эпизод 09 Пахом снова в армии

ЧЕРНОВИК (к печати не готово)

Пахом стоял у калитки небольшого дома в пригороде Зеро. Дом был старый, с облупившейся краской, но аккуратный — его ещё в прошлом году подновил знакомый плотник. За калиткой, на крыльце, стояла Лида, его дочь. Ей было двенадцать, но в последнее время она держалась так, будто на плечах у неё лежал взрослый груз: смотрела прямо, не отводила глаз, даже когда было страшно. А сейчас ей было страшно — она чувствовала, что отец уезжает надолго.

В руках у Пахома был небольшой вещмешок — не парадный рюкзак, а тот самый, проверенный годами: с потёртыми лямками, с нашивкой «Войска связи», с кармашком, где лежала фотография Лиды и матери. Ещё в нём был нательный крест — тот самый, что он отдал Сергею, а потом получил обратно. Сергей сказал: «Пусть будет при тебе. Это не про веру, это про память».

— Пап, — тихо сказала Лида. — Ты же вернёшься?

Пахом шагнул к ней, присел на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне. Он не хотел врать. Никогда не хотел.

— Вернусь, — сказал он. — Обязательно. И знаешь почему? Потому что у меня есть ради чего. У меня есть ты. И есть люди, которые за тебя слово держат. Григорий и его жена Катя — они будут рядом. Если что-то нужно — ты им скажешь. Они знают.

Лида кивнула, но губы у неё дрогнули.

— А если я буду скучать?

— Тогда ты будешь писать мне письма, — сказал Пахом. — Настоящие, бумажные. Я их буду складывать в отдельный карман. И когда вернусь, мы их все вместе прочитаем. И ты расскажешь, что тут без меня происходило. Договорились?

Она снова кивнула, уже крепче.

— Договорились, — прошептала она.

Он обнял её — крепко, но осторожно, как будто боялся сломать. Потом встал, проверил лямки вещмешка, застегнул куртку.

— Всё, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я пошёл. Но я вернусь.

И он пошёл — не оглядываясь, потому что если оглянешься, то ноги сами потянут назад. А долг — это когда идёшь вперёд, даже если тяжело.

Сборный пункт был в областном центре. Там всё было привычно до боли: серые стены, запах краски и пота, гул голосов, короткие команды, суета, в которой каждый пытался найти своё место. Пахома быстро оформили, проверили документы, выдали новое снаряжение. Он почти не слушал, что говорят — он смотрел на людей. На молодых парней, которые ещё не знали, куда их везут. На тех, кто уже бывал в деле и теперь стоял чуть в стороне, молча, с той самой собранностью, которая приходит только после первого боя.

Через два дня его определили в Н;скую дивизию, в штаб, старшиной роты связи. Это было то, что он умел лучше всего: держать связь, следить за дисциплиной, знать, где лежит каждый кабель, каждый аккумулятор, каждая рация.

Место дислокации — небольшой населённый пункт в прифронтовой зоне. Штаб размещался в полуподвальном помещении бывшего административного здания. Стены были толстые, бетонные, окна — заложены мешками с песком. Внутри — полумрак, свет от переносных ламп, гул генераторов, запах озона и машинного масла.

Первое, что Пахом сделал, когда его привели в помещение связи, — обошёл всё по кругу. Проверил, где стоят радиостанции, где лежат запасные блоки питания, где проложены кабели. Он отметил про себя, что кабели лежат кое;как, местами перекручены, местами зажаты ящиками. Это могло стоить связи в самый неподходящий момент.

— Так, — сказал он, обращаясь к молодому сержанту, который стоял рядом и смотрел на него с насторожённым уважением. — Меня зовут Парамошин. Старшина. Сейчас мы тут всё приведём в порядок. Ты — как тебя звать?

— Сержант Костин, товарищ старшина, — ответил тот. — Позывной «Тихий».

Пахом кивнул.

— «Тихий» — это хорошо, — сказал он. — В нашем деле тишина — это когда всё работает и никто не орёт. А если кто;то орёт — значит, что;то сломалось. Так что давай сделаем так, чтобы тут было тихо.

Костин улыбнулся — чуть;чуть, уголком губ.

— Есть, товарищ старшина.

Пахом начал отдавать распоряжения — спокойно, без крика, но так, что все понимали: это не просьба, это приказ. Через час помещение уже выглядело иначе: кабели были уложены ровно, запасные аккумуляторы — подписаны и расставлены по срокам годности, радиостанции — проверены и настроены.

К вечеру в помещение зашёл ещё один человек — высокий, седой, с лицом, изрезанным морщинами, как карта старых дорог. Пахом узнал его сразу.

— Ну здравствуй, Парамошин, — сказал тот, негромко, без лишних слов. — Не думал, что ещё когда;нибудь увижу твою физиономию.

Это был майор в отставке, а теперь — старший офицер штаба, полковник Андрей Ильич Воронов. Они служили вместе в Чечне, в Шатое, двадцать пять лет назад. Тогда Воронов был капитаном, а Пахом — молодым сержантом, только что пришедшим из учебки. Вместе они вытаскивали связь из грязи, снега и обстрелов. Вместе хоронили товарищей. И вместе давали слово, что будут держаться друг за друга, сколько бы лет ни прошло.

— Товарищ полковник, — сказал Пахом, чуть наклонив голову. — Рад видеть, что вы живы и здоровы.

Воронов хмыкнул.

— Жив — это уже много, — сказал он. — А здоров… ну, скажем так, сердце пока работает. И голова ещё соображает. Ты как сюда попал?

— По контракту, — коротко ответил Пахом. — Решил, что пора снова взяться за дело.

Воронов посмотрел на него долго, внимательно, будто пытался прочитать между строк.

— Ладно, — наконец сказал он. — Раз ты здесь, значит, так надо. А я рад, что ты пришёл. Нам тут нужны люди, которые знают, как держать связь, когда вокруг всё летит к чертям.

Он помолчал, потом добавил:

— И ещё… тут не любят лишних разговоров. Но если тебе нужно будет просто посидеть и помолчать — ты знаешь, где меня найти.

Пахом снова кивнул.

— Спасибо, товарищ полковник, — сказал он.

Ночь была холодной. В помещении связи было тесно, но тепло — генераторы гнали воздух, обогреватели работали на полную мощность. Пахом сидел у радиостанции, проверял частоты, слушал эфир. Иногда в шуме помех проскальзывали обрывки чужих переговоров — короткие, резкие, как удары молотка. Он отмечал их в журнале, ставил время, направление, примерную мощность сигнала. Это была его работа — слушать, фиксировать, передавать дальше.

Рядом с ним сидел Костин — «Тихий». Он тоже слушал, записывал, время от времени поглядывал на Пахома, будто учился у него этой спокойной собранности.

— Товарищ старшина, — тихо сказал он однажды. — А правда, что вы в Чечне служили?

Пахом не стал отмахиваться.

— Правда, — сказал он. — В Шатое. Двадцать пять лет назад. Там тоже было много работы. И много потерь. Но мы держались. Потому что знали: если связь пропадёт, пропадут и люди.

Костин кивнул, будто принял это как урок.

— Я понял, — сказал он. — Буду стараться.

Пахом положил руку ему на плечо — не сильно, просто чтобы показать: ты не один.

Через неделю Пахом получил первое письмо от Лиды. Оно пришло обычной почтой, через штабную канцелярию. Конверт был тонкий, с детскими буквами, старательно выведенными синей ручкой. Пахом вскрыл его в своей узкой каморке, где едва помещались раскладушка, ящик для вещей и маленький столик.

«Папа, — писала Лида. — У нас всё хорошо. Катя и Григорий приезжали, привезли яблоки и варенье. Мы пили чай и говорили про тебя. Катя сказала, что ты сильный и что ты обязательно справишься. Я ей верю. Я каждый день смотрю на твою фотографию и говорю: „Папа, возвращайся“. И я жду. Очень;очень жду. Твоя Лида».

Пахом перечитал письмо три раза. Потом аккуратно сложил его, убрал в нагрудный карман, поближе к сердцу. И вышел в помещение связи — туда, где гудели радиостанции, где пахло озоном и металлом, где люди делали свою работу, чтобы другие могли вернуться домой.

Он сел на своё место, взял наушники, проверил частоту.

— «Тихий», — тихо сказал он Костину. — Давай проверим канал «Север;2». И запиши время: 21:47.

Костин кивнул.

— Есть, товарищ старшина.

И они снова слушали эфир — спокойно, сосредоточенно, как люди, которые знают цену каждому слову.