эпизод 001 Яхта

Палуба яхты покачивалась под ногами, будто напоминая: здесь земля кончается, начинается зыбкая граница между привычным и неведомым. Ветер гнал по воде мелкую рябь, и воздух пах солью, металлом и чем;то ещё — тем особенным, что бывает только на стыке воды и холода. Катя и Гриша поднимались по трапу, и с каждым шагом Гриша чувствовал, как нарастает внутри тугой узел напряжения.

Катя вдруг резко остановилась, вцепившись в поручень так, что побелели костяшки пальцев.

— Гриша, — сказала она тихо, но твёрдо, почти шёпотом, чтобы не услышали ни охранник, ни ветер. — Я тебе потом всё объясню. Но у меня сейчас такое чувство… оно не из головы, оно прямо в груди давит. Тебе нужно туда идти одному. Соне ты нужен без меня. Я там буду лишней. Как камень на шее.

Гриша хотел возразить — привычно, по;мужски, с этой нелепой уверенностью, что он всё устроит. Но посмотрел на её лицо: в нём не было ни каприза, ни обиды — только усталость и какая;то глубокая, почти звериная насторожённость.

— И куда же мне тебя девать? — спросил он уже мягче. — Оставить тут, на ветру? Тут не май месяц, Катя. Тут вообще не про тепло.

Не успел он договорить, как рядом возник бодигард — высокий, спокойный, с лицом человека, который привык не задавать лишних вопросов, а решать задачи.

— Сударь, — произнёс он ровно, без подобострастия, но с той особой почтительностью, какую выказывают людям, от которых зависит слишком многое. — Я могу проводить вашу даму в отдельную каюту. Там тепло, тихо, есть чай, плед. И никто не потревожит.

Гриша резко обернулся к нему, вглядываясь в лицо, будто пытаясь прочесть там правду.

— Она там будет в безопасности? — спросил он, и в этом вопросе было не высокомерие, а голая, обнажённая тревога.

Бодигард выдержал взгляд. Ни на секунду не отвёл глаз.

— Пока на мачте этой яхты не спущен российский флаг, наше частное охранное агентство несёт полную ответственность за безопасность всех, кто находится на борту, — ответил он чётко, как зачитывает устав. — Мы не моряки. Вопросами навигации занимается другая организация. Но то, что касается защиты людей — это наша работа. И мы её делаем.

Гриша кивнул. Этого хватило. Не потому, что поверил слепо, а потому, что в этих словах была структура. А структура — это то, к чему он привык.

— Хорошо, — сказал он. — Проводите. Я подожду здесь. Потом вы вернётесь и проведёте меня туда, куда я и направлялся.

Катя хотела что;то сказать, но только сжала его руку на мгновение — коротко, сильно, как будто передавала часть своей силы. И пошла за охранником, не оглядываясь.

Каюта Сони была не такой, какой Гриша её себе представлял. Никакой показной роскоши — ничего лишнего. Низкий столик из тёмного дерева, лёгкие стулья, стены, обитые тканью приглушённого серого цвета, будто специально, чтобы не отвлекать взгляд. И в центре — Яник. Сидел спокойно, скрестив руки, но в этой неподвижности чувствовалось напряжение сжатой пружины.

Бодигард молча кивнул Грише и остался за дверью — тень, которая не исчезает, даже если не смотришь.

Гриша вошёл, остановился на пороге, будто перешагивал невидимую черту.

— Здравствуйте, госпожа, — сказал он, обращаясь к Соне, хотя внутри всё кричало: «Что здесь происходит?» — Вы позволите задать вопрос этому человеку?

Соня сидела, чуть наклонив голову, с лёгкой полуулыбкой — не насмешливой, а какой;то… понимающей. Будто знала все его сомнения ещё до того, как он их сформулировал.

— Здравствуй, Гриша, — ответила она, опускаясь на стул у столика. — Задавай любые вопросы — и ему, и мне. Мы и собрались здесь для очень откровенного разговора. Присаживайтесь, господа.

Они сели — Гриша и Яник — друг напротив друга, как соперники перед началом партии, где на кону не фигуры, а что;то куда более важное. Треугольный столик вдруг показался Грише неслучайным: он создавал третий угол — для Сони, для истины, для чего;то, что должно было родиться между ними.

Гриша посмотрел на Яника — и в этом взгляде было столько невысказанного, что воздух в каюте будто стал гуще.

— Яник, — сказал Гриша, и голос прозвучал чуть хрипловато, будто слова царапали горло. — Почему ты не предупредил меня, что будешь здесь? Я бы… я бы иначе собирался. Иначе думал.

Яник чуть наклонил голову, стараясь сохранить невозмутимость, но в глазах мелькнуло что;то — то ли вина, то ли усталость.

— Потому что, Гриша, решение ехать сюда пришло уже после того, как вы с Катей уехали, — ответил он ровно. — Это было не решение головы. Это был… зов. Как будто кто;то дёрнул за нитку внутри. И я понял: если не поеду сейчас, потом будет поздно.

Гриша усмехнулся — горько, коротко.

— А где Катя? — спросил Яник, оглядываясь, будто она могла прятаться за шторой.

— Под надёжной охраной, — сухо ответил Гриша. — В другой каюте. Она сама решила, что ей здесь быть не надо. Сказала, что будет мешать.

Соня тихо рассмеялась — не над ними, а над самой нелепостью ситуации.

— Она правильно решила, — спокойно сказала она. — Нам нужна именно такая конфигурация: двое мужчин, одна женщина. Классический треугольник. Но не тот, о котором ты сразу подумал, Гриша.

Гриша вскинул брови.

— Не понял? Кто;то здесь с кем;то хочет заниматься сексом?

Яник закатил глаза.

— Не тупи, Гриш, — устало сказал он. — Секс и любовь — не одно и то же. А треугольник здесь не про постель. Он про напряжение. Про то, что между нами сейчас искрит. И именно из этой искры мы можем что;то выжечь. Что;то настоящее.

Гриша откинулся на спинку стула, провёл ладонью по лицу, будто стирая усталость.

— Ладно, — пробормотал он. — Допустим. Но всё равно: почему ты здесь?

— Потому что я должен быть здесь, — просто ответил Яник. — С Соней. Сейчас. В этой точке. Как будто весь мой путь вёл к этому разговору.

Гриша перевёл взгляд на Соню.

— А кому принадлежит эта яхта? — спросил он. — И почему мы здесь? Почему не в кафе, не в подвале, не в моём гараже?

Соня откинулась на стуле, сложила руки на коленях.

— Владелец — крупный международный инвестор, — сказала она спокойно. — Я работала у него несколько лет назад. В службе эскорта. И мы… подружились. Настолько, что он разрешил мне пользоваться яхтой и всем оборудованием, которое здесь установлено, когда его нет.

Гриша прищурился.

— В какой мере ты можешь здесь распоряжаться? — спросил он, уже не как муж, не как друг, а как человек, привыкший искать границы.

— Я не могу вывести яхту в море, — честно ответила Соня. — Но пока сюда не прибыл владелец, я могу распоряжаться здесь как полноправная хозяйка.

Гриша хмыкнул, в глазах мелькнула ирония.

— То есть ты можешь приказать даже сменить флаг на мачте?

Соня чуть улыбнулась.

— Мы это отдельно не обговаривали, — призналась она. — Но думаю, для владельца это вопрос технический. Не принципиальный.

— А я думаю, ты ошибаешься, — резко сказал Гриша. — Охранник только что гарантировал безопасность моей жены, только если на мачте останется российский флаг. Понимаешь? Пока там российский флаг — мы на российской территории. Поднимем другой — и палуба этой яхты станет территорией другого государства. Даже если мы стоим в российских водах.

Яник посмотрел на него с укоризной.

— Гриша, ты опять спотыкаешься о логику, — тихо сказал он. — Ты спросил Соню, может ли она спустить флаг. Может. А безопасность — это уже другой вопрос, другая система. Не смешивай.

Гриша медленно выдохнул, будто сбрасывая раздражение.

— Ты, наверное, прав, — признал он. — У меня и правда бывают проблемы с формальной логикой. Я привык работать с другой — с той, что видит целое, а не части. Аристотель был велик, но мир с тех пор стал сложнее. И если мы будем мерить его старыми линейками, мы не увидим того, что прямо перед глазами.

Он помолчал, потом добавил тише:

— Но я заговорил о флаге не ради спора. Палуба корабля — это отдельная территория. И то, под каким флагом мы говорим, меняет саму суть разговора.

Соня смотрела на него, чуть склонив голову, будто слушала не слова, а то, что пряталось между ними.

— Можешь не продолжать, Гриша, — мягко сказала она. — Международное морское право я знаю не хуже тебя. И да, я понимаю, что тебе удобнее обсуждать наш эксперимент не под российским флагом.

На её лице появилась широкая улыбка — лёгкая, дерзкая.

— Так какой флаг ты хочешь видеть на мачте в это время суток?

Гриша неожиданно улыбнулся в ответ — не весело, а с каким;то внутренним облегчением, будто наконец нашёл точку опоры.

— А можно поднять флаг не державы, а российской политической партии? Не зарегистрированной Минюстом РФ?

Соня на секунду задумалась. Улыбка медленно сползла с её лица, но в глазах вспыхнул азарт.

— Думаю, можно, — сказала она решительно. — Но ненадолго. Пара часов — и вернём всё как было. Иначе действительно могут возникнуть проблемы.

Теперь улыбнулся Гриша — широко, почти озорно.

— Тогда я устрою вам небольшой стриптиз, — сказал он и, не дожидаясь реакции, снял куртку, потом толстую морскую тельняшку.

Под ней оказалось не тело, измученное годами и холодом, а чёрный флаг, туго обмотанный вокруг груди.

Он положил его на стол, неторопливо оделся, сел обратно на стул.

— Этот флаг я купил на часть денег, которые взял у мэра Ефремова, Сергея Балтабаева, — начал он спокойно, будто рассказывал не историю, а читал протокол. — Мне нужно было финансирование для поездки в Киев 11 апреля 2014 года. Мэру я сказал, что еду в Харьков — там тоже тогда пытались перехватить власть. Чтобы обойти запрет на въезд российским журналистам, я через старые связи в посольстве ФРГ получил документы внештатного сотрудника журнала «Германия».

Он сделал паузу, посмотрел на Яника и Соню — прямо, без оправданий.

— Когда я вернулся, на сэкономленные деньги заказал в интернете два флага: зелёный и чёрный. Зелёный не сохранился. Его забрала охрана глюкозно;паточного комбината «Каргилл» — туда должен был приехать американский посол, а Лига граждан Ефремова устроила демонстрацию против загрязнения окружающей среды. При разгоне флаг и пропал.

Он коснулся чёрного полотнища кончиками пальцев.

— А этот — флаг Тульской региональной организации Пиратской партии России. На нём нет черепа с костями — пиратство преследуется по закону. Вместо этого — парус. Эмблема пиратского интернационала. Парус окрашен в цвета российского флага, а обратная сторона — просто чёрная. Как квадрат Малевича.

Его голос стал тише, но твёрже.

— Члены пиратских партий верят в информационный анархизм. Если одним словом — в интуитивизм. Чёрный цвет — цвет тех, кто не признаёт над собой чужой власти. Кто хочет решать всё сообща, без чиновников и депутатов.

В каюте повисла тишина — не пустая, а наполненная смыслом, который каждый из них слышал по;своему.

Соня встала, взяла флаг, подошла к двери, нажала кнопку. В каюту снова вошёл бодигард.

— Передайте капитану моё распоряжение, — сказала она чётко, протягивая флаг. — Спустить российский флаг и на сто двадцать минут поднять вместо него этот. В честь нашего гостя. Доложите, что наш гость — координатор регионального штаба Тульского областного отделения Пиратской партии России. Партия не зарегистрирована Минюстом, но и не признана иностранным агентом.

Охранник кивнул, принял флаг, вышел, закрыв за собой дверь.

Соня вернулась к столу, села, на секунду прикрыла глаза, собираясь с мыслями.

— Среди тех, чьи услуги я оказывала в эскорте, были и крупные инвесторы, — сказала она, открывая глаза. — В том числе те, кто вкладывал деньги в Большой адронный коллайдер в Церне. И некоторые физики, работавшие там, тоже… пользовались моими услугами. С некоторыми я подружилась. Они любили говорить с гуманитарием о философии. Один из них подарил мне этот прибор.

Она встала, подошла к шкафу, достала оттуда тяжёлый шлем — похожий на космический, но с тонкими проводами и странными линзами. Положила его на стол.

— Он работает по принципу томографа, — объяснила она. — Только сканирует не только сигналы мозга, но и транслирует их в ноосферу — в информационное поле планеты. А те, кто умеет настраиваться, могут получать оттуда ответы прямо в сознание.

Её голос стал чуть глуше, будто она сама начинала верить в то, что говорит.

— На форуме вы уже видели, на что я способна. Яник даже думал, что под ником Соня пишет искусственный интеллект. Но это была я. И сейчас, втроём — я с этим шлемом, Ян с каббалой, а ты, Гриша, с молитвами, — мы сможем вытащить из ноосферы что;то большее. Что;то, что станет основой эксперимента.

Яник и Гриша молча кивнули. Слова были не нужны.

Яник достал толстый блокнот, начал чертить на странице сложные схемы — линии сплетались в узлы, узлы превращались в символы.

Гриша закатал правый рукав тельняшки, обнажив запястье с браслетом, на котором крошечными иконками мерцали лики святых.

Соня открыла ноутбук, надела шлем, пальцы забегали по клавишам.

И тогда Гриша заговорил — тихо, ровно, будто не молился, а настраивал внутренний компас:

— Господи, помилуй. Господи, помилуй. Господи, помилуй. Отче Сергие, Отче Серафиме, молите Бога о нас.

Экран ноутбука вспыхнул. И на нём, строка за строкой, начал появляться текст — чужой, холодный, точный, как приговор и как откровение одновременно:

1). Фрактальная геометрия, придуманная математиками, наиболее близко подошла к описанию метавселенной как саморазвивающейся негэнтропийной системы (НЭС), в виде фрактальной структуры ХОЛАРХИЙ нескольких уровней.
2). Уровни холархий «голографической вселенной» (метафрактала или гиперкуба) можно обозначить этикетками «метавиртуальность» (МВрт), как минимум четырёх уровней: МВрт;1, МВрт;2, МВрт;3, МВрт;4…
3). Эти уровни обозначают ФУНКЦИОНАЛЬНЫЕ проявления метафрактала (голографической вселенной или Симулятора Творца), которые можно изобразить, по аналогии с компьютером, в виде:
«материнской платы и процессора» (МВрт;1, «сервера» Брахмы),
«жёсткого диска» (МВрт;2, Логоса),
«видеокарты» (МВрт;3, Глобального предиктора),
«монитора» (МВрт;4, физического мира, включая сознание людей;юнитов).
4). Между этими уровнями «голографической вселенной» (как НЭС) существуют переходы: сверху вниз (управляющие команды) и снизу вверх (обратная связь).
Как и во всех саморегулирующихся негэнтропийных системах.
5). Управляющие команды (сверху вниз) следует обозначить терминами:
«транзит;1» (МВрт;1 ; МВрт;2),
«транзит;2» (МВрт;2 ; МВрт;3),
«транзит;3» (МВрт;3 ; МВрт;4)…
6). Потоки «обратной связи» (снизу вверх) следует обозначить термином СР СЭВ (саморегуляция системы эниосферных взаимодействий), тоже по трём уровням: МВрт;4 ; Тр;3, Тр;2, Тр;1…
Эта система связана с СОЗНАНИЕМ человека (МВрт;4) как подсистемы «метафрактала» (голографической вселенной)…
Это важный и принципиальный момент.
7). В голове человека имеется (потенциально) аналог «модема» для подключения к метафракталу Симулятора Творца (голографической вселенной) по уровням (холархиям) Тр;3, Тр;2, Тр;1…
Активация (уровней аналога этого «модема») отражает ДУХОВНЫЙ РОСТ людей. Этот ДУХОВНЫЙ РОСТ можно описать в терминах индийских варн, как «подъём по лестнице варновой психотипологии»…
8). У шудр и вайшей «модем» НЕ активирован, поэтому они «коннектятся» с нижними уровнями «метафрактала», обозначаемыми терминами коллективное бессознательное (хард МВрт;4) и общественное сознание (софт МВрт;4)…
9). Психотипологические кшатрии «коннектятся» (в смысле улавливания нисходящих потоков Тр;3 и соответствующих «восходящих потоков» СР СЭВ) с уровнем коллективного сверхсознательного (МВрт;3, метаэгрегорами Глобального предиктора).
Это определяющее свойство. Кто умеет «коннектится», тот и кшатрий…
10). Психотипологические брахманы «коннектятся» (в смысле улавливания нисходящих потоков Тр;2 и соответствующих «восходящих потоков» СР СЭВ) с уровнем надсистемного сверхсознательного (МВрт;2, Логосом, софт;программой Симулятора Творца — автономного «ствола» в гиперфрактале метавселенной).
Это определяющее свойство. Кто умет «коннектится» по этому уровню, тот и брахман…
11). Далее следует ввести термин флайерс. Это существа, находящиеся в этой лестнице выше брахманов. Психотипологические флайерс.

Соня перестала печатать. Экран будто застыл, удерживая эти строки, словно они были не буквами, а отпечатками иного мира. Она сняла шлем — медленно, будто сбрасывала с себя чужую тяжесть, — и откинулась на спинку стула. Лицо её было бледным, по вискам стекали тонкие струйки пота, а в глазах читалась такая усталость, будто она только что пробежала марафон сквозь чужие сны.

— Гриша, — выдохнула она, голос прозвучал непривычно хрипло, — я вижу, Ян тоже изрядно вымотался за эти минуты.

Яник и правда сидел, закрыв глаза и откинувшись на спинку стула; пальцы, ещё недавно уверенно выводившие каббалистические знаки, теперь безвольно лежали на страницах блокнота. Он не спал — просто давал себе секунду, чтобы вернуть ощущение собственного тела.

— Подойди к двери, нажми там на кнопку, — продолжила Соня, — и попроси бодигарда принести нам три чашки чёрного кофе. Покрепче. И пусть не торопится. Нам сейчас торопиться некуда.

Гриша поднялся — движения были чуть замедленными, как у человека, который только что вынырнул из глубокого сна и ещё не до конца верит, что снова на суше. Он нажал кнопку у двери. Через несколько секунд в проёме появился тот же невозмутимый бодигард.

— Кофе, — коротко сказал Гриша. — Три чашки. Чёрный, крепкий. И… спасибо.

Охранник едва заметно кивнул — не столько в знак согласия, сколько в подтверждение того, что услышал, — и исчез в полумраке коридора.

Когда дверь за ним закрылась, в каюте повисла тишина — не пустая, а густая, насыщенная тем, что только что произошло. Гриша вернулся к столу, сел, посмотрел на строки на экране, потом перевёл взгляд на Соню и Яника.

— Это… — начал он, подбирая слово, которое смогло бы удержать эту реальность и не дать ей рассыпаться, — это было настоящее? Или мы просто втроём сошли с ума и теперь видим один и тот же бред?

Яник открыл глаза, усмехнулся — криво, устало.

— Если это бред, — проговорил он, — то у него слишком чёткая структура. Слишком много внутренней логики. Такое не выдумывают на троих за десять минут.

Соня провела ладонью по лицу, словно стирая остатки напряжения.

— Это не мы, — тихо сказала она. — Это… отклик. Ноосфера не говорит человеческим языком. Она даёт структуру, а мы облекаем её в слова. В привычные категории. Варны, холархии, транзиты… Мы пытаемся уложить бесконечность в коробки, которые умеем открывать.

Гриша коснулся браслета с иконками, будто проверяя, на месте ли он, не стёрся ли вместе с остальным привычным миром.

— Значит, получается, — медленно произнёс он, — что всё, что мы считаем свободой воли, — это просто… настройка «модема»? Кто-то ловит один уровень, кто-то — другой. А кто-то вообще не ловит ничего, кроме коллективного шума?

— Именно, — кивнула Соня. — И самое страшное, что большинство людей даже не подозревают, что у них есть этот «модем». Они думают, что слышат только себя. А на самом деле — эхо чужих программ. Самсарных эгрегоров, как тут сказано.

Яник вдруг резко выпрямился, будто что-то вспомнил.

— А демиурги, — сказал он, глядя на экран. — Те, кто создаёт «стволы» параллельных миров… Если эта система верна, то они не просто «выше». Они… вне. Они не ловят сигналы — они их задают.

Соня помолчала, потом покачала головой.

— Не знаю, — призналась она. — Здесь написано: «практический потолок». Дальше — уже не эксперимент. Дальше — вера. Или безумие.

В этот момент дверь снова приоткрылась, и бодигард вошёл с подносом. На нём стояли три тяжёлые керамические чашки, от которых поднимался густой пар. Он бесшумно расставил их на столе, снова кивнул и вышел, закрыв за собой дверь.

Гриша взял чашку, подержал в ладонях, чувствуя, как тепло медленно пробирается сквозь кожу к остывшим изнутри костям.

— Знаешь, — сказал он, обращаясь к Соне, но глядя куда-то в сторону, мимо неё, — когда я ехал в Киев в 2014;м, я думал, что меняю историю. Что делаю что-то важное. А теперь мне кажется, что я просто… искал свой уровень сигнала. Пытался поймать ту волну, которая звучит не для всех.

Соня взяла свою чашку, сделала маленький глоток, поморщилась от горечи — и вдруг улыбнулась. Впервые за всё время — по-настоящему, без напряжения.

— Мы все так делаем, Гриша, — сказала она. — Каждый по-своему. Кто-то с флагом, кто-то с каббалой, кто-то со шлемом, который ему подарил физик из Церна. А кто-то просто с молитвой. Главное, что мы не сдаёмся. Не соглашаемся быть только шудрами, которые слышат только шум.

Яник наконец взял свою чашку, поднял её, будто собираясь произнести тост.

— За тех, кто ищет свой сигнал, — тихо сказал он.

Гриша и Соня подняли свои чашки. Их края тихо звякнули — не торжественно, а по-домашнему, как будто в этой каюте на качающейся яхте они вдруг стали не участниками эксперимента, а просто людьми, которые держатся друг за друга посреди шторма.

Они выпили. Кофе был горький, обжигающий, но именно такой, какой нужен, чтобы снова почувствовать себя живыми.

А на экране ноутбука строки оставались неподвижными — как застывшее откровение, которое ещё предстояло понять.