сделал шаг вперёд к тумбочке, зачем-то потянул ручку дверцы, медленно открыл её и обомлел от увиденного - в чреве тумбочки Героя вызывающе пузырилась пятилитровая банка с натянутой сверху раздувшейся резиновой перчаткой. Тут же лежала початая жестянка шпрот.
     – Что это? – побагровел полководец, испепеляя взглядом старшего прапорщика. Старшина ошалел, выпучил глаза, потерял дар речи, и как-то резко уменьшился в росте – за всю свою долгую службу никогда не попадал он в подобный просак. Когда же речь вернулась старшина забормотал маловразумительную мантру:
     – Кровать Героя, портрет Героя, тумбочка Героя, кровать Героя, портрет Героя, тумбочка Героя, кровать Героя, портрет Героя, тумбочка Героя, кровать Героя, портрет Героя…
     Казалось, что Крюшон окончательно рехнулся.
     Генерал извлёк наружу злосчастную банку и рявкнул, оборвав заклинание:
     – Товарищ старший прапорщик, что Вы несёте? Я сам всё вижу - кровать Героя, портрет Героя, тумбочка Героя! Это что, я Вас спрашиваю? – поверяющий сорвал  резиновую перчатку, наполнив воздух ароматом перебродивших ягод.
     – Брага Героя! – раздалось из солдатской шеренги, взорвавшейся от истерического гогота.
     Генерал поставил банку на пол и, проскрежетав:
     – Вот тебе и образцовая застава! Зажрались! Ничего, я из вас окопников сделаю! – решительно покинул спальное помещение.
     Не прошло и минуты, как раздался вой сирены с истошным криком дежурного:     «Застава к бою! Занять линию обороны!» и все шутники-сослуживцы Героя разбежались по траншеям, блиндажам и огневым точкам, где задержались до глубокой осени, поменяв уют тёплой казармы и постелей с матрасами на все прелести жизни в палатках и землянках.

    Сказать, что старшина Крюшон был потрясён случившимся – не сказать ничего!    
    Случилось настоящее святотатство! Крюшон всегда относился к углу Героя, как к сакральной реликвии, и тумбочка сержанта Будалова была тем единственным местом на заставе, куда он никогда не заглядывал, искренне полагая, что обустроенная однажды, она стала священным предметом местного культа.
    Приключившийся анекдотец поверг твердокаменного ветерана в невыразимую кручину, из которой он смог выйти только в отставку, недотянув совсем немного, чтобы разменять полвека в строю.